Моё приданое. Чужое проклятие

— Внутри есть ткань, натянутая на запор. Она не просто обкладка.

— Вы можете открыть?

Я коснулась ключа в кармане и покачала головой.

— Сначала нужно понять, что замыкает поворот. Ключ может открыть крышку, а может включить следующий участок. У меня нет схемы.

— У Сорна была.

— Наружный рисунок — не схема.

Дарен замолчал. Я почувствовала неприятное удовлетворение и тут же устыдилась: он уже понял, что его знание было недостаточным. Повторять это при каждом вопросе было проще, чем разобраться.

Снизу, под испорченным лепестком, обнаружились три тонкие борозды. Две забились тёмной пылью, третья была чистой. Я зарисовала их, добавила место нагрева и свежую нить. Затем попросила Дарена, если он может, показать знак ещё раз.

Он посмотрел на Эльзу. Управляющая стояла у окна, сложив руки.

— Я отвернусь, — сказала она.

— Не нужно, — ответил он после паузы.

Расстегнул верхние пуговицы рубашки левой рукой. Движения стали медленнее. Я придвинула лампу на столик, не подходя вплотную.

На коже три борозды выглядели тремя тонкими линиями. Одна уходила вниз, две вбок. Нижний лепесток был темнее прочих, у самой черты проступала краснота. Я показала ему свой рисунок.

— Здесь совпадает. Здесь тоже. Видите, нижняя линия не замкнута?

Он опустил голову.

— Раньше её не было.

— Когда вы смотрели последний раз?

— Сегодня утром.

Я записала: «Нижняя линия появилась после утра, со слов Д. Р.» Не «после свадьбы»: мы пока не могли отделить действие церемонии от нагретого замка.

— Мне нужен будет тот, кто видел знак до сегодняшнего дня, — сказала я. — Или рисунок.

— У лекаря есть зарисовки, — отозвалась Эльза.

Я поблагодарила её. Это была первая хорошая новость после того, как погасла лампа на лестнице.

Дарен застегнул рубашку не до конца. Я вернулась к сундуку и долго смотрела на три борозды. Если одна была основной проводящей ветвью, две другие могли быть резервами. А могли быть просто краями старой фигуры. Моего знания хватало, чтобы сформулировать вопрос; ответа оно не давало.

Я отмерила три ладони шёлка.

— Можно сделать сухую пробу на наружной ветви, — сказала я. — Не открывая замок и не прокалывая ткань. Увидим, есть ли отклик на соседней линии. Но если вам станет хуже, прекращаем сразу.

— Насколько хуже?

Я посмотрела на него. Он задал правильный вопрос, а у меня не было удобного ответа.

— Не знаю. На бытовом носителе это безопасная проба. На таком я не работала.

— Тогда не делайте, — сказала Эльза.

Я положила шёлк на бумагу.

Она подошла ближе.

— Простите, госпожа Ровель. Вы только что подняли его с пола. Я не хочу поднимать второй раз ради того, что можно выяснить утром.

Мне не понравилось ни обращение, ни её правота. Я заставила себя выслушать до конца.

Дарен тихо сказал:

— До утра я могу снова попытаться сделать какую-нибудь глупость.

— Стержень у меня, — ответила Эльза.

— Я умею находить новые.

Она не улыбнулась.

Я закрыла коробку.

— Осмотр закончен. Пробу отложим, пока не будет ещё одного мастера или хотя бы лекаря рядом. Сейчас вы устали, я злюсь. Это плохое сочетание для работы.

Дарен откинулся на подушку. Некоторое время мы все молчали.

Потом он спросил:

— А если отклик есть без пробы?

Я не поняла.

Он указал на мою руку.

На запястье, чуть выше манжеты, проступили две красные точки. Между ними кожа белела тонкой полосой. Я потерла её пальцем. Полоса не исчезла.

Эльза принесла лампу ближе.

— Вы обожглись?

— Нет.

И только тогда я почувствовала, что ключ в кармане опять тёплый.

* * *

Я выложила ключ на белую бумагу.

Металл не светился и не двигался. Он выглядел совершенно обычным: старым, потёртым, с плохо очищенной выемкой возле бородки. Я смотрела на него и с трудом удерживала руки на коленях.

До этого момента угрозу можно было мысленно отделить от себя. Больной мужчина, чужой сундук, чужое заключение. Теперь на моём запястье оставался след, а имя под описью было моим.

— Когда вы почувствовали тепло? — спросил Дарен.

— Ещё в палате. Когда приняла ключ. Потом прошло.

Он очень медленно выпрямился.

— Почему не сказали?

Я посмотрела на него, и вопрос умер прежде, чем он успел добавить что-нибудь ещё.

— Простите, — сказал он. — Вы не знали, что это важно.

Я взяла стеклянную палочку и подвинула ключ дальше от края, чтобы случайно не задеть его рукавом. Если след появился от переносимого металла, нужно было убрать контакт и подождать. Если нет — тем более не хвататься снова.

Красная полоса не расширялась. Боли почти не было, только странная чувствительность, как на месте ещё не появившегося синяка.

Эльза подошла к двери.

— Я велю послать второго человека.

— Не через нижний мост, — сказал Дарен. — Степан знает верхнюю тропу. Пусть доходит до мельницы, дальше с Ивеном.

Она ушла, оставив дверь открытой. Я слышала, как она зовёт юношу по имени, как повторяет дорогу и просит взять два фонаря. Это были человеческие голоса, понятные распоряжения, мир за пределами комнаты ещё существовал.

— Лиана.

Я подняла голову.

— Не касайтесь больше ключа, — сказал Дарен.

— Я не собираюсь.

— Я найду способ…

— Не обещайте сейчас способа.

Он замолчал.

На нижней ветви запора что-то тихо щёлкнуло. Я увидела, как из щели выступила капля тёмной смолы. Дарен вцепился в подлокотник, а у меня под манжетой кольнуло.

Мы оба смотрели на сундук.

— Приступ? — спросила я.

— Пока нет.

Но голос у него стал тоньше. Я придвинулась к накладке, не касаясь её. Капля смолы не стекала, держалась в месте нагрева. Из-под неё вытягивалась потемневшая нитка, едва заметно, как если бы внутри ослабили натяжение.

Мне вдруг вспомнился мешок пекарши. Не рисунок, не материал — последовательность. Повреждённый рабочий участок. Нагрузка, ищущая продолжение.

— Вы нагрели нижний лепесток, — сказала я.

— Да.

— А знак прежде болел там?

— Выше.

— Сейчас?

Он показал на нижнюю часть груди.

У меня не было права назвать это установленным правилом. Но ждать следующего щелчка, ничего не делая, тоже было решением, только без видимой работы.

Я достала шёлк.

— Повреждённая ветвь продолжает расходиться. Я могу подвести свободный шёлк к наружному контакту, чтобы он принял первый отклик. Это временная опора. Не снятие чар. Если нить потемнеет, уберу её с внешнего контакта, не трогая внутреннюю.

Дарен смотрел на мои руки.

— Что будет с вами?

— Не знаю, связан ли след на руке с ключом или со всем носителем. Поэтому держать будете не вы и не я. Закрепим шёлк на костяной игле в сухой миске. Косну я только стеклом. Если знак на руке начнёт меняться, отведу палочку.

— Вы ведь только что решили ждать.

— Тогда нить не распускалась сама.

Я хотела, чтобы он понял разницу, а не просто уступил человеку, который говорит увереннее.

— Сейчас мы видим изменение после нагрева, — продолжила я. — Ждать тоже опасно. Но я могу ошибаться в том, что поможет.

Дарен закрыл глаза на один вдох. Потом сказал:

— Сделайте. Я скажу сразу, если станет хуже.

— Не терпите для удобства.

— Скажу.

Вернулась Эльза. Я объяснила, что изменилось, и попросила следить за моей рукой. Она выслушала, проверила, не слишком ли близко я сижу, и поставила лампу так, чтобы видеть нас обоих.

Шёлк лежал в миске свободной петлёй. Я закрепила его на двух костяных иглах, чтобы он не упал на пол и не коснулся моей одежды. Стеклянной палочкой приподняла свободный конец и подвела к чистой борозде.

Ничего не произошло.

Я досчитала до пяти. На шестой доле шёлк у контакта пожелтел.

— Рука? — спросила я.

— Без перемены, — ответила Эльза.

— Дарен?

Он не ответил, и я сразу отвела палочку.

— Подождите, — выдохнул он. — Стало легче.

Я не вернула контакт.

— Сначала скажите полностью. Где легче?

— Здесь. Могу вдохнуть.

Он сделал медленный вдох. На этот раз воздух прошёл глубже, без обрыва. Потом ещё один.

Я посмотрела на шёлк. Он потемнел на длину ногтя, дальше оставался светлым. В миске было сухо. Капля смолы на запоре перестала двигаться.

— Это ещё не означает, что можно продолжать, — сказала я скорее себе, чем ему.

Эльза присела рядом. У неё хрустнуло колено.

— Что нужно проверить?

Я была благодарна за вопрос. Он позволял думать шагами, а не сразу обо всём.

— Не возвращается ли боль после размыкания. Не растёт ли след. И остывает ли свободный конец.

Мы ждали.

Дарен смотрел на часы над камином. Я на шёлк. Эльза на моё запястье. За дверью послышался голос Степана: он сообщил, что идёт, и попросил оставить незапертой кухонную дверь. Управляющая ответила, не отрывая глаз от моей руки.

Минуты растянулись. Я чувствовала каждую неловкую складку платья под коленями, тяжесть волос на затылке, собственный голод, хотя недавно ела. Хотелось, чтобы хоть кто-нибудь сказал, что всё будет хорошо. Я бы ему не поверила, но всё равно хотелось.

— След бледнеет, — сказала Эльза.

Я посмотрела. Красные точки стали меньше. Белая полоса исчезла.

Дарен провёл пальцем под воротом.

— Боль не вернулась.

Я осторожно коснулась стеклом середины шёлковой петли, затем поднесла палочку к своей щеке. Тёплая, но не горячая. Насыщенный участок нужно было оставить отдельно; вторично использовать его я не собиралась.

— Пока всё, — сказала я.

Слова дались с трудом. Мне хотелось повторить, проверить соседнюю борозду, выяснить, почему отклик ушёл именно сюда. И ещё сильнее хотелось доказать, что я могу помочь. Я убрала руки с коленей и положила их на стол, подальше от инструмента.

Дарен заметил это. Ничего не сказал.

Эльза принесла чистое блюдце. Я переложила на него использованную петлю вместе с иглами, накрыла перевёрнутой миской и написала на бумаге, что нить нагружена, касаться и повторно применять нельзя. Записала время по часам над камином. Не знала, сколько сохранится облегчение; так и отметила.

Я не открыла сундук. Не выяснила, что внутри, кто виноват и почему на моей руке появились следы. Но теперь у нас было одно наблюдение, полученное не со слов Сорна.

Когда попыталась встать, затекла нога. Эльза подхватила меня за локоть. Я едва не ответила привычное «сама», но перед глазами на мгновение потемнело, и я позволила ей подержать меня.

— Сядьте нормально, — сказала она. — Оба.

* * *

К полуночи в кабинете стало холодно. Огонь догорал; добавлять дров рядом с сундуком мы не хотели, хотя теперь между ними лежала вся ширина комнаты. Эльза принесла два пледа и горячую воду. Дарен попросил хлеба. Я неожиданно поняла, что тоже хочу есть.

Мы сидели по разные стороны стола. Сундук оставался у стены, использованный шёлк — под миской, ключ — на отдельном листе. Ничего нельзя было незаметно принять за обычную вещь.

Дарен сам налил воду в мою чашку. Чай заварить забыли. Я отпила и лишь потом заметила.

— Вода, — сказала я.

— Да.

— Я думала, чай.

Он посмотрел на пустой чайник, который Эльза поставила возле подноса, и на мгновение лицо его изменилось. В нём появилась растерянность, совершенно не похожая на привычную сдержанность.

— Я тоже.

Я тихо засмеялась. Ненадолго; бок тут же отозвался болью. Но от этого стало легче сидеть за одним столом.

Дарен заметил, как я прижала ладонь к рёбрам.

— Вы ударились?

— О кресло.

— Когда я…

— Да. Дышать могу, рукой двигать тоже. Завтра будет синяк.

Он отодвинул чашку.

— Простите.

— За кресло не нужно. За остальное нужно, но не сейчас одной фразой.

— Понимаю.

Я не была уверена, что понимает. Зато не хотелось тратить последние силы на проверку каждого его слова.

Эльза вернулась с заваркой, словно решила, что двое взрослых людей не справятся без надзора даже с горячей водой. Может быть, она была права. Поставила на стол немного холодного мяса и ушла проверить кухонную дверь.

Я развернула чистый лист.

— Что вы делаете? — спросил Дарен.

— Записываю, о чём нам надо договориться до утра.

Он помолчал.

— Это необходимо письменно?

Я подняла голову.

— Вы обещали не открывать сундук без меня. И не открыли. Вместо этого начали его жечь. Мне нужны более точные слова.

Он принял удар без возражения.

— Пишите.

Я записала, что носитель не нагревают, не смачивают, не режут, не передвигают без предварительного обсуждения. Ключ лежит отдельно. Любой осмотр проводится при уведомлении другого. Ни один из нас не обязан соглашаться на опыт лишь потому, что второй считает его полезным.

Дарен прочёл через стол.

— «Не передвигают» оставьте с исключением для пожара.

Я зачеркнула конец строки и дописала: «Кроме непосредственной внешней угрозы; после перемещения немедленно сообщить».

— Так?

— Да. И если я не могу говорить, вы не обязаны ждать моего согласия, чтобы прекратить опыт.

— Прекратить могу в любом случае. Начать новый без вас — нет.

Он кивнул.

Мы добавили это отдельно. Я не называла лист договором: магической силы у него не было. Только слова двух людей и память о том, почему их пришлось записать.

— Следующее, — сказала я. — Всё, что вы получили о сундуке и болезни. Не только заключение Сорна. Письма, рисунки, отказы мастеров.

Дарен опустил глаза на край листа.

— Я соберу утром.

— Я буду смотреть вместе с вами.

— Хорошо.

Я не знала, какие бумаги он вспомнил в эту паузу. Отметила её про себя, но спросить так, чтобы получить содержательный ответ, сейчас не умела. Усталость делала всякий вопрос похожим на обвинение.

— И мне нужна Нора Кель.

— Кто это?

— Моя наставница. Она живёт за Мереном, у северной заставы. Нужно отправить письмо утром. Не приказ приехать. Письмо с описанием и оплатой дороги.

— Напишите. Я дам посыльного.

— И поверенный. Он должен увидеть след на моей руке и проверить, что именно мы приняли.

Дарен посмотрел на запястье. Теперь там оставались только две слабые точки.

— Вы хотите оспорить брак?

Я отложила перо.

— Я хочу знать, могу ли уйти, не повредив себе и людям в доме. А потом решать, оспаривать ли брак.

Он долго молчал. За окном ветер тронул неплотно закрытую ставню, и мне пришлось заставить себя не вздрогнуть.

— Карета будет в вашем распоряжении, — сказал он наконец. — Но сначала выясним, что происходит со следом. Я не знаю, поможет ли отъезд.

— Я тоже.

Впервые это одинаковое незнание прозвучало между нами без попытки одного прикрыть его властью.

Я подписала лист. Дарен взял перо левой рукой и подписал ниже. Почерк у него был наклонный, тесный, с короткими окончаниями. Три верхние строки он перечитал ещё раз, прежде чем вернуть перо.

— Вы останетесь до приезда мастерицы?

— До первой совместной диагностики. Если не будет новой опасности, о которой вы умолчите.

— Я согласен.

— Это не обещание вылечить вас.

— Я понял.

Я свернула лист не сразу. Рядом с его именем было свободное место. Туда можно было дописать ещё десяток условий: не заходить без стука, не читать писем, не считать заплаченную сумму доводом. Большая часть уже была в брачном договоре или в обычных правилах приличия. Никакой лист не заставит человека придерживаться смысла, если он ищет только способ исполнить букву.

Я оставила свободное место пустым.

Эльза вошла с известием, что Степан добрался до мельницы: оттуда прислали мальчишку с верхней дороги. Ивен отправил за лекарем человека, сам останется у шлюза до утра. Подъём воды не позволял ему уехать.

Дарен сразу спросил про нижнюю решётку. Эльза передала ответ: решётка держит, но двоих работников надо сменить к рассвету. Он назвал людей, затем остановился.

— Нет. Борис после ночи в дороге. Пусть решает Ивен, он знает, кто отдыхал.

Управляющая кивнула. Я посмотрела на Дарена внимательнее. Он был способен передумать, когда речь шла о чужой усталости. Значит, его потребность всё решать самому не являлась неизбежным свойством крови Ровелей. Просто со мной он ещё не привык останавливаться вовремя.

— Можно теперь наверх? — спросила Эльза.

Это относилось к нему. Он согласился.

Я собрала инструменты, кроме двух игл под миской. Ключ завернула в сухую бумагу и положила в пустую жестяную коробку, не касаясь металла. Дарен следил, но не вмешивался. Коробку оставили в кабинете на высокой полке. Дверь Эльза должна была запереть, ключ от комнаты взять себе. Утром мы придём вместе.

— Никого сюда не пускать? — уточнила она.

— Без нас троих, — сказала я и посмотрела на Дарена.

— Без нас троих, — повторил он.

Управляющая убрала лекарство. Я забрала рисунок знака и запись о пробе. Нагруженная нить осталась под миской с предупреждением: переносить её через дом среди обычного белья я не хотела.

Дарен встал. На этот раз удержался. Я поднялась следом, но он чуть отступил.

— Я могу идти.

— Вижу.

Мы оба поняли, что следующая моя фраза могла стать таким же приказом, какие он отдавал весь вечер. Я проглотила её.

— С какой стороны удобнее, если понадобится помощь?

Он посмотрел на меня. Потом на лестницу за дверью.

— Справа. Левой держусь за перила.

Я пошла справа. Эльза несла лампу впереди.

На середине лестницы он остановился отдохнуть. Никто не сделал вид, что любуется картиной над площадкой. Мы просто постояли, пока он снова не смог идти.

* * *

В малой гостиной Эльза велела мне подождать, а сама проводила Дарена в спальню. Я поставила коробку с инструментами на стол. Через приоткрытую дверь было слышно, как управляющая спрашивает, достаточно ли подушек, и как он раздражённо отвечает, что достаточно. Потом попросил ещё одну.

Я отошла к окну, чтобы не улыбаться при нём.

На стекле отражалась женщина в помятом сером платье. Волосы выбились из косы. На пальце осталось чернильное пятно, у запястья — две точки. Всё это выглядело обыденно, и оттого я вдруг испугалась сильнее, чем в кабинете. Опасность не обязана была менять человеку лицо. Можно было всю жизнь ходить с двумя незаметными точками, пока кто-нибудь другой называл их выгодными условиями.

Я потянула рукав вниз, потом снова подняла. Скрывать след от самой себя было бессмысленно.

Эльза вышла и прикрыла дверь.

— Я побуду в соседней комнате до лекаря, — сказала она. — Вы ложитесь.

— Вам с пяти утра работать.

— Уже нет. Утром меня сменят.

— Я могу…

Она посмотрела на меня устало, без строгости.

— Вы можете утром вспомнить всё, что сделали с ниткой. Если сейчас не поспите, будет труднее.

Я кивнула. Управляющая пошла к служебной лестнице за своей шалью.

Из спальни позвали:

— Лиана.

Я остановилась возле двери.

— Войдите, если можете.

Он лежал поверх одеяла в застёгнутой рубашке. Лампу поставили на тумбочку со стороны левой руки. На другой лежали карманные часы и тонкая книга, заложенная клочком бумаги. Я не стала читать название, хотя любопытство возникло сразу и было неожиданно приятно после всего остального.

Дарен указал на мою правую кисть.

— Вы всё время её сжимаете. Там больно?

— На запястье почти нет.

— Я о пальцах.

Я разжала руку. От долгого удерживания стеклянной палочки указательный и средний палец свело. Дома в таких случаях я грела их о чашку, а потом всё равно принималась за работу раньше, чем следовало.

— Пройдёт.

Он подвинул к краю тумбочки чистую чашку с тёплой водой.

— Здесь ещё тёплая. Если хотите.

Я взяла чашку обеими руками. Ничего не сказала сразу. Простая вещь почему-то требовала большего усилия, чем остановить его у раскалённого запора.

— Благодарю.

Дарен кивнул. Под глазами у него лежали тени; я видела, как он борется со сном, потому что ещё не закончил разговор.

— Завтра Терен получит моё распоряжение, — сказал он. — Расписка о мастерской остаётся действительной, что бы вы ни решили.

— Она и так действительна.

— Знаю. Хочу, чтобы он подтвердил вам отдельно. Без меня.

Я посмотрела на него поверх чашки.

Это не отменяло того, что он сделал. Но отдельное подтверждение лишало его одного удобного способа на меня давить. Он предлагал действие, которое можно было проверить.

— Хорошо, — сказала я.

Он закрыл глаза, потом открыл снова.

— И я не стану трогать сундук.

— Эльза всё равно не даст вам ключ.

На этот раз он улыбнулся по-настоящему, хотя усталость почти сразу погасила улыбку.

— Не даст.

Я оставила чашку себе и ушла в свою комнату. Заперла дверь в коридор, потом дверь в малую гостиную. Проверила обе ручки. Это не было наказанием ему; мне требовалось место, где никто не войдёт, пока я сплю.

Перед сном написала Норе. Не стала начинать с просьбы спасти моего мужа. Описала наружный узор, нагрев, три ветви, реакцию шёлка и след на запястье. Отдельно призналась, что не знаю, имеет ли право этот носитель на живого человека. Нора не любила, когда незнание прятали за красивыми словами.

Внизу дописала: «Мне нужна ваша помощь. Дорога и работа будут оплачены. Решение об опытах останется за вами».

Эту последнюю фразу я сначала хотела вычеркнуть. Было страшно, что она воспользуется правом отказаться. Потом оставила.

Рядом положила записку Терену с просьбой приехать и привезти копию принятой описи. Сорну писать не стала. Ему я пока не могла задать вопрос так, чтобы не сообщить вместе с ним всё, что мы обнаружили.

Лампа чадила. Я убавила фитиль и посмотрела на рисунок птицы, прислонённый к ящику. Вера завернула его в лист старой ведомости; из-под крыла торчало слово «остаток».

Я осторожно вынула рисунок, разгладила угол и поставила на подоконник. Утром здесь будет светло. Можно будет разложить бумаги и начать с того, что действительно известно.

К сундуку я больше не спустилась.

Ночью, прежде чем уснуть, услышала шаги за дверью и приглушённый голос лекаря. Он приехал. Я лежала, глядя в темноту, и впервые за этот день позволила кому-то другому заняться тем, что умел он.

Глава 3. Ключи от дома

Утром я не сразу поняла, почему нельзя повернуться на правый бок.

Боль остановила меня на полудвижении. Я открыла глаза, увидела незнакомую спинку стула и вспомнила кресло в кабинете. Следом всё остальное: раскалённый стержень, знак, собственную подпись под описью.

В комнате было холодно. За окном лежал светлый туман, скрывавший дальнюю часть сада; на подоконнике моя нарисованная птица упиралась клювом в стекло. Я села, закутавшись в одеяло, и осмотрела запястье. Две точки ещё различались. Ни боли, ни жара.

Кто-то осторожно постучал в дверь из коридора.

— Я проснулась, — сказала я.

— Тогда откройте. У меня поднос.

Голос принадлежал Эльзе.

Она вошла с завтраком и небольшой запиской. Поставила поднос на стол, посмотрела на погасший камин и сдвинула брови.

— Не хватило дров?

— Я уснула раньше, чем подумала о них.