
Полная версия:
Сеанс окончен
Гудини наблюдал из ящика с упаковочной бумагой, деловито и сыто, как инспектор, у которого отчёт принят. На парте для уроков стоял раскрытый ящик прежних занятий: слейты, мел, запасные карандаши.
— В правый отсек, — перекладывая, сказал Орфео Ане. — Порядок яшка важнее порядка мыслей: мысли путались чаще.
Ана спросила, правда ли, что в пятницу весь пирс придёт глядеть, как ловят обманщика.
— Правда, — ответил Орфео. — Только обманщика будут ловить люди, билет которых не покупался на разоблачение. Это самый трудный зал, дитя: за бесплатное спрос бывает злее, чем за дорогое.
Гудини, слушая это назидание, изволил выбраться из своего ящика и водвориться на парту, как на кафедру; занятие с кроликом на кафедре считалось в лавке продвинутым: кролик задавал вопросы и сам на них отвечал.
— Вот и третий контролёр, — сказал Орфео. — С него станется всё стереть и не расписаться.
Шторм трижды пробовал ставню на прочность, ветер ходил по набережной, а лавка сидела освещённая, как корабль у причала.
За третьим заходом за карандашами Орфео пролистал в своей толстой внутренней книге ту страницу, которую завёл с утра: кому пятница в прибыль? Не допрос, а домовая счётная книга.
Марш собирался распродать город по главам — его выгода была прозрачна, как витрина в полдень.
— Касса отеля, — вслух подумал Орфео, — верити бережёт свой отель для весеннего сезона и не желает встречать сезон посреди скандала.
Артур помнил павильон опереттой и не хотел видеть его лавкой откровений. Юрист-сын прятал отцовские долги в собственном кармане, и книга била по фамилии вернее всякого шквала.
Делакруа жил чужими секретами и к воскресенью разорился бы без покупателя.
О том, кто в этом списке держался упрямо и терпеливо, записей не было; записи густели, а толку от них, как обычно у всякого честного счетовода, должно было стать видно к концу недели.
— Зал прощает неумелость, дитя, и никогда не прощает спешки, — проговорил Орфео, перехватывая монету на лету. — Медленная рука выглядит честной; мы торгуем не скоростью, а доверием, и скидок на погоду не делаем даже сегодня.
Рози Финч постучала в девять, успев до главного шквала: в дождевике, с жестяной шкатулкой у груди, маленькая и очень прямая.
Она села, положила шкатулку на прилавок и подвинула её по доске обеими руками — так подвигают не вещи, а обязанности.
— Проверьте, мистер Орфео, — выдохнула она, глядя в чайник. — Вы один можете, а я любое честное слово выдержу.
В шкатулке лежали листки — двенадцать лет, в папиросной бумаге, самая плотная половина; сверху она открыла три, самые дорогие, и отвела глаза к окну.
Орфео читал медленно, двумя пальцами, как берут хрупкое: «Берегись северных ветров, моя девочка». «Вечер был тихий, и лодка держалась». «Береги себя, милая, и не горюй попусту».
Фразы жили в печати задолго до папиросной бумаги — в колонках советов, в утешительных открытках, в поздравительных оборотах, которые расходятся тысячами экземпляров по всем приморским городам: слова, собранные не от любви, а по памяти о чужой любви.
Он положил листки обратно тем же порядком, каким взял, и накрыл бумагой угол, загнувшийся от старости.
— Совпадение — ещё не приговор, миссис Финч, и я не произношу приговоров по трём строчкам. Дайте мне срок до четверга.
— А что вы будете делать до четверга? — прошептала Рози.
— В подшивках «Маркхэм Курьер» лежит вся печать города за сорок лет, — сказал Орфео. — Я подниму её молча и без свидетелей. Найдётся источник — скажу вам первым, глядя в лицо. Не найдётся — приду извиняться с пряниками.
Рози поблагодарила вполголоса, не глядя на него, и застегнула шкатулку, и минуты две собиралась с духом, слушая, как ветер перебирает вывеску.
— В пятницу я пойду, — прошептала она наконец, — в этот его круг. Пусть он повторит это мне в лицо, при всех. Я сорок лет не боялась моря, мистер Орфео, не начну с бумаги.
Он поднял было руку, чтобы отсоветовать, и опустил её, потому что возражать человеку, который только что сам себя уговорил, — худшее из занятий.
— Кресло у прохода, миссис Финч. Свежий воздух и быстрый выход — на всякий вечер жизни.
И придвинул жестяную коробку с пряниками на четверть оборота ближе, чтобы дорога от шкатулки до двери шла мимо печенья: человек уходит в том настроении, в каком его накормили.
В одиннадцать он запер лавку, когда ветер бил в стёкла уже со злостью, а вывеска раскачивалась на двух крючьях, как маятник больших часов.
— Четыре дня, — сказал он вывеске. — Зал собирается из причин, и ни одна причина не любит света.
Скучными бывают только вечера, где у всех всё хорошо. Пятница обещала не быть скучной.
Глава 4. Трижды
В пятницу «Комната тишины» простояла пустой до самого вечера.
Кэсс перенесла все часы — впервые за двенадцать лет. Утром она обошла каждого, кто должен был прийти, и никто не стал спорить. Весь город вечером шёл в павильон; скорбящим там тоже полагалось место.
Шторм отыгрался за ночь, и море успокоилось. Доски пирса пахли мокрой галькой и смолой, а над бухтой с самого утра орали чайки.
Перед выходом Кэсс погасила спиртовку, разгладила шаль на спинке кресла и вслух сообщила комнате, что вернётся. Тридцать лет у чужих постелей приучили её предупреждать тех, кто не отвечает.
Обход занял больше времени, чем она рассчитывала. В первом доме старуха спросила у двери:
— Муж-то будет вечером на сеансе?
— На его месте буду я, — сказала Кэсс.
Этого хватило: на столе тотчас появилась вторая чашка.
Во втором доме ей оставили записку для сына, утонувшего позапрошлой осенью, и попросили прочесть её вслух не раньше вечера, а лучше завтра.
В третьем никто не открыл. За дверью слышались шаги: они останавливались и уходили вглубь дома. Кэсс постояла на крыльце, подождала, а потом оставила под дверью записку с новыми часами и пошла дальше. У горевания тоже бывают дела.
Страх она всё-таки взяла с собой. Утром по пирсу разошлась брошюра в бумажной обложке, и пирс читал её вслух: у пекарни, перекликаясь, с азартом людей, которым аукнулось чужое.
Кэсс свою брошюру не открывала. Она знала её наизусть по оглавлению из конверта с сургучной ладонью.
И знала за собой одну слабость: боялась она не за своё имя, а за два кресла, за чайник и за час тишины, которые Совет павильона давал ей за копеечную аренду.
— Советы любят правду не больше скандалов, — сказала Кэсс пустой набережной. — Поэтому я боюсь за кресла, а не за фамилию.
У пекарни её нагнал Мариу Кошта — в переднике поверх пальто, с бумажным кульком, от которого шёл жар. Он вложил кулёк ей в руки раньше, чем она успела отказаться.
— Это для круга, а не для Марша, — сказал Мариу. — Пусть едят те, кому вечером сидеть с пустыми руками.
— Ты сам-то читал эту брошюру? — спросила Кэсс, не сбавляя шага.
— Читал оглавление, и мне довольно, — сказал Мариу. — В моей семье никто не попал в главы. А это уже считается рекламой.
Он посмотрел на неё поверх очков и добавил спокойнее:
— Седьмая строка глупая. Про слушающую медсестру вообще нельзя написать главу. Её можно только просидеть в комнате.
— Спасибо за круг, Мариу, — сказала Кэсс.
Она несла кулёк обеими руками, как держат горячее, и с ним идти навстречу собственному разоблачению было легче.
Павильон к половине девятого горел лампами, каких не зажигали с конца сезона. Малый зал был убран, помост протёрт, а в дальнем углу брала оборону буфетная стойка Верити Коул.
— Глинтвейн без спиртного, — пояснила она, разливая его по глиняным чашкам и считая их взглядом. — Это для ровного пульса господина. Заведение отвечает за всё, что происходит в его стенах.
— Стаканы у вас в порядке, Верити, — сказала Кэсс, беря чашку. — Как и всё в этом отеле.
— В отеле порядок потому, что за ним следят, — ответила Верити без паузы. — Сезон кончился, а счёт остался до весны.
— Вы сегодня всё сами пересчитываете?
— Всё лично, а буфет закрываю в девять ровно.
Кроме чашек, на стойке стояли жестяной бочонок с запасными стёклами и кружка-мера для глинтвейна. Верити наливала по мерке и ни на палец больше, а побитые стаканы вписывала в ведомость в тот же вечер, не откладывая.
На уголке прилавка лежала записка почерком, похожим на письменный приказ: «шестой стул не для публики, а для зала». Кэсс прочла её и поставила ровно на прежнее место. Даже мебель здесь имела своё расписание.
К назначенному часу такие хозяйства переживали у Кэсс и хозяек, и сезоны, и похороны.
Ана Кошта появилась в четверть девятого с подносом под полотенцем и с видом человека, которому доверили нести чужой праздник.
За ней, удерживая дверь плечом, вошёл Джо; поднос он принял у неё на середине зала и понёс дальше сам, старательно, будто нёс не пирожные, а распределительный щит.
— Крошки в зале считаются у меня поштучно, — предупредила Верити, освобождая место на стойке.
Но голос у неё был не сердитый, а скорее заинтересованный.
— Не уроним, крошки в стороне, — пообещал Джо.
Ана разложила паштел-де-ната ровным кругом, поправила салфетку и осталась рядом с Джо, пока он объяснял ей, какая лампа зажигается первой.
— Первая у окна, потом над помостом, — говорил Джо. — Ту, что у двери, не трогай: она с напряжением шутит.
— Всё запомнила, — сказала Ана, кивнув на люстру.
— Искры — моя любимая часть электричества.
Кэсс отвела глаза, чтобы не мешать молодым людям делать вид, что они заняты делом.
Свой кулёк она поставила на край стойки, и Верити, не спрашивая, переложила печенье на блюдо. Потом Верити попросила Ану остаться при стойке до конца вечера, и та ушла в буфетную за салфетками.
Джо проводил её взглядом до двери, после чего вспомнил, что у него не проверен третий шнур.
Артур Данн стоял у стены с видом человека, приглашённого внутрь чужой ошибки.
— В мои времена в этом зале пели оперетту, — проворчал он, разглядывая круг кресел. — Теперь вот круги сидя, стулья вместо оркестковой ямы. Там в перекрытии балка пустяковая, но всё-таки историческая. Экспонат бы поставили, а не стулья.
— Экспонат на нашем помосте, — возразила Кэсс. — И где ж вы такой помост найдёте?
— И найдётся, — проворчал Артур упрямо. — Помост-то уже протёрли до блеска, между прочим.
Гай Делакруа бормотал у буфета, что показывал мистеру Маршу статистику, честную статистику, и что вход в пятницу решает всё. Рука со стаканом у него ходила ходуном.
— Стакан держите крепче, — сказала Верити. — Этот стакан не для пляски.
— Статистика честная, — повторил Гай в третий раз. — А вход в пятницу решает здесь всё.
Томас Марш держал стакан воды обеими руками, как держат документ, и ровно, с паузой посередине, передал:
— Отец рад всех видеть и до начала не принимает.
Тем временем техник расставлял кресла круга, как орудийный расчёт: каждое строго по струне, таблички прямо, подушки развёрнуты к середине.
Кэсс только собралась заметить, что он во второй раз поправил именной картончик на третьем кресле с краю, как поняла: для мальчишки это первый вечер, когда его работу могут заметить.
— Уже совсем прямо, мальчик, — сказала она.
Техник кивнул и всё же поправил его в третий раз.
Стопка брошюр лежала у стойки, придержанная для круга; обложку держало «ВЕЛИКОЕ ОТКРОВЕНИЕ», ниже мельче: «Элдред Марш, гадатель Маркхэма».
Кэсс открыла оглавление, потому что приехавший с ней страх требовал еды.
Столбик глав был короткий, а седьмая строка глядела с него с типографской уверенностью: «Медсестра, которая слушает».
Ниже шли ещё шесть названий, и каждое было уже готовым мотивом: «Сын, покупавший отца», «Вдова и двенадцать лет», «Хранитель чужой памяти», «Торговец чужими секретами», «Дама с распиской», «Контролёр, который не верил».
— Список короче, чем список прихожан, — сказала Кэсс, — и длиннее любого доноса.
— Так это вы про брошюру? — спросила Верити, не поднимаясь от ведомости.
— Марш собирает в книгу весь город, — ответила Кэсс. — По названиям банок, не заглядывая внутрь.
— Он бы ещё на банки ценники наклеил, — сказала Верити. — Так и выходит заодно доходней.
Страх был маленький и деловитый: за два кресла, за чайник, за час, когда человеку разрешают говорить вслух. Кэсс выровняла шаль на плечах и дождалась, пока рука перестанет это чувствовать.
Крупные, собственные страхи в павильон на вечер не брались. Их, как детей в театр, с собой не носят, но и совсем одних не оставляют.
— Он пишет лучше, чем говорит, — уточнила Кэсс, когда рядом остановился Орфео. — Это первый комплимент, который я ему сделала за сорок лет.
— Печать честнее бархата, дорогая моя, — отозвался Орфео, ставя её чашку на открытую страницу, словно пресс-папье. — Бумага хотя бы не притворяется голосом.
— И скажете ему это сегодня?
— Непременно, он обидится и весь вечер будет делать вид, что не расслышал.
В половине девятого дверь кабинета приоткрылась, и Рози попросила мистера Марша на минуту, по делу, сию же минуту. Этой минуты хватило с запасом.
Голоса за стеной держали приличие ровно до второго предложения, а дальше стеной стало слышно всё, что полагается слышать только стене.
— …двенадцать лет, Элдред, я приносила вам деньги, как в церковную тарелочку…
— …никаких гарантий не существует, мадам, вы расписывались за добровольность…
— …верните хотя бы за последний год, вы обязаны, я требую…
Потом по столу ударила ладонь — глухо, без стука кулака, и стало очень тихо. Слышали все; приличие удерживали, кажется, только Том и Джо, повёрнутые друг к другу с усердием школьников.
Верити беззвучно придвинула кастрюлю с глинтвейном вглубь стойки, подальше от прилива. Присцилла Лоу дослушала до конца, не отрываясь от брошюры, и заметила в пространство:
— Плата за утешение возвращается редко и почти никогда целиком.
— А вам самой когда-нибудь возвращали? — спросила Кэсс так тихо, что услышали только ближние.
Присцилла Лоу повернулась к ней с той учтивостью, с какой входят в непривычный храм.
— Я учёная, сударыня; возвратов я не беру.
— И наука, — произнесла Кэсс, — за всю свою историю никому не сделала легче, хоть ни разу за это и не извинилась.
Что этот спор станет главным в городе осенью, в зале пока никто не знал.
Дверь кабинета открылась прежде, чем кто-то решился постучать. Рози вышла прямая, сухоглазая, с подбородком, поставленным на место усилием, и прошла к своему креслу, не глядя ни на кого.
Шкатулку она оставила в гардеробной, внизу, и это заметила одна Кэсс.
Кэсс знала эту походку: так выходят из палаты люди, которым только что выложили правду и которые решили не плакать при свидетелях.
— Вы ведь не догоните её сейчас? — спросил Орфео совсем рядом и еле слышно.
— Не пойду, — сказала Кэсс спокойно. — Утешение, предложенное слишком быстро, читается как приговор.
Рози ни разу не обернулась на дверь кабинета. Кэсс запомнила и это, и шкатулку внизу.
После этого кабинет опустел, и настал час контролёров. Марш распахнул обе двери — парадную и служебную, в коридор за помостом, — и предложил осматривать.
Присцилла вошла первой, в тонких серых перчатках, провела пальцами по краю стола, не касаясь поверхности, заглянула за штору на кольцах, проверила свечи и вернулась в зал.
— Замков нет ни на одной двери, — констатировала она. — Контролёрам вход свободный, остальным привычка.
— У меня не крадут, — проговорил Марш из угла, бархатно и устало. — У меня берут идеи, и то не все.
— И это идёт на мой счёт? — осведомился Орфео, не повышая голоса.
— На счёт всех присутствующих, — сказал Марш, не поворачивая головы.
У подзеркальника Присцилла задержалась дольше, чем требовал осмотр: не касаясь, чуть прищурившись, — так сверяют памятку с местом, куда её следовало положить.
Кэсс приняла это за лабораторную аккуратность и вспомнила потом эту секунду немало раз.
Зеркало висело в простенке между двумя дверями, и под ним стоял подзеркальник с выдвижным ящиком.
Кэсс прикинула по-сестрински, тем же глазомером, каким меряла расстояние от постели до звонка: от зеркала до столика круга футов двадцать, не больше.
— Женщина, ищущая в темноте дорогу, проходит этот путь за полминуты, — сказала вслух Кэсс. — Привыкшая считать шаги проходит его за двадцать.
Мысль была не её, а профессиональная, из тех, что приходят при виде чужой спины и не требуют доказательств.
Кэсс запомнила и это, и то, что Присцилла, отходя, поправила перчатку на левой руке, хотя не касалась ничего, что могло бы её испачкать.
— Вы осматриваете кабинет как палату, — заметила Кэсс, когда они снова сошлись у двери. — В палате так смотрят, когда ищут то, что больному нельзя.
— Я ищу то, что хозяину нельзя, — согласилась Присцилла. — Разница в том, что больной хочет выздороветь, а гадатель хотел, чтобы болезнь оставалась зрителю видна.
— А чего хотите вы, доктор?
— Того же, чего и вы: чтобы вечер кончился честно, — констатировала Присцилла без вызова, почти устало; впервые за вечер её лицо стало лицом человека, а не заключением. — Только честность у нас с вами разного веса. Вам достаточно, чтобы человеку стало легче. Мне нужно знать, отчего ему стало легче.
— Может, ему от этого только хуже, — мягко отозвалась Кэсс.
— И такое может быть, — согласилась Присцилла. — Но решать это я предпочитаю с открытыми глазами. Иначе вся моя наука стоит столько же, сколько его эликсир.
Они смотрели друг на друга ровно столько, чтобы не перейти в спор. Зал за их спинами гудел, Верити пересчитывала стаканы, а Марш уже поворачивал фляжку гравировкой к гостям.
Появился в этом вечере у Кэсс и второй контролёр, которого она не приглашала и которому не могла отказать. Её собственный страх стал аккуратный и чистый, как лабораторный бланк.
В проёме служебной двери было видно, что она прямо, без коридорных загогулин, выводит к чёрному хода павильона.
— Ни одного замка на двух дверях, — негромко сказала Кэсс. — Так бывает либо в очень честных домах, либо в очень занятых.
— Павильон занят, — зябко сказал Орфео.
— Минута до чёрного хода, — сказал подошедший Джо. — Всякий, кто скажет «я контролёр», минует все проверки.
На гвозде у служебной двери висели деревянные лакированные жетоны контролёров на верёвочке, ровно восемь, и одно место в связке пустовало.
— Запасной, — объяснил Джо без злости. — Хозяин говорил, что на весь город жетонов не хватит.
Кэсс запомнила пустое место в связке без блокнота, потому что блокноты у неё были для других фактов.
Перед выходом Марш обошёл круг, здороваясь с каждым по имени: имена были его валютой.
— Верити, вы у нас хозяйка половины города.
— Артур, вы и есть память этого пирса.
— Том, вы надежда всей фамилии.
И каждому имени полагалась секунда взгляда, которую невозможно было отвергнуть.
Гая он удостоил коротким наклоном бровей: это была уже не валюта, а сдача. Рози не досталось и этого, и зал заметил раньше, чем она сама.
— Идёте вы против света, мистер Марш, — негромко сказала Кэсс. — Или это делается ради тепла?
— Я иду так, чтобы каждое лицо вспыхивало мне первым, — спокойно ответил Марш и показал, что разговор окончен.
— Мистер Уинтерборн, — проговорил он напоследок, — вы у нас совесть вечера, контролёр, которого я сам и пригласил. Готовьтесь же платить зарплату своей репутации.
— Репутация у меня бюджетная, — отозвался Орфео. — Плачу натурой, правдой по себестоимости.
В четверть десятого Марш вышел к кругу, и бархат в его голосе включился раньше, чем сделал это свет.
На маленьком столике посреди кресел он расставил свечу, два бокала и плоскую никелированную фляжку с вмятиной у донышка, повёрнутую гравировкой к гостям.
— Эликсир медиума, дамы и господа, принимается трижды: у порога, у середины и у двери той стороны! — возвестил Марш, раскинув руки над столиком. — Первая проба — сейчас, при вас, чтобы вы видели: в моих устах ничего, кроме честности.
Он налил на палец, пригубил и поднял глаза. По залу прошёл запах аниса, аптеки и чего-то сладковатого, чем пахнут старые микстуры; Кэсс знала этот запах по дежурствам и не любила больше всех прочих.
— Трижды, только трижды, как учила…
Осечка вышла ровно на слог — там, где свет падает иначе. Марш подхватил гладко, не смазав ни одной ноты.
— Как учит традиция, — выровнял он фразу на ходу. — Теперь круг, господа, и руки, господа.
Фразу исправили, но шов не заклеился: зал услышал его так, как море слышит прореху в дамбе, — не громко, а весь сразу.
Кэсс услышала не запинку, а слово. «Учила» — не «учит» и не «учила когда-то»; так говорят о человеке, которого нет в комнате, но чьи уроки ещё держат руки.
Она посмотрела на Присциллу: та сидела неподвижно, и только пальцы в серых перчатках лежали на коленях чуть крепче, чем минуту назад. Если доктор и узнала оборванное слово, лицо её об этом не сообщило.
Кэсс села в седьмое кресло, между Артуром и Джо, и положила ладони туда, куда их тридцать лет клали у постелей, когда слова кончались.
Левая рука утонула в сухой тёплой руке Артура, похожей на корку хлеба; правую стиснул Джо — торопливо и слишком крепко, как берутся за поручень, а не за человека.
— Не мёртвой хваткой, Джо, — шёпотом сказала Кэсс. — Вам же самому от этого жутче.
— Мне не жутко, — так же шёпотом ответил Джо. — Это просто руки от сквозняка.
Она держала обеих не так, как держат в кругу, а так, как держат руку перед уколом: чуть свободнее, чтобы человек мог отнять, и чуть теплее, чтобы не хотел.
Под пальцами у Артура бился пульс ровный, стариковский; у Джо — частый, молодой, спотыкающийся. Кэсс отмечала это без лечения и без диагноза, просто чтобы знать, кто из них сегодня первым услышит собственный страх.
Верити пересчитала стаканы, прежде чем покинуть стойку, села последней и коснулась ладоней соседей кончиками пальцев — так проверяют воду в незнакомой реке.
— Вы и здесь всё считаете? — спросил Гай, не выпуская стакана.
— И здесь считаю, — ответила Верити ровно. — Считаются даже те, что у вас в руке.
Гай дышал через раз; Том смотрел на свечу; Орфео сидел в восьмом кресле, подаренном письмом, с лицом человека, пришедшего проверять счёт.
Свеча легла на столик круга ровным, хозяйским светом; за шторой кабинета тихо переставляли стул: хозяин вечера занимал своё место за кулисами.
Внизу, в гардеробной, под замком оставалась шкатулка с двенадцатью годами внутри, и в этот вечер её не открыла бы ни одна живая рука.
Восемь кресел, восемь пар рук; над кругом оставался один свет — свеча на столике и рядом фляжка, никель на тёмном дереве.
Металл скребнул по столешнице, когда Марш, обходя круг, ставил её ровнее, — мелкий противный звук, на который из всех восьми обернулся один Орфео.
Кэсс не обернулась: она слушала полуслово, оставшееся в воздухе. Складывала его с тем, что успела собрать за неделю, — прошлое время и женский род выдают человека вернее записки.
Свеча качнулась без всякого ветра. Штора кабинета дрогнула — начался сеанс.
Глава 5. Уход к духам
Первые десять минут круга Марш держал тишину. Такую тишину репетируют по секундомеру и продают дорого, а Орфео насмотрелся на неё за сорок лет сцены.
Свеча на столике горела ровно, спокойный огонёк не шевелился, и восемь пар рук лежали в круге. Левая ладонь Орфео потихоньку пропиталась влажностью Гая, а правая держала крепкую честную лапу Джо.
— Простите, рука потеет, — виновато шепнул Гай.
— Терпите, — ответил Орфео, не открывая глаз. — Круг того стоит.

