Моё приданое. Чужое проклятие

Моё приданое. Чужое проклятие

Глава 1. Свадебное условие

В день моей свадьбы тётка велела убрать со стола чужой мешок.

— Карета будет через четверть часа, Лиана.

Я держала иглой последнюю петлю и не могла повернуться. Если отпустить сейчас, шёлк уйдёт под подкладку, а доставать его придётся с изнанки, куда я уже поставила заплату.

— Тогда у меня есть четверть часа.

— Ты сидишь в свадебном платье.

Это я и без неё знала. Жёсткий новый рукав тянул под мышкой, на коленях лежал старый передник, а в горловину платья забралась обрезанная нитка. Я не вытаскивала её: обе руки были заняты.

Мешок принадлежал пекарше с Рыбной улицы. В нём носили горячие булки, и всякий раз, когда хозяйка перекладывала их в корзину, пустая подкладка продолжала греть. К вечеру она делалась такой горячей, что к ней нельзя было притронуться. Подмастерье пекаря решил дело ножом: распорол проводящий шов. После этого нагрелась ручка.

— Он хотя бы спросил у тебя, что резать? — сказала стоявшая у окна Сильва.

— Нет. Зато ничего с меня не взял за свою работу.

Кузина фыркнула и подала мне плоскую деревянную косточку. Я подвела её под шёлк, вынула иглу и осторожно ослабила петлю. Ручка мешка остыла. Оставалось вернуть хозяйке право закрывать условие нагрева, которое незадачливый помощник зашил наглухо.

Агата Верес не считала чужие булки достойной причиной задержать мою свадьбу. Она стояла так близко, что край её дорожной накидки лёг на счётную книгу. Тётка носила чёрное не по трауру: на чёрном серебряная застёжка выглядела дороже.

— Это можно закончить завтра.

— Завтра я буду в Ольховом Долу. А госпожа Лест обещала заплатить сегодня.

— Твой будущий муж не позволит тебе нуждаться в мелких заработках.

Я провела иглу под последней поперечной нитью. Вот теперь можно было поднять голову.

— Будущий муж ещё не заплатил Вере за две недели. И Рута не получила денег на уголь.

— Я распорядилась всё внести в общую ведомость.

— Отдельная строка не согреет мастерскую.

Тётка убрала накидку с книги. На обложке остался светлый прямоугольник там, где прежде лежала жестяная коробочка с кассой. Коробочку она забрала во вторник, объяснив, что перед важным семейным событием расходы должны быть сосредоточены в одних руках. С тех пор я рассчитывалась собственными деньгами. Они почти кончились.

Вера и Рута работали в соседней комнате. Сквозь приоткрытую дверь слышалось, как стукнули друг о друга деревянные пяльцы. Потом стало тихо. Я не сомневалась, что они слышат нас; тётка тоже.

— Сильва, — сказала она, — помоги кузине привести себя в порядок.

— Я ей помогаю.

У Сильвы были ножницы в одной руке и тарелка с остывшим пирогом в другой. Она ела стоя, как всегда в дни, когда Агата распоряжалась домом с утра. Моя кузина умела высчитывать выход красителя из трёх смешанных чанов, но перед собственной матерью до сих пор прятала недоеденный кусок за спину.

Тётка оглядела нас и вышла. В передней заскрипел сундук, который грузчики пытались повернуть в слишком узкой двери.

Мы подождали, пока её шаги удалятся.

— Не надо было про Веру при ней, — сказала Сильва.

— А при ком?

Она поставила тарелку на подоконник.

— Я отдала Руте за уголь. Вчера. Не смотри так, из своих. За сверку красильных книг.

Я хотела сказать, что верну. Сильва щёлкнула ножницами возле моего рукава, и я вовремя закрыла рот.

— Лучше посмотри, ровно ли я отрезала воротник на зелёном платье, — попросила она. — Мать говорит, он меня делает похожей на торговку.

— Ты и есть торговка. Половину красильни держишь в голове.

— Только половину. Вторую мать хранит под ключом.

Мы улыбнулись друг другу, и на несколько секунд всё стало почти обычным. Мне хотелось остаться за этим столом, доесть её пирог, проверить воротник. Вечером прийти в пустую мастерскую и наконец дорисовать вывеску: белую птицу, несущую зелёную ленту. На старой птица походила на ощипанную курицу, но клиентам это нравилось. Они говорили, что курица честная: всякую прореху пережила.

На новом месте никакой вывески мне пока не обещали.

Я вывернула мешок, пригладила подкладку и потянула маленький язычок у горловины. Он раскрылся без сопротивления. Тепло ушло, остаток не пошёл в ручку. Ещё раз закрыла и раскрыла, уже с нагретым утюжком внутри. Правильно.

Сильва наблюдала внимательно.

— Отчего нельзя было просто вырезать весь шёлк?

— Он прошит через запасную петлю в ручке. Пока внутри остаётся вещь, за которую отвечает нагрев, оборванное условие ищет, куда перейти. Сначала надо закончить действие. Потом резать.

— И ради этого госпожа Лест платила?

— Ради того, чтобы её мальчик не обжигал ладони.

Я написала на квитанции: «Замена запора условия. Две марки». Снизу добавила, что мешок следует открывать за язычок, а не выворачивать. Вера заберёт деньги, одну марку возьмёт себе в счёт жалованья, вторую оставит в кассе. Этого хватит на три дня мелких расходов.

Сильва вынула из моих волос застрявшую нитку. Потом отступила и посмотрела на меня тем внимательным взглядом, которым оценивала крашеное полотно на свету.

— Ты похожа на себя, — сказала она.

Мне стало легче. Со вчерашнего вечера все уверяли, как я преобразилась, похорошела и стала достойна предстоящей чести. Я видела в зеркале привычные серые глаза, слишком туго убранные волосы и белую полоску ожога у большого пальца. Честь ничего с ними не сделала.

— Ты тоже можешь уехать, — сказала я.

Сильва покачала головой, но не сразу.

— Сначала хочу получить свой пай. За то, что уже сделала. Не обещание следующей весной.

Мы обе знали, какой будет следующая весна, если позволить Агате назначить её сроки.

Из передней донеслось раздражённое мужское покашливание. Сундук наконец прошёл в дверь.

— Я напишу, — сказала я.

— Пиши про всё. Даже если там скучно.

Она обняла меня осторожно, чтобы не помять платье, потом передумала и прижала по-настоящему. Её нос упёрся мне в висок. Я держала её за плечи и думала о том, как мало у меня вещей, которые можно увезти, не попросив ничьей подписи.

* * *

Свадебный сундук стоял на телеге под навесом. Его обернули парусиной, но нижний угол торчал наружу: тёмное дерево, широкий железный обруч, одна ножка заметно короче остальных. В доме его держали в сухой кладовой. Я помнила, как в детстве пыталась просунуть под крышку лезвие столового ножа. Мать забрала нож, но не рассердилась; сказала только, что старые замки иногда держат вовсе не то, что кажется.

Мать умерла одиннадцать лет назад. Теперь спросить, что она имела в виду, было не у кого.

Возчик прижал парусину коленом и затянул ремень.

— На боку повезёте? — спросила я.

— Мне велели.

— Кто?

Он кивнул в сторону ворот. Там, возле нашей кареты, стоял Матвей Сорн.

Распорядитель тётки уже застегнул дорожные перчатки. Широкое гладкое лицо, коротко остриженная седина, чистые сапоги. Я никогда не видела его с испачканными пальцами, хотя он охотно объяснял мастерам, почему их работа стоит меньше назначенного.

— Дно ослаблено, — сказал он, подходя. — Так безопаснее.

Я посмотрела на сундук. Поперёк досок дна шли две сравнительно новые дубовые планки. На боку тяжёлая крышка давила бы на петли всю дорогу.

— Поставьте прямо. Под короткую ножку подложите щепу. И ремень через обручи, не через крышку.

Возчик не пошевелился.

Сорн улыбнулся одними губами.

— Сегодня вам незачем думать о хозяйственных мелочах.

— Тогда не стоит поручать мне подписание описи.

Улыбка сохранилась. Он вынул из внутреннего кармана сложенный лист.

— Именно это я хотел с вами обсудить. Перечень проверен госпожой Верес.

Я сняла перчатку и взяла документ. Бумага была плотная, с водяным знаком палаты; чернила совершенно сухие. Крупно перечислялись бельё, две накидки, сервиз на четыре прибора и сундук «с принадлежностями». Следом шла строка, которой я прежде не видела: «Ремесленные орудия и принадлежащие невесте образцы составляют неотделимую часть дара».

Я прочла её второй раз.

— Это убрать.

— Обычная формулировка.

— Мои иглы не дар.

— Конечно. Они переходят вместе с вами.

— Куда я поеду, решено. Кому будут принадлежать иглы, тоже. Мне.

Возчик выпрямился и потёр поясницу. У него были очень красные руки. На правой перчатке не хватало двух пальцев; ногти темнели от древесной смолы.

— Глеб, — сказал Сорн, не поворачиваясь, — оставьте нас.

Я запомнила имя. Возчик отошёл к лошади, но ремень так и не затянул.

— Вам предоставлены исключительно выгодные условия, Лиана, — продолжил Сорн. — Не следует создавать затруднения из-за коробки иголок.

За год до свадьбы этот человек просил меня подписать акт на церемониальное покрывало, которое я не осматривала. Покрывало существовало, возможно, даже было цело, но я не могла этого знать. Я отказала. С тех пор он произносил моё имя с мягкой терпеливостью, предназначенной для непонятливых детей.

— Кроме коробки, там лекала матери, три свидетельных образца и набор Норы Кель. Вы их оценили?

— Речь не об оценке.

— Именно. Вы включили в дар вещи, которыми не вправе распоряжаться. Приготовьте чистую опись.

Я вернула лист, но он не взял.

Из дома вышла тётка. По тому, как она остановилась на верхней ступеньке, я поняла: часть разговора она слышала.

— Мы опаздываем.

— В описи ошибка.

— Исправим у поверенного.

— Тогда я заберу свой ящик в карету.

Агата посмотрела на Сорна. Между ними не было ни кивка, ни слова, но он наконец принял бумагу.

— Разумеется, — произнёс он.

Ящик стоял у ног возчика. Деревянный, с двумя медными защёлками, он весил больше, чем позволяли тонкие свадебные рукава. Я нагнулась неловко. Сильва, вышедшая вслед за матерью, подхватила вторую ручку, и вдвоём мы донесли его до кареты.

Пока я устраивалась, она сунула мне свёрток.

— Пирог. Не съешь — обижусь.

Тётка села напротив. Сильва осталась на ступеньке; ехать с нами ей не разрешили, поскольку кто-то должен был принять шерсть для красильни. Она поправила на мне накидку и быстро, почти беззвучно сказала:

— У нового подкладочного полотна кромка серая.

— Какого?

— В сундуке. Я выбирала два года назад. Ты потом посмотри.

Агата стукнула костяшкой по раме. Сильва отступила.

Карета тронулась прежде, чем я успела спросить, зачем меняли подкладку в сундуке, который никому не позволяли открывать.

За окном возчик разворачивал телегу. Сундук стоял прямо. Это было маленькой победой, слишком маленькой для дня, в который мне предстояло отдать своё имя незнакомому человеку.

* * *

Дарена Ровеля я узнала по тому, что он сидел.

Остальные поднялись, когда мы вошли в регистрационную комнату: поверенный у стола, служитель возле жаровни, двое свидетелей. Человек у окна опёрся ладонью на подлокотник и встал с небольшой задержкой. В этом движении не было светской небрежности. Он рассчитал усилие прежде, чем сделал его.

Мне прежде говорили, что Ровель высок, богат и дурного нрава. Высоким он оказался. О богатстве судить по чёрному сюртуку было трудно: у левого манжета лоснился сгиб, который аккуратно прошлись щёткой. Нрав предстояло узнать.

— Госпожа Верес, — сказал он.

Я чуть поклонилась. Он смотрел прямо, без той утешительной улыбки, которую я с утра видела на каждом лице. Под неровной левой бровью залегла тонкая белая черта. Дарен был бледен; возле губ кожа казалась сероватой, как полотно после слишком крепкого щёлока.

— Мы ещё не подписали договор, — сказала я.

— Я знаю.

— Мне нужно уточнить две вещи.

Тётка коснулась моего локтя.

— Все условия согласованы.

Дарен перевёл взгляд на её руку, потом снова на меня.

— Какие?

Поверенный придвинул стул. Узкие плечи, рыжеватая борода, стопка бумаг, разложенных ровно по краю промокательной кожи. Он представился Тереном Валем и спросил, кто из присутствующих действует от моего имени.

— Я, — ответила я.

— Тогда садитесь. Разговор выйдет длиннее, если все будут стоять.

Мне это понравилось больше, чем утренние пожелания счастья.

Сорн положил перед ним опись. Я указала спорную строку. Терен прочёл, придвинул к себе брачный договор и нашёл нужный лист.

— По договору личные орудия ремесла остаются вашей собственностью, — сказал он. — По описи они включены в безусловный дар. Одновременно заверить оба положения я не могу.

— Переписчик перенёс общую форму, — заметил Сорн.

Терен посмотрел на него поверх листа.

— Тогда перепишем.

— Достаточно вычеркнуть, — сказала Агата.

— Достаточно, если стороны подпишут исправление. Но госпожа Верес вправе потребовать чистый экземпляр.

Я потребовала.

Сорн отошёл к дополнительному столику. Его перчатки лежали возле чернильницы, пальцы были голыми, короткими и неожиданно розовыми. Я следила, как он переписывает строку. Тётка следила за мной.

Дарен стоял у окна. Дневной свет делал его лицо ещё бледнее. Когда служитель предложил вина, он отказался.

— Второе условие? — спросил он.

— Долг мастерской. Я хочу увидеть подтверждение платежа, не обязательство заплатить позднее.

Тётка сделала короткий вдох, словно я подняла подол на рыночной площади.

Дарен вынул из кожаной папки расписку и передал поверенному. Терен проверил печать, дату и подпись, затем подвинул лист ко мне.

Триста шестьдесят марок. Полное погашение залога на помещение мастерской и семейное оборудование. Деньги приняты утром, третьего листопада. Нижняя строка подтверждала, что кредитор не сохраняет требований к исполнителям работ. Я прочла её вслух.

— Это означает, что Вера и Рута не будут отвечать своими заработками? — спросила я.

— Именно это, — сказал Терен.

— А при расторжении брака?

Агата отодвинула свой стул.

— Лиана.

Дарен заговорил одновременно с ней:

— Платёж не возвращается.

Я посмотрела на него.

— Мне нужно, чтобы это было в договоре.

— Оно там есть. Третья страница.

Я нашла. Он оказался прав.

Деньги уже были отданы, но подписи я ещё не поставила. На миг возникло нелепое, пугающее желание подняться и уйти. Не потому, что я собиралась обмануть его; от самой возможности выбора, сохранившейся там, где я её не ждала.

— Если я откажусь сейчас?

Служитель возле жаровни опустил глаза. Терен сложил руки поверх документов и ничего не сказал.

Дарен ответил после паузы:

— Тогда я буду разбираться с кредитором. Вас силой не повезут.

— Очень щедро, — сказала тётка, прежде чем я успела заговорить.

В её голосе было предостережение, обращённое ко мне. Я представила мастерскую после нашего возвращения. Долг, от которого мы почти избавились, снова сделается предметом спора. Агата назовёт моим капризом всё: выплату работницам, сохранение оборудования, даже уголь. Я могла уехать одна. В Мерене находились мастера, готовые взять меня на работу; в другом городе мне пришлось бы начать с дешёвой починки. Я умела жить скромно. Но бросить дело матери в руки людей, для которых каждый её образец был строкой распродажи, мне пока не удавалось даже в воображении.

И всё-таки это была моя причина. Ни тётка, ни человек у окна не вложили её мне в голову.

— Я не отказываюсь, — сказала я. — Я проверяю, на что соглашаюсь.

Дарен кивнул. Очень медленно, будто быстрый кивок мог вызвать боль.

Сорн вернулся с чистой описью. Личные инструменты в ней больше не упоминались. Остался сундук с принадлежностями.

— Что внутри? — спросила я.

— Семейные свадебные ткани, — ответила Агата. — Ты видела перечень.

— Перечень я вижу сейчас. Там нет названий тканей.

Терен протянул руку за описью, но тётка удержала её у себя.

— Два покрывала, три полотенца, пояс. Старые вещи. Сундук передаётся закрытым по семейному установлению.

— Ключ?

Она достала из сумочки длинный плоский ключ. Бородка была стёрта; у основания виднелась насечка в виде сломанного лепестка. Ключ положили передо мной. Я не взяла его сразу.

— Почему обязательна именно эта вещь?

На этот раз ответил Дарен:

— Потому что таково условие моего предложения.

Я ждала продолжения. Его не последовало.

— Вам нужны свадебные полотенца?

— Мне нужен сундук.

Он не попытался сделать ответ приятнее. Это почти внушало доверие — и потому раздражало ещё сильнее.

— А мне нужен отдельный перечень того, что я передаю.

Терен взял чистый лист.

— Можно зарегистрировать закрытый носитель без утверждения о его содержимом. Внешнее состояние, размеры, число замков, принадлежность. Это будет точнее.

— Сделайте, — сказал Дарен.

Сорн промокнул ладонью лоб, хотя в комнате было прохладно.

Нас проводили в нижнюю приёмную, куда уже внесли сундук. Служитель убрал парусину. На крышке лежали восьмилепестковые розетки из железа, но у розетки на запоре нижний лепесток был вывернут и пересечён косой чертой. Узор не нравился мне своей нарочитой несимметричностью. Мастер ошибся бы иначе: повторил неверный угол и дальше. Здесь семь элементов держали порядок, восьмой ломал его.

Я присела, чтобы рассмотреть петлю.

— Не открывайте, — сказал Дарен.

Я подняла голову. Он стоял слишком близко для человека, которому всё равно, что внутри.

— Мы же составляем опись.

— Наружную.

— Я услышала поверенного.

Он отступил на полшага.

Я вынула из кармана платья маленькую лупу. Её пришлось переложить туда из передника, когда мы выходили из дома; теперь я порадовалась предусмотрительности. Под железной накладкой лежала тонкая тёмная ткань. У края торчала свежая светлая нитка. В щель между деревом и замком проступала серая кромка, о которой говорила Сильва.

Два года — достаточный срок, чтобы белая нить загрязнилась. Но у самой головки нижнего гвоздя она оставалась чистой, почти блестящей.

— Здесь недавно работали, — сказала я.

— Перед дорогой укрепили запор, — отозвался Сорн.

— Кто?

— Плотник.

У меня был ещё вопрос, но Дарен вдруг положил руку на крышку. Не опёрся всем весом: только коснулся пальцами, затем убрал. Мышца у его рта дёрнулась.

Терен записал свежую нить и укреплённый запор как особенности внешнего состояния. Я попросила внести также короткую ножку и две планки под дном. Сорн посмотрел на часы.

— Мы можем начинать? — спросил он.

— Теперь можем, — ответил поверенный.

* * *

В регистрационной комнате часы отбили два, когда я приняла ключ.

К тому времени имя своё я произнесла, условия выслушала и подпись поставила. Дарен сделал то же самое. Свидетельная тесьма лежала на столе между двумя листами; серебряные стежки в ней потемнели по очереди, сперва возле моей подписи, затем возле его. Ничего не вспыхнуло. У меня не остановилось сердце, не возникло необыкновенной любви к стоявшему напротив мужчине. Он оставался почти незнакомым человеком, который выкупил долг мастерской и хотел получить старый сундук.

Терен уточнил:

— Вы принимаете перечисленное имущество и закрытый семейный носитель на основании отдельной описи?

— Принимаю, — сказала я.

Дарен подписал передачу в дом Ровелей. Ключ лёг мне в ладонь.

Металл был тёплым.

Я едва не уронила его, настолько не подходило это тепло холодной комнате. Агата улыбнулась впервые за день и накрыла мою руку своей.

— Храни как следует.

Под её пальцами я ничего не могла проверить. Когда она отпустила меня, ключ уже остыл.

Нам налили вина. Кто-то сказал, что осенний брак крепче весеннего. Я отпила, потому что губы пересохли, и тут же пожалела: сладость пристала к нёбу. Дарен свой бокал поставил на подоконник почти полным.

Поздравления заняли больше времени, чем сама церемония. Тётка перечисляла достоинства нашего рода, словно поздно обнаружила пропуск в описи. Сорн говорил о сохранении добрых обязательств. Терен сложил документы в две папки и, прежде чем отдать мою, отдельно показал страницу о личном имуществе.

— Этот экземпляр храните у себя, — сказал он. — Не в общем архиве до того, как прочтёте ещё раз.

— Вы ожидаете ошибки?

— Я ожидаю, что человек после свадьбы устал.

Это было так бесспорно, что я поблагодарила.

Агата обняла меня при свидетелях. Застёжка её накидки больно упёрлась мне под ключицу.

— Будь разумной, — прошептала она. — Для тебя сделано очень много.

Я не ответила. Она отстранилась и поправила мой воротник, будто отсутствие ответа можно было списать на складку ткани.

Сорн провожал нас до кареты. Возчик Глеб уже сидел на телеге; сундук закрепили прямо, короткую ножку подперли деревянным клином. Я проверила это из дверей.

— Семейные вещи требуют осторожности, — сказал распорядитель Дарену. — Вы получили всё, о чём мы условились.

Дарен смотрел на него молча. Потом протянул мне руку, помогая сесть.

Через перчатку его пальцы ощущались холодными и сухими. Он держал крепко, но отпустил, едва я встала на ступеньку. Я поставила ящик с инструментами на свободное сиденье. Дарен сел напротив, и дверь закрылась.

Мы наконец остались без людей, знавших, как нам следует себя вести.

Некоторое время я смотрела в окно. Мерен проезжал мимо: лавка с зелёными ставнями, мост, вывеска пекарни госпожи Лест. Возле неё стоял мальчик с пустой корзиной. Хотелось остановить карету и сказать, что мешок готов, можно больше не обжигаться. Но на этот раз я оставила заказ Вере.

У последнего ряда домов Дарен снял перчатки.

— Вы можете переодеться, когда приедем, — сказал он. — Ужинать с гостями не придётся. Гостей не будет.

— Хорошо.

— Ваша комната рядом с моей. Если захотите другую, Эльза покажет свободные.

Я повернулась к нему.

— Отдельная комната?

— Да.

Должно быть, я слишком долго молчала, потому что он добавил:

— Мне удобнее, когда ночью никто не ходит через спальню.

Это было не то объяснение, которое я ожидала, но спорить с ним не хотелось.

— Мне тоже, — сказала я.

На неровности карету качнуло. Он перехватил ремень слева, сжал его так, что побелели костяшки. Я заметила дрожь в мизинце. Дарен заметил мой взгляд и положил руку на колено.

— Вы больны?

— Дорогу переношу плохо.

— Мы ещё на мостовой.

— Она здесь не лучшая.

Я могла бы продолжить, но сама зажала ладонью живот: с утра съела только кусочек хлеба, а вино напомнило об этом. Вынула свёрток Сильвы, развернула. Пирог слегка помялся. Капустный, с чёрным перцем, который тётка запрещала класть в семейную еду, потому что от него краснел нос.

— Хотите?

Дарен посмотрел на пирог с таким удивлением, словно я достала из сумочки живую птицу.

— Нет, благодарю.

Я отломила половину и съела. Старалась не крошить на платье; всё равно накрошила. Потом завернула остаток.

Через несколько минут он спросил:

— Что вы сегодня чинили?

— Откуда вы знаете?

— На манжете нитка. Вы её дважды пытались снять, пока говорили с поверенным.

Я посмотрела на рукав. Нитка была красная, с нагревной подкладки.

— Мешок пекарши. Там неверно закрыли условие.