
Полная версия:
Сеанс окончен

Сеанс окончен
Правила Орфео · Книга 1
Глава 1. Приглашение
Клетка стояла пустая, и утро немедленно сделалось интереснее.
Орфео Уинтерборн застыл с рукой на выключателе. Дверца сидела на шпингалете, кормушка была полна овсом, поилка не пролила ни капли, а газетная подстилка лежала гладкая, будто её кто-то разгладил ладонью.
За окном дышал ноябрь — низкое небо, стянутое к горизонту море, ветер с солью и предзимьем.
Летние гости уехали до весны, и Королевский пирс снова стало слышно насквозь: поскрипывали доски, позвякивали снасти, баклан у свай не спеша полоскал в воде чёрные крылья.
— Тридцатый раз, — проговорил Орфео пустой клетке. — Поздравляю: вы в очередной раз переиграли специалиста с пятидесятилетним стажем.
Поиски много времени не заняли. Лавка была маленькая, а подозреваемых в ней водилось ещё меньше.
Орфео заглянул в жестяную банку из-под сахару, в футляр от «птицы Феникс», пустой уже лет двадцать, и наконец обнаружил беглеца за прилавком, в ящике с упаковочной бумагой.
Гудини сидел, опёршись на опрокинутую шляпную коробку, и держал в передних лапах морковный маффин — половины маффина лавка уже не досчитывалась.
Шляп кролик не жаловал ещё с юной своей карьеры: в них не лез, а именно опрокидывал, из принципа.
Шерсть у арестанта была ангорская, цвета непроклеенной бумаги, а взгляд — у человека, который нашёл кошелёк и ещё не решил, что с ним делать.
Лавка называлась «Секрета нет» — имя это прибили к вывеске четверть века назад, и город употреблял его одновременно как предостережение, шутку и адрес: «встречаемся у двери без секрета».
По стенам висели афиши гастрольных сезонов, в рамке под стеклом лежали пять писаных правил — чтобы всякий грамотный мог проверять.
Над прилавком на гвозде висела трость, которую Орфео брал не для ходьбы, а для указки: трость в его руках работала лучше микрофона.
Собственные руки по утрам он проверял первым, раньше посетителей и раньше кролика. Правая берёт монету, левая отпускает; если цепочка держится, день можно начинать.
В девять звякнул колокольчик: вошла Ана Кошта, внучка пекаря Мариу, что держит пекарню у самого входа на пирс. Тёмная коса, мука на рукаве, коробка, от которой по лавке расходились корица и жжёный сахар.
По субботам она числилась помощницей, а по сути ученицей: жалованье выдавалось маффинами, премии — правом трогать верхнюю полку, куда не дотягивалась ни одна детская рука.
— Дед отпустил меня до вечера, — сказала Ана, ставя коробку на прилавок. — Из всего напутствия вежливым было одно слово: «утро».
— Только не это, — огорчилась Ана, разглядывая пушистого арестанта. — Опять?
— Опять, — подтвердил Орфео тоном, каким зачитывают приговоры, и поднял нарушителя на руки. — Обратите внимание на шпингалет: дверца заперта изнутри, кормушка полная, замок ни при чём. Секрет никогда не в замке, дитя. Секрет в том, кто в эту минуту смотрит на замок.
— Кормушка стучит в восемь, я подхожу в восемь, дверцу открываю я, собственными руками, искренне уверенный, что распоряжаюсь утром, — продолжал он. — Побег устроен не кроликом, Ана. Побег устроен мной.
Ана захлопала в ладоши обеими руками, как на ярмарке.
— Хлопай, дитя, — сказал Орфео. — Другой валюты мы здесь не признаём.
До полудня шла инвентаризация.
— Двенадцать колод, из них четыре с секретом, — читала Ана по списку. — Зонт с двойным дном на месте.
— Три медные чаши проверь, — велел Орфео, не поднимая головы от карточек для новой витрины.
— Чаши тоже. И плакат «Съеденная дама» тысяча девятьсот семьдесят первого года.
У окна стоял ломберный столик с лампой под зелёным абажуром и табличкой «Сидеть вдвоём». Стол ждал воскресенья с того самого понедельника.
Воскресные вечера были у лавки давним заведённым порядком: скамьи из подсобки, кружки с отколотыми краями, чай.
— А кролик на столе зачем? — спросила Ана.
— Живой пример, дитя. Исчезновение есть ремесло, а не случайность.
— И много приходит?
— Пенсионеры с набережной, внуки, — ответил Орфео. — Плата за вход — правда по себестоимости. Уходят все с одной фразой: «значит, можно и не бояться». Вот эта фраза и есть главная касса лавки.
В четверть двенадцатого щёлкнула почтовая щель, и на доски упал конверт. Плотная кремовая бумага, сургуч с оттиском ладони, чернильная давка знаков; бумага пахла лавандой и деньгами.
Ана подала его на вытянутых руках, как подают не то сырое яйцо, не то гранату.
Мистеру Орфео Уинтерборну, эсквайру, — по адресу моря и ветра.
Дорогой коллега по цеху, в пятницу, в малом зале павильона, состоится закрытый вечер «Круг соприкосновения». Восемь кресел, из которых семь заняты людьми, чья вера проверена десятилетиями, а восьмое я скромно оставил Вам.
Займите кресло контролёра и контролируйте честно: смотрите в оба, трогайте реквизит, задавайте вопросы. Если к полуночи Вы не назовёте мне механизм происходящего — признайте публично, что невозможное случилось. Если назовёте — я первый аплодирую стоя.
Ваш Элдред Марш, медиум Маркхэма.
P. S. В пятницу же выходит мой манифест о Великом откровении. Ваша фамилия значится в оглавлении — не благодарите.
Орфео прочёл письмо дважды: сперва как текст, потом как счёт-фактуру.
— Бесплатное кресло бывает дороже платного, — сказал он. — Сорок лет перед залом научили меня этому правилу торговли. Кресло контролёра я знаю в лицо: его трижды предлагали комиссиям, дважды журналистам, однажды заезжему епископу, и ни разу оно не оправдало расчётов.
— Почему же? — спросила Ана.
— Контролёра сажают не для проверки, а для декорации, — ответил Орфео. — Его кормят, хвалят и оберегают от всего, что можно потрогать. В семьдесят девятом так же пригласили старого часовщика из Плимута: дали кресло, лампу и право трогать реквизит. К полуночи часовщик плакал и рассказывал, что видел свою мать.
— Ну и правда видела?
— Мать ему не снилась сорок лет, — сказал Орфео. — А хозяин вечера знал о ней ровно то, что часовщик сам рассказал в очереди за билетом. Кресло контролёра — это не место, а вопрос, который задают гостю: «Что вам нужно услышать?» Гость отвечает раньше, чем успевает соврать.
— Про его фляжку на набережной рассказывают нежно и по-разному, — сказала Ана. — То ли валериана, то ли кола, то ли чистая вера.
— Марш не разъясняет, — ответил Орфео. — Тайна всегда стоила дороже содержимого. Бархатный пиджак с блестящими локтями, голос, нарочно поставленный под вату. Смеяться над ним — городская традиция, слушать — привычка, а вверять ему сбережения — добрый обычай половины старых дам.
— Кабинет его у входа на павильон, слева от кассы, — подхватила Ана. — Дощечка с фамилией, турецкий занавес, конторка, за которой одна секретарша совмещает должности. Очередь на «личный час» за малую плату, на «вечерний круг» за большую.
— Весь город наизусть знает, у кого сгорела керосинная лавка, чей сын вернулся с моря и кто не доживёт до весны, — проговорил Орфео. — Марш половине этого населения возвращает его же собственные слова, отполировав до пророчества. А вторую половину держит в запасе на день расчёта. Теперь день расчёта приближается, и вместе с ним подходит счёт.
Лавки их и правда глядели друг на друга через главную улицу — сорок лет, с той осени, когда Марш приехал в Маркхэм за «континентальным дыханием морской воды» и остался.
Дружбы не получилось, зато получилось удобное соседство: каждый считал другого живым доказательством собственной правоты, а колкости пересылали по почте, экономя на марках.
— Он же шарлатан, — заметила Ана, вытирая руки о фартук, будто письмо пачкалось на расстоянии. — Всегда был шарлатаном, вы сами говорили.
— Худший вид шарлатана, дитя: искренний, — ответил Орфео. — Марш давно убедил сначала себя, а уж потом полгорода. Самозванец, который верит в собственный товар, не ошибается в мелочах — он их совершает заранее. А потому опасен вдвойне: разрушает и чужую веру, и свою, и обеими торгует с наслаждением.
— Считаем выгоды, — проговорил Орфео, выкладывая письмо на прилавок. — Первое: манифесту нужен в зале скептик. Спор со мной продаст тираж лучше рекламы, и я стану бесплатной обложкой. Второе: если к полуночи я не назову механизм, мне придётся публично снять шляпу, и город навсегда запомнит, кто из нас двоих оказался прав.
— Такие главы шлют сначала её герою, — продолжал он. — Герой, польщённый, читает о себе в лучшем виде. А в вечер, когда глава зачитывается вслух, тот же герой уже без польщённости платит за билет, чтобы услышать про себя правду с уценкой. Трюк не имеет постоянного адреса: он ездил третьим классом и всегда прибывал первым.
— Может, ничего третьего и нет? — спросила Ана.
— Третьим плательщиком мог быть кто угодно: конкурент, газета, совет павильона, вдова с деньгами и обидой, — сказал Орфео. — Не люблю неизвестных плательщиков больше, чем проигрыши. В моём ремесле неизвестный счёт означает, что номер уже куплен, а я в нём не фокусник, а реквизит. Кресло бесплатное, вечер закрытый, афиша клеится за неделю до срока — значит, платит кто-то третий, и имя плательщика мне пока неизвестно.
— Может, никакого третьего плательщика и вовсе нет, — не сдавалась Ана.
— Бесплатного не бывает, — отрезал Орфео и повертел письмо в пальцах. — Вот за этим неизвестным я и пойду: любопытство — единственное, что водится у меня в кармане бесплатно.
До пятницы он решил зайти в павильон под предлогом осмотра реквизита — письмо разрешало трогать, а разрешение в его ремесле стоило дороже приглашения.
— По расстановке мебели я читаю замысел вернее, чем по афише, — объяснил он Ане. — Если кресло контролёра стоит так, чтобы его видели все, спектакль про него. Если так, чтобы он видел всех, хозяин готовит свидетеля. В обоих случаях следует прийти заранее и потрогать петли.
— А вдруг он прав и вы правда не назовёте механизм?
— Дуэли с шарлатанами — моя кардиограмма, дитя. Плох тот кардиолог, что боится собственной кардиограммы. И запомни: человек, который зовёт судью, заранее решил, чем его кормить. Наше дело — ужинать дома, в тишине и без свидетелей.
Ответ он продиктовал в три строки — «Буду в пятницу. Кресло сохраните. Реквизит потрогаю с разрешения хозяина» — и остался доволен экономией.
— Длинные письма обязывают, — заметил он.
Потом достал из-под прилавка лист картона и тушь.
— Раз город готовит нам дуэль, в воскресенье он узнает, по каким правилам дерутся честно. Пиши крупно, это пойдёт в рамки. Правило первое: фокус невозможен, пока не знаешь секрета, — значит, любое «невозможное» событие имеет секрет, и секрет будет показан. Второе: публика смотрит туда, куда её просят смотреть; ищите, куда сворачивали ваш взгляд, — там дыра. Третье: у каждого чуда ровно три объяснения — чудо, совпадение и трюк; первые два в Маркхэм-он-Си не водятся. Четвёртое: реквизит всегда возвращается на своё место; кто последним его касался, тот и хозяин секрета. Пятое: настоящий фокусник не даёт обещаний, которые не может исполнить, — и автор правил не исключение.
— Это четвёртое кто вам написал? — спросила Ана, не переставая выводить буквы.
— Тот, кто потерял, — ответил Орфео. — Вещь, побывавшая в чужих руках, по вежливости на место не возвращается; её возвращает только закон. А урока, который понятен только через собственную потерю, не отменит ни одна репетиция.
Пока Ана выводила пятое правило, Орфео достал из-под прилавка ученический слейт и стёр прошлое занятие дочиста.
— На чистой доске мел не держится, — сказал он. — Правило неписаное.
Под стеклом витрины, на другом слейте, всё ещё читался детский росчерк с прошлого воскресенья: «СЕКРЕТА НЕТ?» — со знаком вопроса. Стирать он не стал: в пятницу вопрос должен был получить ответ.
Дискуссия о шрифте заняла четверть часа: Ана стояла за курсив, Орфео требовал засечек. Сошлись на засечках с курсивной цифрой — союз ремесла и пекарни, как и всё в этой лавке. Потом Ана вывела последнее слово росчерком и задумалась.
— А если однажды случится настоящее?
— Не случится, — сухо произнёс Орфео и всё же посмотрел на неё чуть дольше, чем требовала шутка. — Чудес не бывает — бывает механика, сроки и аудитория. За пятьдесят лет ни один предмет не нарушил ни одного закона. Нарушали люди — стабильно, из года в год, с полной самоотдачей.
За стёклами между тем жила своими делами улица.
Джо из павильона зашёл пообещать удлинитель к ночи костров и по этому поводу дважды прошёл мимо окон, стараясь выглядеть случайным; Ана, не глядя, поправила косу, а на прощание Джо получил маффин — за такие обещания платят вперёд.
Артур Данн провёз тележку с музейными экспонатами и отсалютовал через стекло тростью: у них с Орфео был давний договор не тратить слова на ветер.
У чайной Пегги Осгуд прибивала к доске афишу «МАНИФЕСТ — ПЯТНИЦА — ВХОД ПО УБЕЖДЕНИЯМ», а заметив в окне лавки зрителя, постучала кистью о банку и крикнула, что газета ждёт от него реплику к пятнице.
Орфео вышел на порог и ответил, что слово у него всегда одно: «секрет». Пегги записала и осталась довольна — осень обещала сенсацию, а сенсация обещала тираж.
Манифест «Курьер» вывесил во вторник, и пирс начал обсуждать его на том языке, на котором говорят о свадьбе или публичном повешении: с подробностями, с прикидками и с той особой заботливостью, с какой англичане говорят обо всём, что касается покойного или будущего покойного.
Пансион «Чайка» заказал два лишних самовара «для нервных», табачник у газетного ларька потребовал дополнительный ящик карандашей — за автографами дело не станет.
В чайной уже делили столы на «маршевские» и «винтерборновские» и спорили, кого пригласит хозяйка в пятницу на постоянную стойку.
Приходский помощник спросил у Орфео по-тихому, грех ли сходить на вечер, если он, вообще-то, не верит, и получил дежурный ответ: не грех, пустая трата вечера.
Дети с каникул устроили по набережной пари — назовёт ли контролёр механизм до десерта или после; у кассы павильона висело объявление «приглашения по спискам», и очередь поглядеть эти списки была длиннее очереди за театральными билетами.
— Завтра воскресенье, — напомнила Ана, собирая коробку. — Придут и спросят про пятницу.
— И получат ответ, не сомневайся. Моё варьете умерло вместе с танцзалом на Куин-стрит, а рукам за пятьдесят лет привычка не надоела: по воскресеньям они всё равно показывают. Пенсионерам я продаю правду по себестоимости — дешевле только тем, кто приводит внуков.
— А мне завтра делать что?
— Печь, дитя, с утра и до самой темноты. Воскресный вечер без твоей выпечки — лекция, а с выпечкой — театр. И ещё: если придёт госпожа Найт с той стороны улицы, посади её в лучшее кресло у окна. Она держит конкурирующее заведение, но кофе у меня всегда был честнее её убеждений.
— Она же ваша соперница, — сказала Ана.
— Четыре с лишним десятилетия «Комната тишины» забирает городское горе даром, — ответил Орфео. — И забирает, к моей досаде, искуснее, чем любая лавка за деньги. Два заведения на противоположных берегах улицы стоят с противоположными посылками, как два барометра: когда барометры не сходятся, это предвещает дождь кому-то одному.
— За сорок лет я ни разу не перешёл улицу в тот час, когда у неё очередь, — продолжал он. — Один раз перешёл — за солью. Хозяйка лично налила мне чаю и выгнала с солью. С тех пор я соли у неё не брал, зато порядок обоих домов знаю лучше всякой приходской книги: кто на какой стороне улицы горюет, сколько грошей отсчитывает у булочника и у какой калитки плачет тише всех.
Ана хмыкнула, накинула платок и ушла, прижимая коробку, как хоругвь. Орфео оставил над клеткой один фонарик, остальные погасил.
Гудини уже спал в ящике с упаковочной бумагой: усы в сахарной пыли, задняя лапа на недоеденном маффине — жест полной и ничем не омрачённой победы.
Кролик не проснулся даже когда щёлкнул шпингалет; в его ремесле сон тоже был профессиональным навыком. Клетку Орфео на всякий случай запер, хотя знал, что замок тут ни при чём.
Для порядка: механизм работает только тогда, когда его уважают.
Пятница была через шесть дней, ночь костров — через две недели. Уже у двери Орфео заметил: на той стороне улицы, в доме с бирюзовой дверью, до сих пор ровно горело окно. Госпожа Найт тоже готовилась к воскресенью.
Ветер нёс с моря холод и запах мокрой верёвки; где-то в темноте скрипнула ставня, и Орфео машинально отметил, что ставня на доме Кэсс скрипит второй вечер подряд. Он не пошёл через улицу.
Он просто запомнил — как запоминал всё, что может пригодиться в пятницу, — и посмотрел на этот свет чуть дольше, чем требовало соперничество. Потом запер лавку.
Глава 2. Комната и лавка
Воскресное утро в «Комнате тишины» начиналось раньше, чем просыпался пирс. Кэсс заводила спиртовку, ставила чайник, грела две чашки и слушала, как за окном скрипят мокрые канаты и ноябрь шуршит изморосью по брезенту навесов.
В это утро дымка стояла до самых свай, и павильон вырастал из неё по частям: сначала флюгер, потом гребёнка окон, потом доски, которых не было видно, зато было слышно.
Перед тем как отворить дверь, Кэсс на минуту задерживала ладонь на крышке своего стола. Жесту этому исполнилось сорок лет, а объяснения он так и не получил ни от кого, включая её саму.
Стол отозвался знакомым скрипом: старые друзья разговаривают именно так, без слов.
На двери с вечера висела записка с часами: кто в четыре, кто в пять.
— Никто в шесть, — прочла Кэсс вслух и не смутилась.
Против шести она вывела сама, и это тоже было частью расписания. В шесть она пила чай одна и учила себя не краснеть за свободный вечер.
Комната была бывшей гардеробной павильона и гордилась этим: два кресла, шаль на спинке каждого, чай по счетам павильона и час, когда человеку разрешали говорить об ушедших вслух.
За это Кэсс денег не брала — только за чай и отопление, по справочной книге, с квитанциями в двух экземплярах.
— Вы никогда не берёте платы за послания, — как-то спросил её поставщик угля. — Почему же?
Кэсс ответила не сразу — только когда налила ему чаю:
— Не умею. И потом: за то, что человек делает сам, спросить некого.
Платить за послания она принципиально не умела и подозревала, что именно поэтому у неё с Элдредом Маршем никогда не выходило ничего, кроме светской вежливости.
От прежней гардеробной в комнате остались крючки для костюмов, зеркало в пятнах амальгамы и запах грима, въевшийся в дерево так, что его не брала ни сода, ни воскресная проповедь.
Кэсс не стала его выводить: он напоминал, что за кулисами всегда кто-то переодевается. Значит, у каждого, кто сюда входит, есть и другая жизнь, кроме той, которую он собирается рассказать.
Рози пришла раньше часа — впервые за тридцать лет знакомства: без зонта, промокшая, с лицом человека, который всю дорогу спорил сам с собой и каждую партию проиграл.
Кэсс накинула ей на плечи шаль, подвинула кресло к спиртовке и села напротив, не задав ни одного вопроса, потому что вопросы в этой комнате следовало заслужить.
— Ты ведь совсем не спросишь меня? — не выдержала Рози.
— Спрошу, когда заслужишь, — ответила Кэсс и подлила ей чаю.
Руки Кэсс держала на столе — не сложенные, не тянущиеся. В хосписе её учили, что протянутые руки это половина утешения, а вторую половину можно испортить вопросом не вовремя.
Спиртовка шипела, дождь отбивал по навесу неровный вальс, комната держала паузу и не роптала. Рози держала чашку обеими руками — так держат не чашку, а последнее тёплое — и молчала долго, глядя в пар над водой.
— Он продаёт нас всех, — выдохнула она наконец. — В пятницу, в своей книжке. Про Гая уже судачат в магазине, про стол твоего волшебника и подавно. А я двенадцать лет плачу за послания от Гарольда, Кэсс. Если он покажет, как их делает, что тогда останется у меня в комоде под свитерами?
— Рози, — Кэсс дала дождю заполнить паузу, — ты знаешь мою комнату и мои правила. Я не говорю с ушедшими — я даю разговору комнату: чай, тишину и час, в который можно говорить о них вслух, сколько поместится. Вот и весь мой секрет, стоит он ноль, и продать его нельзя.
— А если послания — бумага? — прошептала Рози. — Его, наши, двенадцать лет я разговаривала, а теперь мне скажут, с кем?
— Не знаю, — мягко произнесла Кэсс. — Слышат ли они, я не знаю, и врать не стану в собственной комнате. Знаю другое: тебе стало легче, когда ты заговорила о нём вслух, и сделала это ты сама, а не тот, кто торгует чужим горем в рассрочку. Стыдиться тут нечего, Рози. Стыдно будет тому, кто превратил чужое горе в товар и ещё взял аванс.
— Двенадцать лет благодарности одним манифестом, — сказала Рози. — Знаешь, чем это пахнет? Двенадцатью годами обмана.
— Не знаю, чем, — ответила Кэсс. — Но пахнет не Гарольдом, это точно.
Кэсс научилась этому в Плимуте, у постелей, где слова кончались раньше дыхания. Там нельзя было обещать встречу; можно было только сидеть рядом и не мешать человеку самому дойти до того, что он может вынести.
— Утешение не приносят, его освобождают, — говорила она новеньким сёстрам в хосписе, и те передавали фразу дальше, как рабочую инструкцию.
Поэтому она и не брала денег за послания — не из святости, а из профессиональной честности.
Рози выпила ровно половину, взглянула на часы над дверью — до конца её часа оставалось двадцать минут.
— Листки, — проговорила она, глядя на часы, — я не отдам и в пятницу. Двенадцать лет — это не бумага, это срок. Пусть выводит свою книжку, а мои листки полежат в шкатулке, под свитерами: они мои, даже если окажутся газетой.
— Храните, — сказала Кэсс. — Газету и подавно: газеты желтеют быстрее.
Она встала, путаясь в мокрых рукавах. В дверях она обернулась, маленькая, серая от дождя и очень прямая.
— Прости меня, — прошептала она, стоя в прихожей. — Зайду в другой раз, только не сегодня, ладно?
— Сколько понадобится раз, — ответила Кэсс, но Рози уже не слышала.
Кэсс осталась стоять у окна. Страх, пришедший сегодня с Рози, сидел не там, где сидит страх за мужа, — ниже, там, где человек прячет сомнение в самой себе.
Она боялась не за Гарольда: она боялась узнать, как её назовут люди, если бумага окажется бумагой. Кэсс знала это чувство по себе: однажды ей уже объяснили, кто она такая, и объяснение оказалось точнее её собственной жизни.
Никакой шалью тут не поможешь, и от бессилия она вымыла обе чашки — свою и нетронутую — дольше, чем они того заслуживали.
Пока стекала вода, город говорил за Рози и вместо неё. У чайной Пегги Осгуд прилаживали свежий плакат о Великом откровении, а у пекарни Кошты очередь спорила о манифесте громче, чем о выпечке.
— Сначала прочтём, а потом и решать! — перекрикивал запах корицы ясный женский голос.
— Да решать-то что: половина имён в оглавлении наши! — возмутился голос пониже.
— Значит, вдвойне интересно, — вставил кто-то третий, и вся захихикала очередь.
А из павильона Джо вынес удлинитель для ночи костров и пообещал кому-то из старушек свет к первому числу. У каждого в Маркхэм-он-Си было при Элдреде Марше что терять: кто долг, кто тайну, кто двенадцать лет нежной переписки.
Теперь он собрался продавать оглавление чужих тайн разом, с автографом и чаем.
Кэсс высушила руки, надела пальто и вышла в изморось: в восемь ей быть в лавке напротив, на воскресном уроке, о котором Орфео известил её ещё во вторник запиской с одной формулировкой — «скептикам вход бесплатный».
К восьми лавка «Секрета нет» была полна: двенадцать кресел для своих, ряд стульев для внуков, которых привозят к шести и увозят к девяти, воск, опилки и кулёк тёплых карамелек, пахнущих жжёным сахаром.
Ана разносила карамельки, называя их чудесами, Гудини из ящика с упаковочной бумагой следил за подносом с выражением ревизора, уже составившего мнение, а хозяин лавки стоял у ломберного столика и перебирал монету: пальцы шли по кругу отдельно от разговора, по памяти ремесла.

