Незабудки. Первый снег. Книга первая

Серые куртки, длинные, ниже колен, из какой-то гладкой материи, которая не мокнет. Серые штаны, высокие ботинки на толстой подошве. Капюшоны откинуты. На левом плече у каждого нашивка: серый щит, на нём белый журавль, под ним буквы и цифры. У всех короткие автоматы на ремнях, у некоторых ещё что-то на поясе — чёрные цилиндры, о которых я ничего не знала. Лица у всех чистые. Ни одной строчки. И на шеях, на руках, на висках, там, где видна кожа, тоже ничего. Люди из Купола не пишут себя. Им не нужно.

Зато у каждого на правом виске под кожей поблёскивал маленький металлический кружок размером с ноготь. Как монетка, вросшая в голову.

«Запись». Так их называют.

Впереди шёл высокий мужчина лет тридцати пяти, с тяжёлой квадратной челюстью и бритой головой. Глаза у него были светлые, очень светлые, почти белые, как у старой собаки, и смотрел он ими так, будто прикидывал, сколько каждый из нас стоит. На его нашивке под журавлём было три белые полосы.

Он остановился перед старостой Ерёминым, и Ерёмин, огромный, бородатый Ерёмин, который один поднимает лодку, снял шапку и поклонился.

— Посёлок Подкаменка, — сказал бритый. Голос у него был негромкий, но слышно было каждое слово. — Старший сборщик Кирилл Шмаков. Борт «Стерх-2», Ангарское направление. Прибыли за десятиной согласно Уложению о Беспамятных территориях. Книги готовы?

— Готовы, — сказал Ерёмин.

— Пушнина?

— Готова.

— Список детей без записей?

Ерёмин помолчал.

— Нету таких, — сказал он. — Все записаны.

— Посмотрим, — сказал Шмаков.

* * *

Дальше было как каждый год. Я видела это шестнадцать раз — с тех пор, как себя помню. Все остальные в посёлке видели это один раз — в прошлом году. Каждый год для них первый.

Двое Сборщиков ушли в Книжную избу и вынесли оттуда Книги. Все двенадцать. Сложили их на расстеленный брезент. Один сел и стал листать — быстро, внимательно, по-деловому. Не читал, как читает Устинья, водя пальцем, а будто фотографировал глазами страницу за страницей. Иногда останавливался, наводил на страницу маленькую чёрную коробочку, та щёлкала. Устинья стояла рядом и смотрела на это с таким лицом, будто в её доме чужие люди перебирают её бельё.

Другие считали шкурки. Соболь, белка, горностай, лиса. Рыбу. Золотой песок, который наши намыли за лето на Тасеевском ручье, — его взвесили на маленьких весах. Записывали. Что-то тыкали пальцами в светящиеся плоские дощечки. Планшеты. Я знала это слово. Мама рассказывала.

А потом Шмаков сказал:

— Детей до четырнадцати лет — вперёд. По одному. С родителями.

И из задних рядов опять заплакала женщина, и опять её одёрнули.

Детей построили в ряд. Их было тридцать семь. Сёма стоял между двойняшками Кутузовых и Нюркой Брусницыной, и я стояла у него за спиной, положив руку ему на плечо. Его плечо мелко дрожало под моей ладонью.

Вдоль ряда пошёл человек в такой же серой куртке, как остальные, но с другой нашивкой — с красным крестом под журавлём. Медик. В руке у него была штука, похожая на толстую чёрную ручку с маленьким окошком. Он подходил к каждому ребёнку, читал его руки, потом прижимал эту ручку к шее под ухом, и она тихонько пищала, а в окошке загорались цифры. Медик смотрел на цифры и называл их вслух, а второй Сборщик, который шёл за ним, записывал в планшет.

— Кутузов Андрей, девять лет. Записи есть. Норма.

— Кутузов Илья, девять лет. Записи есть. Норма.

Медик встал перед Сёмой. Он был немолодой, с усталым лицом в мелких морщинах, с мешками под глазами. Он взял Сёмину руку, перевернул, прочитал.

— Ковалёв Семён. — Посмотрел на меня. — Сестра?

— Да.

— Родители?

— Мама ушла. Три года назад.

— Пустая?

— Да.

Медик кивнул без всякого выражения и прижал ручку к Сёминой шее. Она запищала.

Потом пищать перестала, а медик всё смотрел в окошко.

Потом он снова прижал её к шее. Подержал подольше.

Потом поднял голову и сказал — не мне, а тому, кто записывал, — коротко и буднично:

— Порок. Межпредсердный, по всей видимости. Сатурация девяносто один. Он кашляет?

Последнее уже мне.

— Кашляет, — сказала я. У меня вдруг пересохло во рту. — Немножко.

— Немножко, — повторил медик без всякого выражения. — Ну, это ненадолго.

И кивнул тому, что записывал:

— В медицинский список.

* * *

Я думала об этом потом много раз — как я могла бы поступить. Что могла сделать. Выхватить Сёму и побежать к лесу? До изгороди тридцать шагов, и у каждого Сборщика автомат. Закричать? Кинуться на медика? Попросить?

Я попросила.

— Подождите, — сказала я. Я даже не узнала свой голос. — Подождите, пожалуйста. У него есть записи. Он записан. Он не сирота. У него есть я.

— Медицинский список, — сказал медик, уже глядя на следующего ребёнка, на Нюрку Брусницыну, — не про записи. Это ради его же блага, девушка. У вас здесь его лечить нечем. Сколько, по-вашему, он проживёт?

— Пахомыч сказал — год. Может, два.

— Ваш Пахомыч оптимист, — сказал медик. — В Куполе ему сделают операцию.

— А потом? — спросила я. — Потом вернут?

Медик на секунду замолчал. Потом сказал, не глядя на меня:

— Потом он будет жить. Разве не это главное?

И пошёл дальше вдоль ряда.

Ко мне подошли двое Сборщиков. Один взял Сёму за плечо, легко, почти ласково. Сёма поднял на меня глаза. В них не было страха. Было удивление и что-то вроде вопроса.

— Вета? — сказал он.

— Не бойся, — сказала я. — Не бойся, Сёмка. Тебя будут лечить. Тебе зашьют сердце.

Я шагнула за ним, и мне в грудь упёрлась ладонь в серой перчатке. Твёрдо, как бревно.

— Стоять, — сказал Сборщик. Молодой, с курносым веснушчатым лицом. Ему было, наверное, лет двадцать.

Я посмотрела на его руку у себя на груди. Потом на его лицо. Я прикидывала. Я прикидывала совершенно спокойно и холодно, как прикидываю расстояние до глухаря: нож у меня за голенищем, и, если я выхвачу его, курносый успеет только моргнуть. А потом в меня выстрелят четверо других. А потом Сёма останется на «Стерхе» один. Без меня. Навсегда.

Сзади меня кто-то схватил за плечи. Сильно, с двух сторон. Я рванулась.

— Ветка, — сказала Устинья мне в ухо. — Ветка. Не надо. Не сейчас.

Откуда она так быстро успела? Она же стояла у Книг.

Двое держали меня: Устинья и Пахомыч. Устинья, маленькая, сухая, вцепилась так, что я чувствовала её пальцы сквозь куртку. Я могла бы вырваться. Я сильнее их обоих. Но я не вырывалась. Я стояла и смотрела, как Сёму ведут к трапу.

На полпути он обернулся. Посмотрел на меня через головы. Потом повернулся к Сборщику, который его вёл, и что-то спросил.

Я не слышала, что. Но я видела, как шевелились его губы, и я умею читать по губам — мама учила, ещё давно, на случай, если придётся молчать.

«А она мне кто?»

Сборщик посмотрел на Сёмину руку и ответил. Сёма кивнул, будто что-то понял. И пошёл дальше.

* * *

Медицинский список в тот год был из троих: Сёма, Петька Зуев, у которого с весны гнила нога, и годовалая Варя Сенькиных, у которой были судороги. В список детей без записей не попал никто. Ерёмин не соврал. Устинья всех записала.

Но, если честно, я этого уже почти не видела. Я стояла на пустыре как деревянная, Устинья всё ещё держала меня за рукав, а я смотрела на «Стерх». На трап. На то место у трапа, где Сёму передали из рук в руки другому Сборщику, который стоял там с планшетом и отмечал прибывших.

Тот, второй, стоял к нам вполоборота. Высокий. Капюшон откинут. Тёмные волосы, коротко стриженные. Худое лицо с резкими скулами. Над левой бровью — шрам, неровный, бледный, будто кто-то зашивал рану толстой ниткой, неумело и наспех.

Кто-то и зашивал. Я.

Он поднял голову от планшета и окинул взглядом пустырь, толпу, Книжную избу, весь посёлок — быстро, профессионально, как Сборщик, который прикидывает, кто из этой толпы может доставить неприятности. Его взгляд прошёл по мне. Не остановился. Не зацепился. Скользнул и ушёл дальше.

Как по пню. Как по забору. Как по незнакомке.

* * *

Его звали Яр. Это я знала, потому что сама прочитала ему его имя.

Два года назад, в ноябре, я нашла его в Лосином ключе, в том самом распадке, где позавчера подстрелила глухаря. Он лежал лицом в ручье, и вода вокруг его головы была розовой. Куртка серая, разорванная на плече. Из спины чуть ниже лопатки торчал обломок костяного наконечника — такими бьют Пустые. Они ничего не помнят, но руки у них помнят, как делать гарпуны. Я его вытащила. Он был без сознания. Он был тяжёлый, раза в два тяжелее меня, и я тащила его волоком на лапнике до старого зимовья на Тасеевском ручье четыре часа. Стерх в тот год уже ушёл. Его бросили. Подумали, наверное, что он мёртв.

Над бровью у него была рана до кости, и я зашивала её суровой ниткой из Устиньиной корзины, при лучине, а он стонал и пытался меня оттолкнуть. На плече его куртки была нашивка — серый щит, журавль и буквы: «ВОЛЫНСКИЙ Я. А-17». Я сорвала её и спрятала. Куртку сожгла.

Через три дня выпал снег.

Когда он очнулся, он не помнил ничего. Совсем ничего — ни года, ни двух, ни всей жизни. Иней не всегда забирает только год. Иногда — всё. Но Пустым он не стал. Он говорил. Он понимал. Он просто был пустым внутри, как новая береста, и смотрел на меня с соломенного тюфяка в зимовье огромными тёмными глазами и спрашивал: «Кто я?»

Я сказала: «Тебя зовут Яр». Это было единственное, что я про него знала.

Он прожил у нас всю ту зиму. Сначала в зимовье, потом, когда начались морозы, я привела его в посёлок и сказала, что нашла его в лесу, что он пришлый, без памяти, без записей. Такое бывает: иногда кто-то выходит из тайги — уцелевший с какой-нибудь заимки, где все провалились. Его приняли. Ерёмин дал ему работу. Устинья записала его в Книгу.

И вот это — то, что она записала, — я потом вырезала. Потому что она записала всё честно, как пишет всегда: «Яр, пришлый. Нашла Вета Ковалёва в Лосином ключе. Был ранен. Куртка серая, со знаком». Сборщики читают Книги. Если бы они прочли, что посёлок всю зиму прятал их человека, — не знаю, что бы они сделали. Я не хотела узнавать.

Его забрали в апреле. Прилетела вертушка — та самая маленькая, с кормы «Стерха», только «Стерха» не было, она прилетела одна, откуда-то с юга. Они знали, где его искать. У него в виске была «запись», и, как потом сказал Пахомыч, она, наверное, всю зиму звала своих, только сигнал не доходил, пока не сошёл снег. Они сели на пустыре — на этом самом пустыре, — и из вертушки вышли трое и ещё один, седой, в длинном чёрном пальто, не в сером. Седой посмотрел на Яра. Яр посмотрел на седого. Седой сказал: «Ярослав». Яр не узнал его. Седой сказал: «Ничего. Это поправимо».

Они его увели. Он не сопротивлялся — он вообще ничего не понимал. Только у самой вертушки обернулся и нашёл меня глазами в толпе. И держал этот взгляд, пока за ним не закрылась дверь.

Через полгода выпал снег, и вся Подкаменка забыла, что жил у нас такой человек.

Кроме меня.

И вот он стоит у трапа «Стерха» с планшетом в руке, с моим шрамом над бровью, и смотрит сквозь меня.

Он не забыл меня от инея. В Куполе не забывают. Купол — это место, где ничего не забывают.

Ему просто это стёрли. Седой сказал: «Это поправимо». И поправил.

* * *

— Ветка, — сказала Устинья. — Ветка, ты белая вся. Сядь.

Я не села.

Потому что Шмаков в эту минуту поднялся на перевёрнутый ящик посреди пустыря, и все, кто ещё перешёптывался, замолчали.

— Жители Подкаменки, — сказал Шмаков. — Слушать внимательно. Повторять не буду. Обращение Совета Летописи ко всем Беспамятным территориям.

Он достал из-за пазухи не планшет, а лист бумаги. Настоящей, белой, плотной бумаги — я такую видела раза три в жизни, — и стал читать, ровно, без всякого выражения, как читают Уложение.

— «Державы Тёплых Городов граждане и жители Беспамятных территорий. В знак заботы Государя Памяти о народе и в ознаменование сорокового года Великой Оттепели Совет Летописи объявляет Перегон».

По толпе прокатился звук — не слово, а будто все разом выдохнули.

Я знала, что такое Перегон. Мама рассказывала. Перегон устраивают не каждый год, а раз в несколько лет, в какие-то особенные годы, и в последний раз это было, когда мне было семь. Из Подкаменки тогда послали Гришу Сенькина. Он не вернулся. Никто не возвращается. Но и это не новость: из Купола не возвращаются вообще.

— «От каждого посёлка, — читал Шмаков, — выставляется один участник в возрасте от шестнадцати до девятнадцати полных лет, здоровый телом и духом. Участники собираются в Красноярске и проходят путь до ворот Новосибирского Купола своими силами, вдоль старой Транссибирской магистрали. Срок прохождения — до первого снега. Участник, достигший ворот прежде первого снега, получает полное гражданство Державы, право жить в Тёплом городе, запись и защиту от инея. Право это распространяется также на одного родственника участника по его выбору, где бы тот ни находился».

Он опустил лист.

— Где бы тот ни находился, — повторил он, будто это было главное. Может быть, это и было главное. — Участника посёлок выбирает сам. Сегодня до заката. Утром «Стерх» уходит, участник уходит с ним. Если участника не будет, Подкаменка платит двойную десятину в этот год и в следующий. Вопросы?

Вопросов не было. Двойная десятина — это голодная зима. Это значит, что умрут старики и половина младенцев.

Шмаков сошёл с ящика и пошёл к трапу. А я стояла и смотрела ему вслед, и в голове у меня крутились слова, как камушки в глухарином зобу, перетирая всё остальное:

Где бы тот ни находился.

Одного родственника по его выбору.

До первого снега.

Я подняла голову и посмотрела на северо-запад, за реку, за сопки. Там, над Тунгусским кряжем, висела длинная серая полоса. Вчера вечером она была лиловой. Сегодня она стала шире.

Шестьсот километров. Может быть, две недели. Может быть, меньше.

Я опустила глаза и посмотрела на «Стерх». Там, у трапа, Ярослав Волынский, сборщик с номером А-17, закрыл свой планшет, повернулся и пошёл по трапу на борт, не оглядываясь.

В этот раз он не обернулся.

— Устинья, — сказала я. — Отпусти меня.

Она, оказывается, всё ещё держала меня за рукав. Она посмотрела мне в лицо. Не знаю, что она там увидела, но пальцы её медленно разжались.

— Ох, Ветка, — сказала она тихо. — Ох, девочка.

Она поняла. Она всегда всё понимает. Даже то, чего не помнит.

Глава 3. Третья строчка

Сход собрался у Ерёмина, когда солнце коснулось сопок на том берегу.

Изба у старосты самая большая в посёлке, с горницей, где стоит длинный стол на двадцать человек. За столом сидели те, кому положено решать: сам Ерёмин, его жена Матрёна, Устинья, Пахомыч, дядя Фёдор Брусницын, Сенька Кутузов, ещё пятеро старших. А вдоль стен, на лавках и прямо на полу, сидели и стояли все остальные — кто поместился. Пахло мокрой шерстью, табаком и страхом. Печь не топили, но всё равно было душно.

Я стояла у двери. Меня никто не звал. Мне семнадцать, и голоса на сходе у меня нет.

— Значит, так, — сказал Ерёмин и положил на стол свои огромные ладони. Они у него как лопаты, исписанные синими буквами до самых ногтей. — Кого посылать, решаем сейчас. Двойную десятину нам не потянуть. Это все понимают?

Все понимали.

— Шестнадцать — девятнадцать, — сказал Ерёмин. — Таких у нас одиннадцать душ. Я их всех в уме перебрал. Мой Митька в том числе. — Он помолчал. — И я вам так скажу. Это не Перегон. Это, прости господи, смерть с бантиком. Гришу Сенькина помните?

Никто не помнил. Это было десять лет назад, десять снегов. Но Устинья, не дожидаясь, открыла Книгу, которую принесла с собой, и прочла: «Сенькин Григорий, 18 лет, ушёл на Перегон со Стерхом 23 октября. Не вернулся. Вестей нет». Больше там ничего не было.

— Вот, — сказал Ерёмин. — И вестей нет. И не будет. Кто бы ни пошёл — для посёлка он, считай, помер. Значит, решать надо по совести. Кого не жалко — грех так говорить, но я скажу. Кого не жалко.

В горнице стало совсем тихо.

— Пашка Зуев, — сказал Сенька Кутузов.

Головы повернулись к печи. Пашка Зуев сидел там на корточках, прислонившись к холодному боку печи, — длинный, тощий, с давно не стриженными сальными волосами и с синяком под глазом. Ему девятнадцать. Он ворует. Он ворует с тех пор, как я себя помню, — у всех, по мелочи: сети, соль, рыбу из коптильни, а в прошлом году вскрыл чужой погреб и выпил полбочонка браги. Ему каждую зиму пишут на руку «Не воровать», и каждую весну он читает это, ухмыляется и опять ворует. У него нет отца, а мать спилась и провалилась два года назад. Из родных у Пашки только младший брат Петька. Тот самый Петька, у которого гнила нога и которого сегодня утром увели на «Стерх» вместе с Сёмой.

Пашка поднял голову. Я думала, он будет орать. Он не орал.

— Я пойду, — сказал он хрипло.

Все переглянулись.

— Я сам хотел, — сказал Пашка. — Петька там. Я пойду. Дойду и заберу его. Одного родственника, так?

— Так, — сказал Ерёмин медленно. Он, кажется, не ожидал. — Ну. Ну что ж. Раз сам...

— Нет, — сказала я.

Все головы повернулись ко мне. Я отлепилась от двери и шагнула вперёд. Ноги были ватные, но голос, к счастью, не дрожал.

— Ковалёва, — сказал Ерёмин. — Тебя не спрашивали.

— Знаю. Я всё равно скажу. Пашка не дойдёт.

— Это ещё почему? — Пашка вскочил. Лицо у него пошло красными пятнами.

Я повернулась к нему. Мне было его жалко, правда. Мне было жалко его так, что щипало в носу. Но жалость — это не то, что спасает. Спасает расчёт. Этому меня тоже научила мама.

— Потому что ты в лесу ничего не умеешь, — сказала я. — Ты дальше Кривой сопки не ходил ни разу. Ты не можешь развести огонь под дождём. Ты не знаешь, как идёт по следу росомаха и что делать, если увидишь Пустых. Ты не умеешь стрелять. Ты в прошлом году заблудился в Лосином ключе, и тебя искали два дня.

— Он этого не помнит, — сказал кто-то.

— В Книге это есть, — сказала Устинья, не поднимая головы.

Пашка смотрел на меня, и у него дрожали губы.

— А ты, значит, умеешь, — сказал он.

— Я умею, — сказала я. — Я лучше всех в посёлке хожу по тайге. Это все знают. Спросите Ерёмина, кто приносит больше всех мяса. Спросите, кто нашёл в позапрошлом году Брусницынского телка, когда его утащил медведь. Кто ходит один до Тасеевского ручья и обратно за два дня. Если кто-то из Подкаменки может дойти до Купола — это я.

— У тебя тоже брата забрали, — сказал Пашка с ненавистью. — Ты за этим. Ты за своим. А я за своим, значит, не могу?

— Можешь, — сказала я. — Но не дойдёшь. И не будет ни моего, ни твоего.

Мы стояли посреди горницы друг против друга. Все молчали.

— Пашенька, — сказала вдруг Матрёна Ерёмина. Тихо, по-матерински. — Сядь, сынок.

И Пашка вдруг сел. Прямо на пол, где стоял. И закрыл лицо руками.

* * *

Голосовали по-старому — камешками. Белый камешек — за меня, чёрный — за Пашку. Мешок пошёл по кругу, от Ерёмина к Матрёне, от Матрёны к Устинье и дальше. Я не смотрела. Я стояла у двери, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони.

Белых было девять. Чёрных — два.

— Ковалёва Вета, — сказал Ерёмин тяжело. И посмотрел на меня из-под бровей. — Ты, девка, понимаешь, на что идёшь?

— Понимаю.

— Ни хрена ты не понимаешь, — сказал Ерёмин. Но не зло, а устало. — Ладно. Иди, собирайся. Утром на «Стерх». Матрёна, дай ей что надо в дорогу. Соль, сухари. Порох.

— Пороха у нас нет, — сказала Матрёна.

— Найди, — сказал Ерёмин.

* * *

Порох нашёлся. Шесть патронов к обрезу — из тайника самого Ерёмина, о котором, наверное, не знала даже Матрёна. Кроме этого мне дали: мешочек соли, мешок сухарей, вяленую рыбу, кусок сала, завёрнутый в тряпицу, огниво, жестяную кружку, моток лески с крючками, два одеяла из заячьих шкурок и Брусницынские непромокаемые бахилы, которые были велики мне на три размера. Митька Ерёмин принёс свой нож — хороший, с наборной рукоятью из бересты и лосиного рога, и сунул мне в руки, не глядя.

— Чтоб вернула, — сказал он и ушёл раньше, чем я успела ответить.

Я никому ничего не сказала о том, что никто оттуда не возвращается. Они и так знали.

Всё это я сложила в старый мамин рюкзак — брезентовый, линялый, с кожаными заплатами, который она привезла когда-то из Кодинска. Сверху приторочила одеяла, лук и колчан. Обрез — в чехол на бедро.

Потом я села на пол посреди пустой, тёмной избы и посидела немного, ни о чём не думая. На стене у печки висела Сёмина доска с рисунком. Река, наши мостки, «Стерх». Я сняла её, посмотрела ещё раз и повесила обратно.

Потом встала, надела куртку и пошла в лес.

* * *

До зимовья на Тасеевском ручье в темноте я дошла за полтора часа. Я знаю эту тропу наизусть — каждый корень, каждую яму. Ночь была ясная, холодная, с крупными звёздами, но на северо-западе звёзд не было — там их закрывала та самая полоса. Она шла поверх кряжа, как стена, ровная, тёмная. Сегодня она стала ещё ближе.

Зимовье стояло в ельнике на склоне, маленькое, полуземляное, крытое дёрном, с одной крохотной дверцей, в которую надо пролезать согнувшись. Внутри пахло мышами и старым дымом. Я зажгла огарок свечи, который взяла с собой, и посветила вокруг. Нары. Каменка в углу. Тюфяк из сена — тот самый.

На этом тюфяке он лежал два года назад с зашитой бровью и обломком гарпуна в спине, который я вырезала его же собственным ножом, пока он кричал. Здесь он открыл глаза и спросил: «Кто я?» Здесь мы просидели всю ту зиму, вечер за вечером, — сначала потому, что ему нельзя было двигаться, а потом потому, что мне не хотелось уходить. Здесь я учила его плести силки и разделывать зайца. А он учил меня...

Неважно, чему он меня учил.

Я встала на колени у каменки, вынула из основания нижний камень и сунула руку в тёмную щель между камнями и стеной.

Они были на месте. Завёрнутые в промасленную тряпку: лист бересты, свёрнутый трубочкой, и серая нашивка с белым журавлём.

Я развернула бересту и поднесла к свече. Устиньин острый почерк, похожий на следы птичьих лапок:

«Яр, пришлый. Нашла Вета Ковалёва в Лосином ключе, 3 нояб. Был ранен. Куртка серая, со знаком. Памяти нет совсем. Работает у Ерёмина. Тихий. Ходит с Ветой. — 15 дек.

Яр с Ветой на Ангаре смотрели ледоход. Ветка счастливая. — 19 апр.

Яра забрали. Вертушка. Седой в чёрном. Звали Ярославом. Ветка не плачет. Не к добру. — 27 апр.»

Это было всё. Три записи.

Последнюю я перечитала дважды. «Ветка не плачет. Не к добру». Устинья тогда, конечно, видела меня насквозь. Как всегда.

Я свернула бересту обратно, завернула вместе с нашивкой в тряпку и спрятала за пазуху. Ещё до рассвета, вернувшись домой, я распорола подкладку маминого рюкзака и зашила туда свёрток. Мелкими стежками, суровой ниткой.

Я сама не знала, зачем. Наверное, затем, что там, куда я шла, это было единственное доказательство того, что я ничего не придумала.

* * *

Когда я вернулась в посёлок, у моей двери на крыльце сидела Устинья.

Она сидела в темноте, закутанная в свои два платка, и курила трубку, которую не курила, по-моему, лет десять. Огонёк трубки то разгорался, то гас.

— Где была? — спросила она.

— В лесу.

— Ага. — Устинья вынула трубку изо рта. — Пошли. Руки покажешь.

— Зачем?

— Затем, что у тебя руки чистые, а ты едешь туда, где все будут их читать, — сказала Устинья. — Думаешь, в Красноярске на вас не посмотрят? Ещё как посмотрят. Девка из Беспамятья с двумя строчками, как у пятилетней, — это странно. Странное запоминают. А тебе, как я понимаю, лишний раз запоминаться не надо.

Я молчала.

— Не бойся, — сказала Устинья. — Я ничего не знаю. И знать не хочу. Я старая, Ветка, я могу провалиться в любую зиму, и, когда старики проваливаются, они иногда болтают всякое. Ничего мне не говори. Просто пошли.

* * *

В Книжной избе было холодно, как всегда. Устинья зажгла лучину, усадила меня к столу, засучила мне левый рукав до локтя и долго разглядывала мамину строчку. «Ты Вета». Буквы уже поплыли, стали голубыми и чуть расплывчатыми, — им одиннадцать лет. Рядом с ними мне всегда казалось, что мамин почерк похож на её голос: мягкий, с наклоном вперёд, будто она торопилась.

— Хорошо писала Анна, — сказала Устинья. — Ровно.

Она достала из своей корзины иглы, нитку, плошку с сажей на кедровом масле. Обмакнула иглу.

— Что писать? — спросила она.

Я думала об этом всю дорогу из зимовья. Что пишут себе перед Перегоном? Где искать воду. Как отличить следы Пустых. Кому верить. Никому, наверное. Мне не нужно было ничего из этого, я и так всё помнила. Но Устинья была права: руки должны выглядеть как руки.

— Напиши, что сама хочешь, — сказала я.

Устинья посмотрела на меня. Потом склонилась и стала колоть. Чуть ниже маминой строчки, на внутренней стороне предплечья, где кожа тоньше и больнее.