Читать книгу Сеанс окончен (Мира Хартвелл) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Сеанс окончен
Сеанс окончен
Оценить:

4

Полная версия:

Сеанс окончен

— Руки всё равно некуда деть, — шепнул Джо. — Ну вот мы и держим их.

За шторой ровно дышал хозяин вечера, и весь зал это слышал.

— Дыхание прекрасное, — так же шёпотом сказал Орфео. — Вентиляция в павильоне исправная, этого у неё не отнимешь.

Круг Орфео знал с той стороны, с какой знают собственный номер: по левую руку сидел Гай, по правую Джо, дальше остальные, связанные так, что никто не встал бы, не потянув за собой соседа.

Считать он начал с пролога, ещё до огня: сколько в круге рук, у кого свободен большой палец, чьи плечи стоят ближе к шторе.

Дальше шёл счёт длиннее и честнее: сколько секунд держится зелёное пламя, сколько ударов собачки приходится на минуту, сколько раз за вечер хозяин кабинета понизит голос до второго, сдавленного регистра, которого в репетиционном варианте не было вовсе.

Он послушал пульсы — восемь ладоней, восемь пульсов. У Верити он бился ровно, как метроном; у Артура — с одышкой; у Тома — часто и коротко; у Рози — так, будто она держала его в кулаке.

Про Кэсс он помнил, что не считал: её пульс он знал сорок лет и не любил проверять то, что и так держится.

Орфео одёрнул себя и стал считать дальше. Он вообще много считал за последний год: руки иногда подводили, а счёт никогда.

Зелёное пламя поднялось из-под ножек стола без единой вспышки: спирт с бурой, панель, подведённая Джо ещё в понедельник, триггер у пятки.

Стук пришёл следом, гулкий и толстый; собачка ходила по храповику так ладно, что дребезга не было вовсе. Один удар означал «нет», два означали «да», и зал, затаиваясь, пошёл задавать вопросы.

— Правда, сезон будет хорошим? — спросила Верити в темноту.

Стук ответил двумя ударами, то есть «да», а лицо её при этом не шевельнулось.

— Я хотел спросить про наследование... — начал Гай и не докончил, и стук вежливо промолчал.

— На это он молчит, — шепнул Джо.

— Не мешайте духам, — шепнула Верити.

Рози не спросила ничего; она сидела с подбородком, поставленным усилием ещё с половины девятого, и держала руки соседей мёртво и крепко.

— Вы только не вставайте, — шепнула она и сжала ещё крепче. Кэсс тоже молчала: она слушала, и Орфео видел по её лицу, что слышит она не ответы, а того, кто был за шторой. Тридцать лет у чужих постелей дают такой слух.

— Отец успел всё нам проговорить? — спросил Том, не отводя глаз от шторы.

Стук снова дал два удара, да, и Том опустил глаза, будто ответ его не обрадовал, а обязал.

— Павильон точно переживёт зиму? — спросил Артур ровно, как на приёме.

Опять два удара, и старик удовлетворённо кивнул, как человек, получивший вместо пророчества смету.

— Запишу это, — сказал Артур: на бумаге надёжнее.

Присцилла сидела у стены и писала в блокнот, не поднимая головы, и карандаш её двигался ровно, без единой запинки. Это был единственный звук в зале, который не подчинялся хозяину вечера.

А потом духи завели ритм: стук перестал отвечать и заплясал — два-три, два-три, с нажимом на первую долю.

— Два-три, два-три, — едва слышно сказал Орфео. — Это «До встречи на набережной», пластинка пятьдесят девятого года.

— И ни на одну долю не сбиваются, — ответила Кэсс, не поворачивая головы. — Сорока лет этой пластинке в зале не было.

Под эту пластинку весь пирс, включая Орфео, танцевал двадцать сезонов подряд, пока оркестр отдыхал, а самой пластинки сорок лет не было в этом зале.

Собачка на храповике сама не танцует: её водит пружина, а пружину заводят руки.

— Кто-то знает программу вечера, — прошептал Орфео. — Вот его нам и надо найти.

Фокстрот пятидесятых знал весь пирс, но программу вечера писал один человек.

За шторой по столешнице протащили металл — противный, ввинчивающийся скрежет. Бархатный голос Марша произнёс из темноты, что эликсир принят второй раз, у середины, и что духи подходят ближе.

Он менялся на ходу: бархат сходил, как грим, и под ним проступал другой, глухой, сдавленный, будто говорил человек, которому в горле тесно. Зал дрогнул всем кругом, и руки сжались сильнее.

А за шторой заговорили короткими обрывками, из-за стены:

— Слушайте внимательно: голос сказал, что лодка держится у самого причала.

Стук отозвался согласием: два удара, да.

— Берегите её от северных ветров.

И стук снова ответил: два удара, да.

— Он не страдал, он шёл легко.

А зал слушал это, забыв дышать.

— Спасибо, — сказал Том одними губами.

Орфео отметил и скрежет: металл прошёл по дереву трижды. Первый раз в зале, когда Марш ставил фляжку ровнее. Второй раз прозвучал сейчас, за шторой. Третий будет у двери той стороны, если вечер идёт по программе.

«Три пробы, три скрежета, три глотка, — считал Орфео. Цифра держала вечер, как несущая стена, и кто захочет сломать стену, тому довольно знать, где она стоит.»

«Подписи не меняются», — записал куда-то в себя Орфео. Те же северные ветры стояли в листках Рози, которые он листал в понедельник, и в колонках советов, и в утешительных открытках на стойке аптеки.

Сорок лет этим словам, а у духов они всегда свежие.

Скрежет металла пришёл третий раз — медленнее, с нажимом, будто кто-то в последний раз проверил замок. Бархат проговорил, что эликсир принят и у двери той стороны и что духи поднимаются говорить своими устами.

Голос из-за шторы поднялся было над кругом, набрал воздуха, дрогнул — и оборвался на середине слова, как перерезанная нота.

Тишина после этого была другого сорта. Орфео знал сорок сортов тишины и этот не любил больше всех: зал ждёт продолжения, а продолжения нет. Он считал секунды: десять, двадцать, тридцать.

На сороковой свеча оплыла так, что фитиль стал длиннее пламени, и это была уже не пауза, а поломка.

Штора не шевелилась, и где-то на этом промежутке правая рука Джо тихо выскользнула из руки Орфео, без извинений.

Он решил было, что парень ушёл к рубильнику готовить свет: в павильоне это единственная веская причина уходить из круга.

Первой поднялась Кэсс — не вскочила, а поднялась, как встают по ночам тридцать лет, и через два шага была за шторой. Сначала она окликнула мягко, потом окликнула просто, а потом позвала на помощь в полный голос.

Орфео разорвал круг, и руки разомкнулись с чувством, будто рвался не круг, а провод.

Он шёл к рубильнику по памяти, и в локте, на середине хода, его рука коротко дрогнула — один раз за вечер, в темноте, где этого никто не мог видеть. И тогда свет ударил в зал.

Марш сидел за столом кабинета, привалившись к спинке, — так сидят в гримёрке между номерами: спокойно, устало, удобно. Голова была чуть набок, глаза открыты, лицо не изменилось вовсе.

Это было хуже всего: лицо было лицо человека, который сейчас скажет что-нибудь платное.

Кэсс стояла рядом, нащупывала пульс двумя пальцами и уже смотрела на часы.

Она не искала причину смерти; она делала то, что делала тридцать лет: взяла запястье, подержала, посмотрела на часы, приподняла веко, проверила, не запал ли язык.

Потом сложила руки Марша на груди — не из театральности, а потому что тому, кто придёт потом, так удобнее.

Орфео заметил, что она не тронула фляжку, хотя та стояла ближе всех, и не тронула доску, хотя та лежала прямо перед ней. У медсестры свой протокол: сначала человек, а потом улики.

— Он ушёл, — мягко сообщила Кэсс. — Ушёл совсем, минуты две назад.

— Вы в этом уверены? — спросил Том, не двигаясь с места.

— Я смотрю на часы, мистер Делакруа: это случилось минуты две назад, — сказала Кэсс.

— Он нас ещё слышит? — шепнул кто-то в эту тишину, и ответа не было.

Никто после этого не двинулся; в зале стояла та тишина, в которой восемь человек одновременно решают, кто из них имеет право подойти первым. По авариям за кулисами Орфео знал её не хуже своего пульса.

Первой шевельнулась Верити: она вышла из круга и поправила штору так, чтобы тело не было видно из зала.

— Дверь на улицу закройте, свет не трогайте, — негромко сказала она. — В моём отеле постояльцы умирали часто и регулярно. Живые начинают мешать раньше, чем приезжает полиция.

Рози подалась вперёд со своего места.

— Сидите, Рози, — сказала Кэсс, не оборачиваясь, и удержала её за плечо.

Верити и стул поправила совершенно беззвучно. Том стоял и не садился, будто сядь он — случится то, чего он решил не допускать.

На маленьком столике посреди круга, там, где горела свеча, лежала доска в чёрной раме, которой никто не приносил. По белому её полю шли крупные свежие буквы: «ПРОСТИ, ГАЙ».

Доску Орфео увидел раньше букв: тяжёлую, в чёрной раме, с полем, вытертым до серого блеска. Такую не покупают в лавке письменных принадлежностей; такую держат в кабинете годами.

Буквы были свежие, крупные, с нажимом в конце каждой — почерк человека, который привык, чтобы его читали. Орфео не стал трогать; он только отметил, что доска лежала не там, где её оставили. Или там, где её никто не оставлял.

— Кто принёс сюда эту доску? — спросил Дойл, медленно обойдя столик.

Все смотрели на крупные буквы, и никто не мог сказать, где доска лежала прежде.

Гай Делакруа прочитал это первым — по алфавиту, по складам, с той медлительностью, с какой читают своё имя в чужих документах. Он сел обратно в кресло очень осторожно, как на место, назначенное кем-то другим.

Орфео смотрел не на Гая, а на лица остальных. Верити смотрела на доску; Том — на отца; Артур — на дверь кабинета; Рози — на Гая, и в её глазах было не сочувствие, а узнавание.

Присцилла не спускала глаз с Орфео — единственное лицо в зале, которое проверяло не что написано, а кто это прочитает.

Зал заговорил всеми голосами сразу; в гуле плыли слова «послание» и «успел», и кто-то уже плакал не о Марше.

— Да это же прощальный жест, он всё подготовил! — кричали в коридоре несколько голосов.

— Что он успел, что именно? — крикнул кто-то со стороны двери.

— Он всё знал наперёд, всё знал! — крикнул в ответ другой голос, ещё громче.

Орфео стоял у рубильника и давал им покричать.

— У гостей, — проговорил он наконец, не громко, но так, как говорят с рампы, — появилось чувство ритма. Они стучали в темпе «До встречи на набережной», пластинки пятьдесят девятого года. Ни один уважающий себя житель той стороны не стал бы позориться таким вкусом.

Тишина повернулась к нему вся, целиком.

— Это была режиссура, — отрезал Орфео. — Режиссура, а не уход, и прошу город запомнить, что я сказал это сегодня, при всех и первым.

Инспектор Трент приехала через двадцать минут, в плаще поверх формы, с сержантом Дойлом. Дойл смотрел на помост так, будто там лежало само его детство.

Она работала быстро и без единого лишнего слова: место, время, имена. слейт — в пакет, фляжку со стола кабинета — в другой пакет, свидетелей — по одному.

Записывалось это ровным почерком, без единого восклицательного знака, и Орфео следил за её колонками с профессиональным уважением: кто у кого держал руку и какой именно, кто разорвал круг первым, в какую дверь выходил, сколько свечей догорело и сколько осталось целых.

Дойл обошёл круг с блокнотом.

— Называйте соседей справа и слева, — просил он деловито и добродушно. — Не бойтесь, я вас совсем не кусаю.

— Гай слева, Джо справа, — сказал Орфео, не поднимая глаз.

— Ни одной ошибки ни в одном имени, — доложил он потом Трент. — Ответы совпадают один в один, круг был замкнут как следует.

— Запишите это подробно, — сказала Трент. — Соседи совпадают, круг был замкнут.

Орфео слышал за спиной, как Гай назвал Джо, а Джо назвал его, и никто не сбился. В такой арифметике не было щели; щель была за шторой, пока все смотрели на свечу.

На «режиссуру» Уинтерборна Трент подняла глаза всего один раз.

— Зафиксирую это как «интерпретацию», мистер Уинтерборн.

— Зафиксируйте, инспектор: интерпретации в этом городе наконец появились, — отозвался он.

— Механизм, — повторила Трент, подойдя к нему вплотную. — Вы произнесли это слово при всех. Прошу назвать его сейчас, без публики.

— Сейчас я назову вам одно, инспектор: то, что я слышал, было записано не духами, а руками. Остальное скажу, когда увижу вашу лабораторию.

— Лаборатория — это не театр, мистер Уинтерборн.

— Тем и лучше для всех, — отозвался Орфео. — В театре я знаю все выходы.

— Откуда у вас такая уверенность в чужом номере?

— Сорок лет за кулисами, инспектор. Режиссура стоит ровно столько, сколько весят её детали.

— Невидимое портится на каждом пересказе, — добавил он. — А записанная на месте минута лежит целиком.

Окружной врач, маленький и несвежий, приехал ещё раньше полиции; он поставил саквояж на кресло и работал молча, как часовщик: пощупал запястье, послушал грудь, посветил в зрачки.

Он спросил, чем покойный лечился, и записал ответ в блокнот.

— А фляжку вскрыть не хотите? — спросила Трент, кивнув на стол.

— Содержимое — дело лаборатории, — ответил врач. — Моё дело здесь — сердце.

— Ну и что вы скажете? — спросила Трент, когда врач закончил.

— Мне это похоже на сердце, — ответил врач. — Но всё решит вскрытие, инспектор.

Через десять минут он ушёл. Трент повторила эту формулу залу, загнав её в рамку протокола.

— Вскрытие покажет, а пока официальная версия — сердце, — сказала она. — И ничего не трогать до вскрытия: ни вещей, ни версий.

Потом Трент задала кругу три вопроса, и задала их так, будто уже знала ответы.

— Кто выходил из круга, пока говорил голос?

Никто не признался, и Орфео слышал, как молчание становится общим ответом. Он-то заметил, как ушла рука Джо, но Джо стоял теперь у стены и смотрел в пол.

— Кто видел фляжку после первой пробы?

— Все, — сразу раздалось с нескольких сторон.

— Кто был в кабинете после начала?

— Только хозяин, — сказал кто-то в темноту.

Ответы записывались в три ровные колонки, и Орфео видел, как в них складывается то, чего он ждал меньше всего: не история про больное сердце, а история про комнату, в которую никто не входил.

Этот вечер на такие фразы обижался: шёпот в коридоре стал плотнее и увереннее, чем десять минут назад. Со своего угла Орфео слышал, как из одного и того же факта лепят две несовместимые правды.

— Он просто устал, сердце у него было слабое, — говорили у вешалки.

— Голос дошёл, вот что это значит, — говорили в другом углу.

За двадцать минут всеобщего молчания в зале не родилось ни единой догадки, зато потом, в темноте, их родилось с полдюжины. Он нарочно пересчитал их по формулировкам: вышло шесть, из них пять про любовь.

Снаружи, за стёклами павильона, море работало на низких нотах: прибой ходил под сваей, и доски отзывались короткой дрожью, которую не замечали ни полиция, ни врач.

Орфео такие вещи замечал и раньше; сорок лет он знал этот павильон как собственный карман. Теперь дом вёл себя тише и осторожнее, чем вчера, будто тоже ждал, что кто-то назовёт механизм.

На сцене оставались свеча, доска и запах аниса, и ни одна из этих вещей не собиралась объясняться первой.

Люди расходились в ночь группками, шёпотом и громко, и шёпот уже обгонял их по дороге в город.

— Тише вы, — сказал Орфео уходящим. — Стены павильона старше каждого из вас. У выхода Орфео задержался, глядя, как Джо, бледный до желтизны, выносит из аппаратной катушку удлинителя. Катушку он пошёл искать вовсе не туда, где она лежала.

— Джо, — позвал его негромко Орфео, — удлинитель лежал на стойке.

Парень чуть не выронил катушку, обернулся и ответил честно: ему велели принести из аппаратной, он и принёс.

— И кто же именно вам это велел? — спросил Орфео.

Джо открыл рот, пошевелил губами и закрыл его.

— Не сумел вспомнить, — сказал Джо наконец. — Тут за полчаса распоряжались четверо, и каждый говорил в полную силу.

Орфео отметил, что Джо не сказал «я не помню». Он сказал «не сумел вспомнить», а это разные вещи: первое — отговорка, второе — признание, что память работает, но не отдаёт своё. И это он тоже запомнил.

— Запомни и это, — сказал Орфео, — только не извиняйся, пока тебя не спросят.

Кэсс подошла и встала рядом — на том месте, где замечают дрожь в чужой руке. Потом, ни у кого не спрашивая разрешения, достала записную книжку.

— Темп фокстрота, — сказала Кэсс вслух, выводя первую строку на полях.

— Минута, когда оборвался голос, — сказала она, выводя вторую.

Третью строку она написала помедлив и поставила рядом знак вопроса: чью катушку вынесли из аппаратной.

— Три строки и вопрос про плёнку, чтобы никто не размыл, — сказала Кэсс.

Орфео смотрел на её почерк и чувствовал то спокойное уважение, какое чувствуешь к чужой хорошо сделанной работе: у него в голове те же записи стояли в ряд, но стояли бесхозно, а у этих уже нашёлся хозяин.

— Значит, ты видел всё, что здесь сегодня было? — спросила Кэсс вполголоса, всё ещё глядя на Джо.

— Всё, дорогая моя, а главное — я это слышал, — проговорил Орфео.

— И что же бьётся в такт пластинке, по-вашему?

— Руки, и только, — сказал Орфео. — А за руками всегда стоит человек. Сердце в такт пластинке не бьётся.

Глава 6. Музей шарлатана

Записку от инспектора Трент принесли в «Комнату тишины» около полуночи. Кэсс прочла её при свете прихожей, не трогая верхней лампы.

Инспектор просила явиться в «Империал-отель» к десяти — «как первую при теле и как человека с руками сиделки» — и сообщала, что при описи имущества покойного требуется второй подписант со стороны павильона.

Кэсс перечла записку дважды: вежливая хватка фразы, в которой отказ уже был посчитан и подшит к делу.

Записка оставляла Кэсс право не прийти, и потому прийти следовало: на таком правиле держатся все честные вызовы.

Она положила бумагу под остывший чайник и позволила дому молчать до утра: этот час молчания без объяснений принадлежал в доме ей одной.

Дождь начался после часа ночи, без ветра. По крыше он стучал так, как стучат в дверь, которую не собираются открывать. Кэсс не спала.

Она сидела в кресле у окна с шалью на плечах и слушала, как город перекладывает вчерашний вечер с одной улицы на другую.

У кого-то хлопнула калитка, где-то засмеялись и сразу замолчали, а внизу, на набережной, двое долго не могли разойтись: один говорил, а другой не хотел слушать.

Утро вышло из измороси, но к десяти ещё не решило, будет ли из него дождь. «Комната тишины» простояла первую половину дня пустой, и Кэсс позволила ей отдохнуть от чужих горестей так, как дают отдохнуть рукам после долгой смены.

У булочной уже обсуждали «послание на доске» — с тем особым удовольствием, с которым добрые люди перекладывают чужое горе из руки в руку.

Кэсс поправила шаль, прошла вдоль гавани и поднялась к отелю верхней улицей, слушая, как вчерашний вечер за её спиной обрастает подробностями, которых при ней не было.

В «Империале» пахло ваксой, морёным деревом и пылью, которую летом не успевали замечать. Сезон кончился; стеклянные двери вестибюля держали за спиной половину темноты.

Стойка портье была свободна, и только часы над нею отстукивали ровно, как человек, не прочитавший утренних газет.

Управляющая ждала в холле: прямая спина, серое платье с брошью, ключи на кольце у пояса. В руках у неё был поднос с чайной парой, накрытый салфеткой.

— Миссис Найт, инспектор ждёт вас наверху, — ответила Верити вместо приветствия и придержала дверь в боковой коридор. — Чай по протоколу отеля подаётся в полдень; до полудня у вас с инспектором полных два часа. Заведение прежде всего, даже в такие дни.

Коридор второго этажа вёл к кабинету через память о море: под потолком тянулась сеть с пробковыми поплавками, на стенах висели фотографии рыбацких команд, заспиртованная морская звезда и модель шхуны, у которой за много лет стёрлись все снасти, кроме горделивого наклона мачт.

Латунный судовой колокол висел у самой двери кабинета, и табличка под ним обещала гостям «сигнал к обеду и к счастью».

Подписи под фотографиями Кэсс читала не спеша. Люди в свитерах держали улов длиннее себя. А коридор, собранный из чужих счастливых дней, пахнул почему-то тщательно закрытой комнатой.

Верити шла впереди ровным шагом, и ключи на её поясе отзванивали каждые два шага. Кэсс поймала себя на том, что считает этот звон, как считают пульс.

У дверей с номерами стояли подносы с остывшим чаем, и на одном лежала записка, которую никто не взял.

Отель переживал смерть постояльца, как переживают непогоду: закрывали окна, выносили зонты, а счёт оставляли на прежнем месте.

У двери кабинета дежурил сержант Дойл. Он снял с двери бумажную пломбу, отступил на шаг и пропустил обеих внутрь с таким выражением, с каким молодые люди входят в воду в мае.

Кабинет оказался комнатой, собранной по принципу витрины. На стенах висели доски для письмён, алфавитные планшеты, свечные автоматы, колокольчики на шёлковых нитях.

В стеклянном шкафу лежали роговые пластинки, медные молоточки и воронки для «эфира». Всё это было вытерто, расставлено и подписано маленькими аккуратными ярлыками.

За свою жизнь Кэсс видела палаты, где умирающий держал всё необходимое на расстоянии вытянутой руки. Этот кабинет был устроен тем же способом — только под рукой здесь лежало не лекарство, а ремесло.

Кэсс обошла комнату по периметру, не касаясь вещей.

— Что вы видите? — спросила Трент, не отрываясь от ящика.

— Хозяин сидит вот здесь, — сказала Кэсс, глядя на подлокотник: он был вытерт сильнее гостевых. — И пишет правой рукой: три карандаша на столе, все точены с одного конца. Вон корзина: обрезки чёрной ткани, обрывок медной проволоки.

— Опись на этажерке, ящик под окном, — повторила Трент, водя взглядом по столу с закрытой папкой. — Подписываете второй строкой, я первой. Если что-то в описи разойдётся с содержимым — говорите сразу: несовпадение — это тоже факт.

— Вы читаете комнату, как палату, — заметила Трент, не поднимая глаз.

— Сорок лет привычки, — ответила Кэсс. — Сразу видно, где человек сидит и как пьёт.

Ящик стоял на низкой этажерке под окном: старый, с латунными уголками; трафарет «ИМУЩЕСТВО МАДАМ СИВИЛЛЫ» выцвел до тени буквы. Замка на нём не было давно. Крышка поднялась тяжело, с пыльным вздохом, и открыла войлочные гнёзда.

В гнёздах лежали вещи старше всех, собравшихся вчера в круге: роговые пластинки «да» и «нет», стёртые до гладкости; свинцовые «слёзы духов» в бумажном кульке; стеклянная воронка с трещиной, починенной медной проволокой.

Одно гнездо, овальное, с примятым краем, стояло пустое.

Поверх содержимого лежал лист описи, исписанный мелким ровным почерком. Кэсс узнала руку Марша по тем же нажимам, какими вчера были выведены слова на доске.

Опись перечисляла двадцать три предмета. Против последней строки стояла пометка рукой хозяина: «аптечка серебряная со времён шапито — утрачена». Внизу листа была дата проверки, и она отстояла от вчерашнего вечера на два дня.

— Хозяин проверял своё хозяйство за два дня до смерти, — уточнила Трент, водя карандашом вдоль той же строки. — Аптечку он в этот день уже не застал и потрудился записать пропажу. Мне понадобился бы один такой лист вместо трёх томов объяснений.

— В мои годы на ярмарках такие аптечки носили гипнотизёры, — мягко добавила Кэсс, всё ещё глядя на войлок. — Серебряная коробочка, капли, пинцет — всё для вида, ничего для дела. Гости ярмарок любили, когда у целителя был свой чемоданчик, как у доктора.

— Значит, вещь была видная, — отрезала Трент и записала в свою папку два слова. — Видные вещи пропадают у тех, кто знает им цену. Продолжим, миссис Найт, у нас ещё целая стена газет.

— Что здесь стояло, видно по вмятине, — заметила Трент, наклоняясь над пустым гнездом.

bannerbanner