Моё приданое. Чужое проклятие

— Вечером покажу, как заслонка ходит. Здесь иначе, чем внизу.

Я поблагодарила и спросила о Дарене.

— Спал до шести. Лекарь уехал час назад. Велел лежать, есть понемногу и не греть сундуки.

Последнее она произнесла без особого выражения. Я взяла записку. На ней было указано, что нового приступа ночью не случилось, пульс по сравнению с предыдущим вечером ровнее, причина облегчения не установлена. Внизу — подпись и просьба не повторять капли чаще назначенного.

— Он знает о шёлке?

— Я рассказала. Господин Ровель тоже. Лекарь просил оставить вашу запись.

— Возьмите. Только я сначала сниму копию.

Эльза кивнула, но не ушла. Я поняла, что она чего-то ждёт.

— Что ещё?

— В девять в Мерен идёт верховой. Вы хотели отправить письма.

Я показала на стол.

— Здесь два. Норе Кель и Терену Валю. Надо вписать оплату дороги. Я не знаю, сколько у вас берут за посыльного.

— Этот едет за мукой. Письма довезёт без отдельной платы. Мастерица, если согласится, сможет приехать завтра с утренней повозкой из города. Сегодня уже поздно отправлять за ней экипаж: пока наш доедет, пока разыщет…

— Завтра достаточно. Лучше не торопить её на ночную дорогу.

Мне хотелось сказать совсем другое. Хотелось, чтобы Нора вошла прямо сейчас, сухо заметила, что я опять держу палочку слишком близко к концу, и взяла непонятный предмет в свои знакомые руки. Но между Ольховым Долом и её домом были двадцать четыре версты, а просьба ещё лежала незапечатанной.

— Как подписать? — спросила Эльза, беря конверты.

— Они подписаны.

— Здесь «Лиана Верес».

— Так Нора меня знает.

Управляющая посмотрела на меня, затем на письмо.

— Хорошо. Я скажу посыльному.

Она не стала выяснять, намерена ли я отказаться от новой фамилии. Я сама ещё этого не знала. Под ремесленными актами оставалось имя, под которым меня учили и принимали работу. Для одного утра этого было достаточно.

— Вы будете завтракать с господином? — спросила Эльза.

Я посмотрела на поднос: каша, яблоко, хлеб, чай. На этот раз настоящий.

— Он может встать?

— В малую гостиную. Лекарь разрешил. Вниз пока нет.

— Тогда отнесём туда.

Я стала поднимать поднос и тут же вспомнила о боку. Эльза молча забрала его. Это было неприятно, но спорить из-за каши после ночного разговора о праве на помощь казалось глупым.

Дарен сидел у окна малой гостиной. На коленях лежало одеяло; рядом на столике — стопка бумаг, которую явно принесли вопреки совету лекаря. Он поднял голову, когда я вошла, и сделал движение встать.

— Сидите, — сказала я. Потом поправилась: — Пожалуйста. Я не успею поймать вас второй раз.

— Я хотел подвинуть стул.

— Стул я справлюсь.

Он отпустил подлокотник. Я села напротив, Эльза поставила завтрак и ушла за второй чашкой.

Некоторое время мы ели. Дарен медленно разламывал хлеб, не глядя на бумаги. Я старалась не следить, сколько он проглотил; мне самой хватало людей, которым было известно, как я должна завтракать, одеваться и отвечать на предложение брака.

— Здесь рисунок лекаря, — сказал он наконец.

Сверху лежал лист с контуром человеческой груди. Рисунок был неумелым, зато знак выполнен тщательно. Я подвинула к нему ночную зарисовку.

На старом листе нижней линии действительно не было.

— Когда это сделано?

— Десять дней назад. Он подтвердил, что с тех пор при осмотрах новой линии не видел.

— Вчера утром осматривал?

— Нет. Вчера утром видел только я.

Я отметила это на своей копии. Дарен следил за пером.

— Вы мне не верите?

— Я отмечаю, кто что видел. Если рисунок сделан десять дней назад, он доказывает состояние десять дней назад. Ваши слова — состояние вчера утром. Это разные источники.

Он помолчал и подвинул лист ближе.

— Тогда подпишу.

— Достаточно, что вы сказали. Подпись пригодится поверенному, если он сочтёт нужным.

Мне не хотелось превращать каждое его слово в судебное показание. Но прежнее доверие, если оно успело зародиться за половиной пирога, ночью закончилось. Новое требовало времени, и я не умела назначить ему более короткий срок.

Дарен раскрыл папку.

— Здесь переписка о болезни. Два отказа, заключение, счета лекаря, рисунок из отцовских бумаг. Другие семейные документы хранятся внизу, в архиве. Когда придёт Терен, откроем при нём.

Я приняла папку. Было тяжело не проверить сразу, насколько она полна. Но по толщине бумаги честность не определишь.

— Вы обещали посмотреть вместе.

— После завтрака. Если не возражаете, сначала расскажу Эльзе, какие распоряжения можно отложить.

Он говорил так, будто просил у меня освобождения от работы. Я положила папку на соседний стул.

— Вам не нужно моё разрешение на хозяйство.

— После вчерашнего мне не хотелось опять оставлять вас ждать без объяснения.

Я не нашла, к чему придраться. И заметила, что ищу.

Эльза вернулась. Разговор занял меньше четверти часа: мост, мука, две смены у решётки, деньги на железные скобы. Дарен несколько раз спрашивал, кто это проверил. Управляющая отвечала именами, временем, количеством. Когда речь дошла до зимнего белья, она посмотрела на меня.

— Госпоже нужна рабочая комната. Восточная швейная подойдёт, но сейчас там запасные одеяла.

— Перенесите в северную кладовую, — сказал Дарен.

— Там сырость у наружной стены. Я поэтому их и убрала.

Он потёр переносицу.

— Да. Забыл.

— Мне не нужна вся комната, — сказала я. — Стол у окна и место для сухих образцов. Одеяла могут остаться.

Эльза покачала головой.

— Если вы будете резать или греть зачарованное, не могут. Ночью вы сами велели держать использованную нить отдельно.

Возразить было нечем. Я доела кашу и попросила сначала показать помещение.

Дарен взял с соседнего столика небольшой ключ.

— Это от письменного шкафа. Там чистая бумага, конверты, сургуч. Возьмите сколько нужно.

— Я запишу расход.

— Не обязательно каждую страницу.

— Мне обязательно. Иначе к концу недели я не буду знать, что принадлежит работе, а что дому.

Он протянул ключ без новых объяснений.

* * *

Швейная оказалась длинной узкой комнатой, разделённой высоким шкафом. Возле двух окон стоял хороший стол с широкими досками; одну доску покоробило, но середина оставалась ровной. На столе лежали одеяла, разложенные по цвету нашивок. Под ним — ящики со свечами и мешок чистой ветоши.

— Это не мусор, — сразу сказала Эльза, заметив мой взгляд. — На обтирку ламп и полировку. За него тоже платили.

— Я смотрю, не отсырело ли снизу.

— Нет. Здесь тепло держится дольше.

В комнате действительно было теплее, чем в коридоре. Печи я не увидела. Слева от шкафа висела узкая вышитая полоса, уходившая за деревянную планку. Я приняла её за край занавеси, пока не заметила, что ниже ткань переходит на стену.

— Прогревная? — спросила я.

— Старый домовой шов. Греет бельевую нишу и эту стену. В комнатах наверху такие тоже были, но большинство давно не работает.

Я подошла ближе. На светлой основе шли красноватые поперечные стежки, грубые, прочные. Под ними, у самого края, темнела крошечная розетка.

Восемь лепестков.

Я остановилась прежде, чем прикоснуться.

— Здесь работали недавно?

— В прошлом году чинили крепление. Сам шов не трогали. Что?

— Пока не знаю.

Эльза проследила мой взгляд.

— Он опасен?

Я заставила себя отойти на шаг. Восемь лепестков встречались на десятках родовых тканей. После одной бессонной ночи легко было увидеть сундук в каждом узоре.

— Я не могу сказать по рисунку. Нужны свет и сравнение. Не будем пока использовать эту комнату для опытов.

— Мы её даже не освободили.

— Тем лучше.

У двери кто-то кашлянул. Молодая девушка держала в руках стопку наволочек. Невысокая, с обветренными щеками и заколотой крест-накрест косой. Она смотрела на нас так, словно решала, куда девать бельё, если новая хозяйка уже заняла проход.

— Ставь пока на скамью, Марта, — сказала Эльза. — Потом занесём.

Девушка не поставила.

— Это сухие. Там скамья мокрая, на ней сапоги чистили.

Эльза вздохнула и отодвинула одеяла на столе. Марта уложила наволочки на освободившееся место, разгладила верхнюю ладонью.

— Вы здесь работаете? — спросила я.

— По белью, госпожа.

— Давно?

— Третий год.

Она смотрела прямо, но отвечала осторожно. Я подумала, что в девятнадцать лет тоже считала любой хозяйский вопрос началом нового поручения. Нередко так оно и было.

— Мне понадобится помощь с описью тканей. Только записать клейма, размеры и место. Вы умеете писать?

Марта кивнула.

— После белья смогу.

— Сколько у вас осталось белья?

— До вечера.

Эльза скрестила руки.

— Завтра тоже останется до вечера, если добавить ещё одну работу.

Я почувствовала знакомое раздражение: каждую простую просьбу здесь встречали препятствием. Затем посмотрела на стопку наволочек. Верхняя была заштопана тремя разными нитками. Кто-то сидел над ней вчера, пока я ехала под пледом и думала о будущей мастерской.

— Тогда не после, — сказала я. — Вместо части работы. И отдельно оплачено.

Марта быстро посмотрела на управляющую. Та не сказала ничего.

— На два часа сегодня, — продолжила я. — Шесть долей за помощь. Если вам подходит.

— Мне надо в воскресенье к брату, — вдруг сказала девушка.

— Сегодня четверг.

— Я знаю. Если я не закончу бельё, останется на воскресенье.

Её ответ был так прост, что стало стыдно за собственное недоумение.

Я повернулась к Эльзе.

— Мы можем выделить два часа, чтобы это не отняло её свободный день?

Управляющая прошла к шкафу, вынула небольшую доску с приколотым листом и просмотрела записи.

— С двух до четырёх. Тогда наволочки сегодня досчитываю я, а она утром помогает мне в кладовой. Но если вы захотите завтра снова, заранее скажите.

— Скажу.

— И шесть долей запишем в вашу работу, не в домашнее жалованье.

Я согласилась. Марта наконец улыбнулась — быстро, словно не была уверена, уместно ли радоваться оплаченной просьбе.

— Я принесу свою тетрадь.

— Для этой работы возьмём новую. В вашей, наверное, личные записи.

— Там песни, — сказала она и сразу покраснела.

— У меня тоже есть такая. Только почерк хуже, чем в счетах.

Марта посмотрела с любопытством, но я не стала расспрашивать. Ей ещё требовалось закончить бельё, а мне — научиться не занимать чужое время только потому, что разговор приятен.

Когда она ушла, Эльза вынула из-под стола ящик со свечами.

— Здесь можно поставить ваши инструменты. Сухо, от стены далеко. Но всё, что работало с сундуком, сюда не приносите.

— Договорились.

Мы освободили конец стола. Управляющая подала мне подушечку с булавками, забытую на подоконнике. Ткань выцвела; на боку белыми буквами было вышито имя «Лена».

— Чья?

— Прежней швеи. Вышла замуж, уехала в город.

— Ей можно вернуть?

Эльза посмотрела на подушечку.

— Через Осипа. Он возит товары в Мерен, знает её лавку.

Я положила вещь отдельно. Здесь жили люди до моего появления. Их недошитые наволочки, потерянные булавки и воскресные поездки не обязаны были исчезнуть, чтобы освободить место моей беде.

Розетка на стене всё ещё притягивала взгляд.

— Есть у вас список прогревных полос? — спросила я.

— Есть список комнат, где они работают. Хотите весь?

— Пока только эту и соседние. И кто знает, как их штатно выключать.

— Я знаю. По весне выключаем.

Эльза произнесла это почти с облегчением. Наконец я спросила о чём-то, где не требовались ни новые деньги, ни чужие старинные тайны.

* * *

Когда мы вернулись к Дарену, возле него стоял незнакомый мужчина в высоких сапогах. На голени засохла грязь, под мышкой он держал свёрнутый план. Мужчина замолчал при нашем появлении, но лицо не изменилось: не приветливое и не враждебное, скорее занятое неприятной работой.

— Ивен, — сказал Дарен. — Моя жена, Лиана. Лиана, мой двоюродный брат.

Ивен поклонился ровно настолько, чтобы поклон нельзя было назвать отсутствующим.

— Рад познакомиться.

Говорил он низко и чуть хрипло, как человек, которому ночью приходилось перекрикивать воду.

— Эльза сказала, вы удержали решётку, — ответила я.

— Решётку удержали двое мельников. Я доставал им цепь.

— Тогда передайте им благодарность.

— Передам. Им ещё нужно жалованье.

Дарен поднял голову.

— Ивен.

— Я не к госпоже. Я тебе уже полчаса об этом говорю.

Он развернул план на столике, отодвинув пустую чашку. На грубой бумаге были нарисованы шлюз, канал и длинная линия нового настила. По краям стояли цифры.

Я отступила, собираясь уйти, но Дарен остановил меня:

— У вас был вопрос.

— Он связан с расходами. И с домом.

Ивен коротко усмехнулся.

— У всех сегодня такой.

— Я могу зайти позже.

— Нет, — сказал Дарен. — Говорите.

Мне не понравилось, что он решает очередность за обоих, но было видно: ещё один отдельный разговор он переносил бы с тем же усилием. Я рассказала о прогревной полосе и рисунке. Подчеркнула, что сходство само по себе ничего не доказывает.

Ивен выслушал, постукивая пальцем по краю плана.

— Весь дом в розах. Герб такой.

— На запоре нижний лепесток сломан. Я хочу проверить, есть ли тот же излом на полосе.

— И для этого нужно сколько?

— Лампа, лупа и час. Не деньги. Если понадобится отключить участок, тогда сначала обсудим последствия.

Он посмотрел на Дарена.

— Участок чего?

Вопрос повис между нами. Дарен ещё не рассказывал брату о ночи; или рассказывал не всё. Я не знала границ их разговора и не собиралась угадывать.

— Что Ивен знает? — спросила я у мужа.

Ивен перестал стучать пальцем.

— Ивен стоит здесь.

— Поэтому я и спрашиваю при вас.

Дарен откинулся в кресле.

— О болезни знает. О связи с сундуком — в общих чертах. О том, что произошло ночью, ещё нет.

— Тогда расскажите вы. Потом я добавлю то, что видела.

Он рассказал. Не называя нагрев «неудачной попыткой» и не опуская того, кто принёс стержень. Ивен слушал, сначала раздражённо, затем очень неподвижно. Когда Дарен дошёл до следа на моей руке, брат посмотрел на меня.

Я отодвинула манжету. След почти исчез, но под окном ещё был заметен.

— Вы уверены, что это от сундука?

— Нет. Я знаю, что он появился во время работы рядом с ним, а при изменении запора кольнуло здесь. После сухой пробы след побледнел. Это основания проверять связь.

Ивен почесал щёку. На ней темнела полоса от ремня или плохо смытой грязи.

— Значит, он может перейти на дом?

— Мы этого не установили.

— Но думаете об этом.

— Да.

Он выругался, негромко и без выдумки. Потом извинился перед Эльзой, что меня несколько удивило. Управляющая ответила:

— Тут подходящий случай.

Дарен потянулся к плану шлюза.

— Сколько нужно сегодня?

— На цепи и смену настила восемнадцать марок. За муку мы уже должны. Через пять дней жалованье.

Я вспомнила триста шестьдесят марок в расписке. Ивен, видимо, заметил это по лицу.

— Свадебные деньги не из кассы мельницы, — сказал он. — Я проверил.

— Вы не обязаны оправдываться передо мной.

— Я и не оправдываюсь. Просто хочу, чтобы никто не думал, будто у нас ещё одна такая сумма в столе.

Дарен молчал. Я поняла, что брат сердится и на него, но при мне бережёт остаток его достоинства, как умеет: грубо, неудобно, без нежности.

— Мне понадобится материал, — сказала я. — Но сначала я составлю список того, что уже есть у меня. Не возьму домашний шёлк без записи. И не буду обещать вылечить болезнь за определённую сумму.

— Это хоть честно, — ответил Ивен.

Мне захотелось спросить, много ли нечестного он уже успел за мной заметить. Я удержалась. Он не спал всю ночь, я приехала вчера с долгом в триста шестьдесят марок, а его люди стояли по пояс возле ледяной воды. Оснований радоваться моему появлению у него пока было мало.

Дарен поднял папку с бумагами.

— Сегодня мы тратим только на мост и обычные нужды. Лиана смотрит полосу, не повреждая её. Если отключение нужно, решаем втроём с Эльзой. Ивен, ты остаёшься у мельницы. Не нужно караулить ещё и меня.

— Кто-то должен.

— После ночи я это усвоил.

Брат посмотрел на него, и выражение лица впервые изменилось. Он хотел сказать что-то ещё, но вместо этого свернул план.

— К полудню пришлю список людей. С подписью. Чтобы не оказалось, что на бумаге отдыхали все.

— Пришли.

Ивен поклонился мне уже на ходу и вышел. Эльза пошла проводить его, прихватив хозяйственные записи.

Я осталась возле стола.

— Он считает, что я приехала за деньгами.

Дарен не стал уверять, будто мне показалось.

— Я сообщил ему сумму, но не ваши условия. Это моя ошибка.

— Не надо пересказывать ему всю мою жизнь в доказательство, что я приличный человек.

— Не буду. Скажу про сохранённое жалованье работницам, если разрешите.

Я подумала и кивнула.

— Это можно. И про то, что инструменты мои.

Он посмотрел на ящик у стены и вдруг спросил:

— Сколько стоит ваша работа?

— Какая именно?

— Такая. Диагностика, записи, время.

— Две марки за день обычной реставрации. Исследование неизвестного носителя я обычно оцениваю после осмотра. Иногда не берусь вовсе.

— Составьте счёт.

Я почувствовала, как напряглись плечи.

— Я ещё ничего не исправила.

— Вы работали.

— Вы уже заплатили за мастерскую.

Он нахмурился.

— Это был платёж по брачному договору. Разве он делает всё последующее вашим долгом?

Я сама требовала разделять эти вещи. Услышать то же самое от него оказалось неожиданно трудно.

— Сначала смета, — сказала я. — Потом оплата по сделанному. Без обещания результата.

— Хорошо.

Разговор закончился проще, чем начался. Ничего не пришлось доказывать до хрипоты. Я не знала, радоваться этому или ждать, когда выяснится скрытое условие.

* * *

Для осмотра полосы я взяла только лупу, бумагу и стеклянную палочку. Сундук оставался в запертом кабинете. Дарен отдыхал наверху; Эльза обещала прийти через полчаса. Я могла работать одна: смотреть на ткань при свете не означало менять её.

Сначала зарисовала всю видимую полосу. Шириной в четыре пальца, она шла от нижнего края бельевой ниши к верху шкафа, где скрывалась под деревянной планкой. Красные стежки повторялись через равные промежутки. В каждом пятом была маленькая петля возврата — обычное решение для бытового прогрева, позволяющее остановить действие, когда ниша пуста.

Розетка располагалась отдельно, на узкой серебряной тесьме. Я не могла увидеть всю нижнюю часть: её закрывала медная скоба. Снимать скобу не следовало. Пришлось поставить лампу на пол и лечь щекой почти на доски.

Бок заболел. Я села, разозлилась на кресло, на собственную неосторожность, на весь дом с его низкими креплениями. Потом принесла со стола небольшое зеркальце, которым проверяла изнанку крупных вышивок. Через отражение стало видно то, ради чего я собиралась терпеть боль.

Нижний лепесток был целым.

Я выдохнула и записала это крупно.

Страх сделал из обыкновенной родовой розы точную копию проклятого замка. Стоило изменить угол света, и сходство перестало быть достаточным. Мне захотелось немедленно сообщить Дарену, что я ошиблась. Но осмотр ещё не был закончен.

На правом краю серебряной тесьмы лежали два стежка другого оттенка. Они были почти скрыты пылью. Я не счищала её, только подвела лампу ближе.

Два коротких стежка и один косой. Такой же косой край я зарисовала ночью под новым гвоздём. Не весь узор — малую часть, которая могла оказаться общей для десятков ремонтов.

Я положила рисунки рядом. Серебряная ветвь на полосе уходила под обычный прогревной шов и возвращалась к розетке. На сундуке я видела три борозды. Одна из них имела такой же угол, как этот возврат.

Нужна была проверка, которую можно остановить.

Эльза пришла, когда я переписывала наблюдения набело. Прочитала крупное «нижний лепесток целый» и посмотрела на меня.

— Значит, всё хорошо?

— Значит, рисунок не тот. Но есть другое сходство. Я пока не понимаю, важное ли.

Она села на освободившийся край скамьи.

— Что вы предлагаете?

— Вы говорили, по весне выключаете прогрев. Как?

Эльза показала язычок, спрятанный под верхним краем полосы. До него можно было достать, встав на низкую ступеньку.

— Сначала выносим всё бельё. Потом открываем эту петлю и ждём, пока остынет. Если оставить хотя бы простыню, она тянет тепло дальше. Так мне прежняя управляющая объясняла.

Я вспомнила мешок пекарши. Здесь использовался тот же бытовой принцип, но сама полоса была сложнее: связана с домом, с другими участками, вероятно, с общим именем владельца.

— Вы выключали её прошлой весной?

— Да.

— Ничего необычного?

— Ничего, о чём мне сообщили. Господин тогда уже болел, но мы не связывали.

— Если выключить сегодня, кому станет холоднее?

— Белью. За шкафом не спальня, кладовка для пуговиц и старых застёжек. Стену немного греет, но людей там не держат.

Я посмотрела на одеяла. Их можно было перенести в сухой шкаф в соседней комнате. Потребуется место, а затем время вернуть или перебрать. Работа была небольшой только до тех пор, пока её не надо было делать кому-то определённому.

— Я хочу попробовать штатное отключение, — сказала я. — Если Дарен согласится наблюдать за своим состоянием. Не трогая сундук. Если где-нибудь станет хуже, вы вернёте петлю как было?

— Вернуть могу. Но сначала она должна остыть. Сразу назад не закрывают.

Это меня остановило.

— Сколько ждать?

— Обычно четверть часа. Иногда больше, когда белья было много.

Я записала. Нельзя было назвать опыт немедленно обратимым, если для возврата требовалась четверть часа. Именно такие малые неточности превращали осторожное предложение в чужую боль.

— Тогда обсудим это с ним полностью, — сказала я.

Мы поднялись наверх. Дарен прочёл запись и спросил, что даст отключение.

— Если изменится внешняя линия на запоре, будет основание считать этот участок связанным с сундуком, — объяснила я. — Если не изменится, это не докажет отсутствия связи. Мы увидим только, что обычное выключение не дало заметного отклика.

Он задумался.

— Я могу сидеть в кабинете и смотреть на знак.

— Лекарь велел не спускаться до полудня, — сказала Эльза.

— Уже почти полдень.

Управляющая посмотрела на часы.

— После еды.

Дарен согласился. Я отметила это как признак разумности, а потом поймала себя на том, что оцениваю каждый его послушный ответ словно новую пробу. Он был человеком, которому тоже приходилось привыкать к чужим решениям. И я ещё не научилась сотрудничать без постоянной проверки на обман.

— Если вам не нравится риск, мы ждём Нору, — сказала я.

— Мне не нравится неизвестная связь с домом. Я согласен. Но если станет хуже, вы не будете пытаться исправить это новым опытом.