Сеанс окончен

— Он не всё успел рассказать, — мягко отозвалась Кэсс, натягивая у двери шаль. — А собирался, похоже, рассказать городу всё.

Трент ничего не ответила, только записала в папку ещё два слова; колокол в коридоре отбил четверть первого и обещал счастье, и Кэсс подумала, спускаясь по лестнице мимо фотографий с уловами, что тишина за вчерашней шторой была последним номером, который хозяин этого музея так и не разобрал до механизма.

На нижней площадке она остановилась у окна. Дождь шёл по стеклу косыми штрихами, и в нём расплывались огни набережной; внизу Верити принимала у кого-то мокрый зонт и говорила, что заведение закрыто до весны, но чай подаст. Кэсс смотрела на неё и думала, что у каждого в этом городе есть свой музей: у Марша — из досок и фляжек, у Верити — из ключей и счетов, у неё самой — из двух кресел, чайника и шкатулки, которую она никому не показывает. Разница только в том, что одни музеи открывают для публики, а другие держат запертыми, и в запертых всегда пахнет сильнее.

Глава 7. «ПРОСТИ, ГАЙ»

Буран подошёл с моря за ночь и к девяти утра уже вылизывал витрины пирса мокрым снегом, и в лавке «Секрета нет» было слышно, как за стеклом гудит пустой сезон. Орфео обнаружил побег раньше, чем беглеца: клетка на комоде стояла с дверцей нараспашку, а сам беглец сидел в тазу с опилками у печки и с видом хозяина гостиницы разбирал лапами свежую стружку. Клетка была заперта на простой проволочный крюк изнутри, и решение лежало на поверхности для всякого, у кого лапы устроены как отмычка, а время есть всегда: крюк следовало не тянуть, а провернуть, опираясь на прутья, как на точку опоры. Орфео прочёл механику глазами, одобрительно крякнул и вынул из кармана морковку, которую всю жизнь носил туда «случайно».

Ветер бил в витрину так, что афиши на стене вздрагивали, и Орфео, протирая стекло, видел, как на набережной люди идут боком, а собаки — сидя, потому что лапам тоже нужен отдых. Лавка в такой день работала как приют: заходили погреться, стряхивали снег, спрашивали, правда ли, что вчера в павильоне было «послание», и уходили, унося по одной фразе. Орфео не опровергал и не подтверждал; он наливал чай и слушал, потому что в буран город говорит о себе больше, чем в ясный день.

— Талант, приятель, — проговорил он, опуская морковку в таз. — Копай глубже, я ничего не видел.