Моё приданое. Чужое проклятие

— Это опасно?

— Для рук — да.

— Его можно было уничтожить?

Вопрос показался странным. Мешок стоил шесть марок; починка — две. Даже богач мог понять разницу.

— Сначала вынуть содержимое и прекратить действие. Потом делайте что хотите. Если рвать работающий шов, нагрузка уйдёт в запасную петлю.

— Всегда есть запасная?

— Не всегда. Нужно смотреть.

Дарен отвернулся к окну.

— Понятно.

Я вспомнила его пальцы на сундуке.

— Вас интересует запор?

— Меня интересует, устанете ли вы с дороги.

— Уже устала. От того, что мне отвечают на другой вопрос.

Он принял это без видимого раздражения. Долго рассматривал собственную левую руку, потом сказал:

— Сегодня я не готов обсуждать семейные вещи.

— Тогда не спрашивайте о моём ремесле, если ответы вам нужны для них.

Карета съехала с мостовой. Теперь у него действительно появилась причина держаться за ремень. До Ольхового Дола оставалось почти пять часов, и первые полчаса мы ехали молча.

Позже пошёл дождь. Вода собиралась в углу стекла, дрожала и стекала на деревянную рамку. Дарен подтянул лежавший на соседнем сиденье плед и протянул мне. Я взяла. Под пледом можно было незаметно расстегнуть туфли; это примирило меня с путешествием лучше любого учтивого разговора.

На почтовой остановке он вышел первым. Я видела, как он говорил с кучером, показал на левое колесо и достал деньги. Пока меняли ослабший крепёж, Дарен стоял под навесом. Один раз согнулся, упершись ладонью в столб. Я уже положила руку на дверную защёлку, но он выпрямился и отошёл к лошадям.

Когда вернулся, от его сюртука пахло дождём.

— Почему вы не сядете? — спросила я. — Здесь сухо.

— Уже сажусь.

Я подала ему завёрнутую половину пирога.

— Это не лекарство. Можно взять без объяснений.

На этот раз он взял. Ел маленькими кусками, осторожно, и перец заставил его один раз закрыть глаза. Я сделала вид, что рассматриваю дорогу.

* * *

В Ольховом Долу никто не выбежал встречать нас с цветами.

У крыльца стояла женщина с фонарём. За её спиной юноша в закатанном фартуке придерживал дверь плечом. В свете фонаря дождь казался густым, почти белым. Дом уходил в темноту двумя крыльями; в восточном светилось одно окно, в западном — три.

— На мосту снова размыло, — сказала женщина Дарену вместо приветствия. — Завтра надо отправить двоих. Не Глеба, у него тяжёлый воз.

— Ивена предупредили?

— Он на мельнице. Записку получит утром.

Дарен кивнул и представил нас. Эльза Нер, управляющая домом. Рука у неё была тёплая, с крепкими сухими пальцами; она пожала мою без поклона.

— Горячая вода наверху. Поесть можете в комнате или в малой гостиной. Что прикажете сделать с багажом?

— Ящик с инструментами в мою комнату. Сундук тоже.

— Сундук в северную кладовую, — сказал Дарен.

Эльза не сдвинулась с места. Посмотрела сперва на него, затем на меня. Мне пришлось решать, станет ли первое слово в новом доме спором при прислуге.

— В описи он передан со мной, — сказала я.

— Его нельзя держать в спальне.

— Почему?

— Там сырое дерево. И тяжёлые обручи. Носильщики повредят лестницу.

За нашими спинами двое мужчин уже снимали сундук с телеги. Один поскользнулся, выругался сквозь зубы и сразу извинился передо мной. Я отошла, освобождая проход.

— Пока поставьте здесь, — сказала Эльза. — На рогожу. С телеги течёт.

Сундук опустили возле стены. Короткая ножка не коснулась пола; крышка едва заметно качнулась. Я узнала бы этот звук в полной темноте.

Дарен передал управляющей свою мокрую накидку.

— Я займусь им позже.

Он произнёс это так, что я перестала смотреть на лестницу.

— Что значит «займусь»?

— Проверю место хранения.

Эльза велела юноше заняться мокрыми ремнями. Никто не делал вид, будто не слышит нас, и от этого было легче: по крайней мере, здесь не улыбались во время неприятного разговора.

— У меня ключ, — сказала я.

— Оставьте у себя.

— И без меня сундук не откроют?

Дарен помедлил.

— Без вас его не откроют.

Я поверила точности слов, но не их полноте.

Наверх меня проводила Эльза. Лестница была широкая, крепкая, с истёртым средним пролётом. Два человека со свадебным сундуком прошли бы свободно, не задев перил. Я ничего не сказала. Управляющая остановилась перед дверью и повернула ручку.

В комнате горел камин. На столе стояли миска, кувшин и лампа. Низкая кровать под серым покрывалом, два стула, высокий шкаф. Возле окна приткнулся маленький письменный столик, слишком узкий для пялец, но достаточно светлый утром. Я сразу подумала, куда поставить рабочую доску, и рассердилась на себя: ещё не успела снять свадебное платье, а уже искала, чем заслужить место.

— Здесь никто не живёт? — спросила я.

— С весны. Бельё свежее. Из окна дует справа, я положила валик.

— Благодарю.

Эльза показала дверь в малую гостиную.

— Через неё можно пройти к господину Ровелю. Другая дверь у него выходит в коридор. Вашу можете запирать. Ключ внутри.

Я взглянула на замок.

— Он не возражает?

— Он попросил проверить, исправен ли.

Она сказала это буднично, без попытки примирить меня с мужем. Потом спросила, что принести к ужину. Я попросила хлеба и бульона. Управляющая кивнула, но прежде чем уйти, заметила:

— Если понадобится переставлять мебель, скажите мне. Не зовите людей ночью. С пяти утра работают.

— Не буду.

— Хорошо.

Я осталась одна.

Платье расстёгивалось сбоку. Я справилась не сразу: пальцы плохо слушались, хотя в комнате было тепло. Сняла серьги, положила рядом с ключом от сундука. На коже под левой ключицей остался красный след от тёткиной застёжки. Я потёрла его и только тогда поняла, как устала.

Пока мылась, в дверь постучали. Принесли еду и ящик. Я проверила обе защёлки, открыла крышку. Иглы лежали на месте, косточки тоже; бумажный свёрток с материнскими образцами был сух. Вера вложила под него мою незавершённую вывеску. Белая птица с зелёной лентой смотрела вбок и выглядела возмущённой переездом.

Я прислонила рисунок к лампе.

Бульон оказался солоноватым, хлеб ещё тёплым. За стеной долго было тихо. Затем я услышала шаги в малой гостиной и короткий стук.

— Можно? — спросил Дарен.

Я успела надеть обычное шерстяное платье и заплести волосы. Открыла дверь.

Он сменил сюртук на домашнюю куртку. Без жёсткого воротника выглядел моложе, но усталость стала заметнее. Правую руку держал у груди, словно поправлял застёжку, хотя застёжка была ниже.

— Всё необходимое есть?

— На сегодня — да.

Он посмотрел на ящик, открытый на столе. Потом на птицу.

— Это ваша работа?

— Вывеска. Неудачная.

— Она смотрит так, будто ей должны денег.

Я не удержалась от улыбки.

— Ей должны.

Дарен тоже едва улыбнулся, и на мгновение мне стало любопытно, каким он бывает без боли и людей, ожидающих распоряжений. Но улыбка быстро исчезла.

— Завтра поговорим о комнате для работы. Сегодня отдыхайте.

— Где сундук?

— Внизу.

— Вы обещали не открывать его без меня.

— Я помню.

— А трогать запор?

Он опустил руку с груди.

— Лиана, не занимайтесь им сегодня. Прошу вас.

Впервые он произнёс моё имя без фамилии и без свидетельств. Просьба прозвучала убедительнее приказа, который я ожидала. Но после целого дня недоговорённостей мне было трудно принять ещё одну.

— Вы знаете, что с ним не так?

Дарен посмотрел мимо меня, на свет лампы.

— Достаточно, чтобы не хотеть вашей работы с ним.

— А своей?

— Спокойной ночи.

Он ушёл прежде, чем я нашла ответ, который не превратил бы разговор в ссору. Я закрыла дверь, но не заперла.

Сидеть за ужином больше не хотелось. Я убрала хлеб под салфетку, вынула из ящика лупу и положила рядом с ключом. На серебристой бородке проступала тёмная насечка. Ломаный лепесток. Такой же был на запоре.

Внизу заговорили мужчины. Слов я не разобрала; услышала только, как по каменному полу протащили что-то тяжёлое.

Потом щёлкнуло железо.

Я взяла лампу.

Глава 2. Ночь и знак

На лестнице лампа погасла.

Я остановилась, прижавшись плечом к перилам. Сквозняк шёл из нижнего коридора; там горел свет, и на последней ступени лежала длинная тень человека. Я увидела её прежде, чем услышала голос.

— Осторожнее с обручем. Оставьте здесь.

Дарен.

Ему ответили тихо, потом шаги удалились к служебному выходу. Я спустилась, придерживая подол, чтобы не наступить на него в темноте. Пустая лампа мешала; я поставила её на широкий край перил у последней ступени.

Внизу пахло нагретым железом.

Дверь кабинета была открыта. Между столом и камином стоял сундук. С него сняли парусину; на полу темнела вода. Перед очагом лежали длинные щипцы и кожаные рукавицы. Дарен склонился над крышкой, удерживая в левой руке металлический стержень. Конец стержня был красным.

Он ещё не коснулся замка.

— Положите это, — сказала я.

Дарен повернулся. Быстро, резко, совсем не так, как поднимался в регистрационной комнате. Стержень качнулся, красная точка прошла над крышкой.

— Выйдите.

— Положите на камень.

Он сделал шаг ко мне, и я отступила за порог. Жаром от металла обдало лицо.

— Не подходите к сундуку.

— Тогда уберите от него раскалённое железо.

Мы смотрели друг на друга. Я стояла с пустыми руками. Он держал стержень так крепко, что костяшки побелели, и дышал через рот. Можно было решить, что он сердится на меня. Но его правая рука судорожно сжимала куртку у груди.

Дарен положил стержень на каменную плиту.

Я тут же прошла к сундуку, держась подальше от очага. У нижнего лепестка запора темнело пятно. Дерево ещё не обуглилось, зато из щели между накладкой и крышкой тянулась тонкая нитка дыма.

— Вы уже грели его?

— Один раз.

Я присела и подула сбоку, не на саму щель. Дым исчез, потом появился снова.

На столе стоял кувшин. Я потянулась было к нему, но остановилась. Вода могла провести остаток жара глубже под железо. Мне нужно было снять тепло снаружи, не залив неизвестную ткань.

— Есть чистая сухая тряпка?

— Лиана, я сказал…

— Здесь тлеет нить. Если вы хотите, чтобы я отошла, сначала погасите её без воды.

Он посмотрел на замок. Движение стоило ему усилия: голова повернулась, плечи остались неподвижными.

На столе лежала льняная салфетка. Я сложила её вчетверо, взяла щипцы и прижала ткань к щели, перекрыв воздух. Считала про себя. На десятой доле из-под полотна пахнуло горячей пылью, на двадцатой запах ослаб.

Дарен упёрся рукой в край стола.

— Отойдите от меня, — сказал он.

Я подняла голову.

Он смотрел уже не на сундук. На его шее под расстёгнутым воротом проступила тёмная полоска. Она уходила под рубашку и пульсировала не в лад дыханию, а реже, с мучительными промежутками. Дарен попытался вдохнуть и не смог закончить вдох.

Я оставила щипцы на накладке.

— Сядьте.

Он сделал движение к креслу, но нога подогнулась. Я успела подставить плечо. Он был тяжелее, чем я ожидала, и мы оба ударились о подлокотник. Боль отозвалась у меня в боку. Дарен удержался за спинку, чтобы не придавить меня, и опустился на сиденье.

— Эльзу, — выговорил он.

Я крикнула в коридор. Сначала никто не ответил. Потом хлопнула дверь, послышались быстрые шаги.

— Не поднимайтесь, — сказала я Дарену.

Он, кажется, и не собирался. Пальцы шарили по застёжкам у горла, никак не могли ухватить петлю. Я присела рядом.

— Можно расстегнуть?

Он кивнул.

Я сняла с его пальцев натянутую ткань и освободила ворот. Под рубашкой на груди был знак.

В первый миг я решила, что это ожог. Неровный тёмный круг, расходящиеся петли, припухшая кожа. Потом различила восемь лепестков. Семь правильных, восьмой с косой чертой.

Я обернулась к сундуку.

Тот же рисунок. Только на железе он лежал плоско, а здесь менялся при каждом тяжёлом вдохе.

Эльза вошла с маленьким футляром в руках. Увидела Дарена, сундук, щипцы и ничего не спросила.

— Ворот свободен? Под спину подушку. Не кладите его.

Я взяла подушку с соседнего кресла. Управляющая открыла футляр, достала пузырёк и отмерила капли в ложку. Дарен проглотил их со второй попытки. Эльза держала ему запястье, глядя на часы над камином.

Мне хотелось спросить всё сразу: что за лекарство, как давно это происходит, почему его вообще отправили жениться. Я удержалась. Для вопросов он должен был хотя бы начать дышать.

— Окно открыть? — спросила я.

— Немного. Не настежь.

Я отодвинула задвижку. В комнату вошёл холодный мокрый воздух. Пламя в камине легло в сторону. Щипцы всё ещё удерживали салфетку на замке; я проверила её краешек. Ткань остыла, дым больше не шёл.

Когда я обернулась, Дарен смотрел на меня. Лицо было влажным, губы почти бесцветными. Он заметил мой взгляд на своей груди и попытался свести края рубашки.

Я отвела глаза.

— Не застёгивайте пока, — сказала Эльза. — Дайте каплям подействовать.

— Я не…

Он не договорил. Управляющая чуть сильнее сжала его руку, и он умолк.

Я подняла с пола кожаную рукавицу. На ладонной части было старое прожжённое пятно, снаружи — свежее. Значит, он намеревался работать с огнём достаточно долго. Не случайно подошёл проверить железо.

Сундук привезли к камину специально.

* * *

Через некоторое время Дарен смог пить. Эльза держала чашку до тех пор, пока не убедилась, что пальцы у него больше не дрожат так сильно, потом передала её ему.

Я сидела на краю второго кресла. Бок, которым ударилась о подлокотник, ныл, но двигаться можно было. Щипцы уже убрала на камень; салфетка лежала рядом, с коричневой полосой от железа. Вода в кувшине осталась нетронутой.

— Позвать лекаря? — спросила я.

— До утра не доберётся, — ответила Эльза. — В Посаде его нет, уехал к роженице за мельницу. Можно послать, но через размытый мост ночью не пустят лошадь.

— Пошлите пешего до мельницы, — сказал Дарен. — Оттуда дорога выше.

Эльза кивнула.

— Вызвать его стоит, — добавил он, обращаясь уже ко мне. — Только этого он не снимет.

Он коснулся рубашки возле знака.

— Вы уверены?

— Он лечит меня восемь месяцев.

Восемь месяцев. За это время можно было написать письмо, задать вопрос мастеру, хотя бы сообщить женщине, на которой собираешься жениться, что свадебная ночь пройдёт у кресла с лекарством.

Я посмотрела на Эльзу.

— Вы знали, зачем ему сундук?

— Я знала, что его привезут. И что господин Ровель ждёт от него пользы.

— Вы видели знак раньше?

— Да.

Она не стала спрашивать, какой. Это сберегло нам время и окончательно лишило меня надежды, что я неправильно поняла увиденное.

Дарен поставил чашку на столик. Дно стукнуло о дерево.

— Эльза, отправьте человека. Потом отдыхайте.

Управляющая закрыла пузырёк.

— Через час вернусь. Если опять начнётся, звоните сразу. Капли без меня не повторять: лекарь оставил промежуток.

Я кивнула, он тоже. Она забрала футляр, но пузырёк поставила на верхнюю полку, вне случайной досягаемости. Перед уходом посмотрела на стержень возле огня.

— Это убрать?

— Да, — сказала я.

Дарен не возразил.

Эльза взяла стержень щипцами, положила на железный поднос и вынесла. Я слушала её шаги, пока они не стихли. Только после этого повернулась к мужу.

— Теперь расскажите.

— Вы могли пострадать.

— Я это уже поняла. Рассказать нужно то, чего я не знаю.

Он провёл ладонью по лицу. В свете камина я видела, как дрожит большой палец. Ему было больно и, возможно, стыдно. Одно не мешало другому; ни то ни другое не давало ему права решать, сколько правды я выдержу.

— У моего отца был такой же знак, — сказал Дарен. — Перед смертью.

Я не нашла ответа сразу.

— Когда он умер?

— Два года назад. Знак появился поздно. Я думал, это след болезни. Мой появился восемь месяцев назад, после того как я принял управление.

— Вы показывали его кому-то, кроме лекаря?

— Двум мастерам. Один сказал, что это наследственное поражение. Другой не стал давать заключение без носителя.

— Второй был разумнее. Как вы нашли сундук?

Дарен посмотрел на собственные ладони. На левой от ремня кареты осталась красная полоса.

— В бумагах отца было изображение запора. Я запросил сведения через поверенного. Мне сообщили, что носитель находится у Вересов и может быть передан при браке.

— Кто сообщил?

Он не ответил сразу. Я ждала.

— Сорн.

В кабинете стало слышно, как дождь бьёт в приоткрытое окно. Я встала и прикрыла его, оставив узкую щель. Хотелось сделать хоть что-нибудь такое, в чём причина и действие оставались простыми: холодно — закрыть, темно — зажечь.

— И он сказал вам нагреть замок?

— Он передал заключение.

— Покажите.

— Оно в папке на столе.

Я нашла папку. Внутри лежали рисунок розетки и короткий лист с печатью. Слова были подобраны уверенно: «отживший носитель», «остаточное сцепление», «устранение посредством разрушения замыкающей части». Ни схемы внутренней ткани, ни описания пробы, ни перечня возможных запасных ветвей.

— Здесь есть имя мастера, — сказала я. — Вы с ним говорили?

— Нет. Мне сообщили, что он умер весной.

— Тогда почему заключение датировано летом?

Дарен выпрямился в кресле, за что сразу поплатился болезненной гримасой.

Я протянула лист. Он прочёл дату, перевёл взгляд на нижнюю строку.

— Это дата копии. Под ней: «с прежнего заключения».

Я приблизила бумагу к лампе. Мелкие буквы действительно были там. В раздражении я пропустила их.

— Да, — сказала я. — Вы правы. Это не доказательство подлога.

Он не воспользовался моей ошибкой. Снова опустился на подушку.

— Но вы не считаете заключение достаточным.

— Я даже не знаю, что именно осматривал мастер. Здесь не сказано. Вашу грудь? Рисунок? Закрытый сундук? Нельзя предлагать разрушение, не установив, куда уйдёт то, что он держит.

— Я думал, источник исчезнет.

Он произнёс это с такой усталостью, что я на мгновение увидела за поступком не самоуверенность, а восемь месяцев ожидания. Потом вспомнила, как он запретил мне касаться запора.

— Вы потому и не хотели, чтобы я работала с ним?

— Да.

— Чтобы я не помешала?

— Чтобы вас не оказалось рядом.

— Но я уже здесь. Вы на мне женились.

Дарен закрыл глаза. Я испугалась нового приступа и замолчала. Через несколько секунд он заговорил, не открывая их:

— Я хотел получить сундук. Мне сказали, что иначе передача невозможна. Взамен я мог обеспечить вам мастерскую и отдельную жизнь. Я не собирался требовать…

— Мне не нужно перечисление того, чего вы не собирались требовать.

Он посмотрел на меня.

Я стояла с его заключением в руке. Бумага слегка смялась под пальцами; я разгладила её о стол. Злость мешала работе хуже дрожи. При дрожи можно было закрепить кисть.

— Вы знали, что моя семья что-то скрывает, — сказала я. — И решили, что мне лучше оставаться в неведении. Потому что так удобнее получить сундук.

— Я надеялся закончить всё сегодня.

— Вы бы рассказали завтра?

Он молчал.

Я положила лист обратно в папку.

— Благодарю за ответ.

Мне хотелось выйти. Подняться в свою комнату, запереть обе двери, утром потребовать карету. Отдельная жизнь, которую он обещал, могла начаться с расстояния в двадцать четыре версты.

Но сундук оставался возле камина. Под накладкой тлела нить, он дышал с усилием, а ключ от всего этого лежал в моём кармане. Я ещё не знала, могла ли уйти безопасно. И ненавидела, что этот вопрос приходилось решать после свадьбы.

— Сначала отодвинем его от жара, — сказала я.

Дарен попытался подняться.

— Не вы. Где шнур звонка?

Он указал на стену у двери.

* * *

Эльза вернулась вместе с тем самым юношей, который держал входную дверь. Он назвался Степаном. Я попросила его принести два сухих бруска и широкую доску. Сундук нужно было передвинуть, не наклоняя; свежеповреждённая нить могла держаться только за край.

— Зачем доска? — спросил он.

— Поставим под ножки. Пол мокрый. Потом перенесём вместе с доской, если понадобится.

Он кивнул и ушёл. Эльза посмотрела на Дарена.

— Вы останетесь сидеть?

— По-видимому.

— Хорошо. Мне уже не хватит людей ещё и вас поднимать.

Он едва усмехнулся. Я поняла, что управляющая позволяла себе такой тон давно, и почему-то ощутила себя лишней. Они знали, как звучит его боль, где стоит лекарство, когда можно пошутить. Я знала стоимость собственного брака и рисунок замка.

Степан принёс доску. Втроём мы приподняли один край сундука, затем другой. Дерево было холодным. Я встала возле запора и смотрела только на тёмную щель: ни дыма, ни движения нити. Сундук передвинули к противоположной стене, подальше от огня. До кресла Дарена осталось больше двух шагов.

Степан собрал мокрую парусину и спросил, нужен ли ещё.

— Нет, спасибо, — сказала я.

Он посмотрел на Эльзу. Та отпустила его кивком. Я не обиделась: жалованье ему платила она, а меня он знал меньше часа.

— Теперь наверх? — спросила управляющая Дарена.

— Пока нет.

Она хотела возразить, но он поднял ладонь.

— Я не буду вставать. Нужно посмотреть запор.

— Я посмотрю, — сказала я. — Без него.

— Я должен видеть, что вы делаете.

— Почему?

— Потому что это отзывается на мне.

В первый раз за вечер его возражение было таким, с которым я могла согласиться без внутреннего сопротивления.

— Хорошо. Но никаких приказов продолжать, если я скажу, что не понимаю результата.

— Согласен.

Эльза спросила, что принести. Я объяснила, где в моём ящике лежит плоская коробка, попросила также лупу, белую бумагу, миску без воды и вторую лампу. Управляющая выслушала, повторила про пустую миску и ушла.

Дарен смотрел на меня с явным усилием.

— Вы можете отказаться.

— Я ещё не согласилась ни на что, кроме осмотра.

— Я об осмотре.

— Могу. Поэтому мне и нужно знать, с чем я имею дело.

Я не хотела, чтобы он принял любопытство и профессиональную привычку за прощение. В то же время не могла игнорировать то, что он сейчас спросил, а прежде приказал. Это было слишком мало, чтобы успокоиться, но достаточно, чтобы перестать повышать голос.

Эльза принесла вещи на подносе. Я расстелила белую бумагу перед сундуком, поставила лампу сбоку и села на низкую скамеечку. Свет прошёл по железу. Ломаный лепесток отбрасывал две тени: одну от накладки, другую от тонкого края ткани под нею.

В коробке лежали две тупые костяные иглы, стеклянная палочка и моточек неокрашенного шёлка. Для начала хватит. Я открыла лупу.

— Что вы видите? — спросил Дарен.

— Новый стежок под старым гвоздём. И след от прежней нити, но это может быть обычная починка.

— Вы говорили о ней у поверенного.

— Тогда я видела только конец. Сейчас лампа ниже.

Я подвела стеклянную палочку к щели и слегка отклонила свободную нитку. Она не двигалась. Пришлось убрать палочку: тянуть было нельзя.