
Полная версия:
Сеанс окончен
— Карамельку? — Ана сунула Кэсс кулёк. — Чудо на пробу, даром, у нас так заведено.
— Благодарю, дитя, — сказала Кэсс. — За чудеса я принципиально не плачу.
Потом достала табурет у окна, поправила шаль и приготовилась смотреть, как сорок лет её знакомца портят людям веру в дар. Считала она по-своему: не трюки, а руки.
Левая у Орфео была рабочая, с напёрстком на большом пальце; правая — разговорная, с монетой. За сорок лет соседства Кэсс выучила этот почерк лучше собственного и сейчас сверяла, целы ли пальцы.
С пальцами всё было в порядке, и от этой правильности на душе сделалось неспокойно.
Свои руки она положила на колени ладонями вниз, как клала их у постели, когда нельзя было трогать.
Ногти короткие, кожа сухая от спирта, на левом запястье след от старой царапины — подарок пациента, который в бреду принял её за жену.
Она не прятала этот след и не показывала его: руки медсестры — это документ, который читают без просьбы.
Урок начался с монеты, потому что всякое честное ремесло начинается с рук.
— Ещё раз, — Орфео раскрыл Ане ладонь, и монета легла на неё тёплой медяшкой. — Настоящая уходит вниз, в карман, двойник приезжает сверху, вместе с вопросом. Работает не рука, работает голова зрителя: я говорю с ней, улыбаюсь, и она смотрит мне в лицо, потому что людям так спокойнее.
— Держи двойник швом к мизинцу, — он сомкнул её пальцы поверх монеты, не глядя. — Ну и где твой шов, дитя?
— Здесь, у самого шва, вроде бы! — Ана разжала кулак, и двойник блеснул под лампой с честной наглостью подделки.
— Куда шов, туда и совесть, — заметил Орфео. — В нашем ремесле это одно и то же.
— А у нас в пекарне и кремом ложь не задобришь, — вставила Ана, не переставая крутить двойник.
После монет настала очередь стола. Орфео сдвинул ломберный в центр, усадил за него вдову со второго ряда и предложил залу задавать вопросы вежливо и по существу.
Стол стучал ответы по своей системе: раз — «нет», дважды — «да», трижды — обстоятельно, по-бухгалтерски. Зал хохотал и стучал в ответ сам себе.
— Перестаньте стучать, — скомандовал Орфео на весь зал. — Дух собьётся, а у него и так работа нервная.
Он перевернул стол, снял чехол с ножки и показал механизм: заводной храповик, собачка, стержень. Вся конструкция стоила меди и одного воскресенья работы.
Потом полкроны пустили по залу, из рук в руки, чтобы каждый примерил храповик на вес и не нашёл в нём ничего стыдного.
— Вес лёгкий, — сказала вдова, взвесив механизм на ладони, — а крику от него на целый век.
— За полкроны и не такой крик покупали, мадам, — ответил Орфео. — Трясите смело, тут стыдиться нечего.
— Может ли стол ответить на вопрос, которого ему не задавали? — спросил внук из третьего ряда.
— Отвечает, и чаще, чем всем приятно, — проговорил Орфео, — только не о том, о чём спрашивают. Вот так и стучат духи, по заводной головке. Если в пятницу вам застучат из-за той стороны, спросите вежливо: кто заводил?
— А на вопрос, который задают про себя и молча, он так же подробно ответит? — поднялся отставной почтальон из третьего ряда.
— На такой вопрос отвечает не стол, а тот, кто рядом, — честно ответил Орфео. — Стол умеет выдерживать только паузу правильной длины.
Зал на секунду сделался серьёзным — ровно настолько, чтобы потом рассмеяться громче. Почтальон согласился и сел, и Кэсс заметила, как он украдкой вытер ладонь о брюки: дело было не праздное.
В этом зале у каждого был кто-то, кому хотелось задать вопрос молча, и каждый надеялся, что механизм ответит вместо человека. Орфео не стал разубеждать их полностью — он только показал храповик.
Он отнимал надежду на механизм, но не отнимал права на паузу.
Слейты шли следом, и зал притих: чёрная рамка с деревянной доской была в этом городе вещью уважаемой, дорогой и у половины кресел — домашней.
Сначала Орфео показал двойной слейт: две доски в раме, между ними лист с готовой надписью, подмена одним поворотом кистей, пока зал смотрит на лицо «проявляющего».
Потом он вынес доску без рамы, повернул её к лампе и дал осмотреть всем желающим: мела нет, надписи нет, веры пока тоже нет.
— А теперь, дамы и господа, слейт мёртвый, он же вечный, — сказал он. — Утром, до завтрака, я прошёлся по этой доске огарком свечи, вот здесь, и вытер насухо. Смотрите туда, куда смотрю я.
Он стряхнул на дерево меловую пыль и медленно поднял доску под углом к лампе. Поперёк доски, серым по чёрному, проступило: «СПАСИБО, ДУХИ».
— Мел не липнет к дереву — мел липнет к воску, и никакая губка этому не указ, — объяснил Орфео. — Воск тоньше обиды. Надпись, сделанная заранее и стёртая дочиста, проступает под углом света. Запомните этот угол, дамы и господа: он дешевле билета в вечность.
Зал разглядывал доску, как разглядывают на приёме у зубного: поднимали к свету, поворачивали, прощупывали взглядом воск.
Когда одна только правда и обнаружилась, по рядам пошла та неловкая признательность, какую испытывают зрители, когда им разрешают сохранить своё горе бесплатно.
— Не значит ли всё это, что и в пятницу не будет ничего? — спросила, задыхаясь, вдова, пересевшая со второго ряда в первый.
— Правило третье, мадам, вы знаете, — ответил Орфео, вытирая руки о жилет. — У всякого чуда ровно три объяснения: чудо, совпадение и приём. Из трёх в нашем городе стабильно водится одно.
— Осторожнее на поворотах, дорогой, — отозвалась Кэсс из первого ряда, когда столик под его ладонью скрипнул. — Твой стол скрипит, духи не скрипят никогда, выводы делайте сами.
— Мой стол честен, — проговорил Орфео. — Скрипит публично, за деньги и по расписанию. Чего не скажешь о коллегах по цеху.
Ана в это время отрабатывала шов у витрины; Гудини, соблазнившись крошкой, совершил вылазку к опустевшему подносу и был с позором возвращён на место, в ящик с упаковочной бумагой. Кэсс подняла кролика и вернула ему сухой сухарь.
— Это у вас, кажется, организатор увеселений? — спросила она.
— Самодеятельный, — ответил Орфео. — Целый профсоюз из одного кролика.
Зал расходился неспешно: допивали чай, пересчитывали карамельки, обещали прийти в пятницу посмотреть, что из этого выйдет.
Кэсс помогла Ане составить кресла в штабель и уже собиралась идти, когда Орфео, гася верхние фонарики, наклонился над почтовой щелью и вытащил конверт: кремовая бумага, тёмный сургуч с оттиском ладони.
Адрес был выведен с наслаждением: «миссис Кэсс Найт, при лавке „Секрета нет“, на виду у всего города».
— Тебе, — проговорил Орфео и подал конверт вместе с перочинным ножом.
Кэсс вскрыла его у прилавка, под лампой, потому что прятаться в собственном городе было поздно.
Мисс Найт, дорогая коллега по цеху терпения.
В пятницу, в малом зале павильона, состоится вечер «Круг соприкосновения», и седьмое кресло я смиренно сохраняю для Вас: держите соседей за руки, просите у той стороны знаки — Вы делаете это лучше многих.
В ту же пятницу выходит мой манифест, и одно имя в его оглавлении Вы узнаете прежде прочих, потому что глава зовётся «Медсестра, которая слушает».
Приходите сами, пока Вас не пришли. Ваш Элдред Марш, главный гадатель Маркхэма.
Кэсс прочла дважды, второй раз для того, чтобы руки помнили своё дело. Палец сам поднялся к губам: старый знак, которому она не учила ни одну ученицу, потому что знак этот значил «я справлюсь, молчите».
Слова в письме были выбраны безошибочно: не угроза, а приглашение, и тем хуже.
Орфео заметил — за сорок лет он научился замечать быстрее, чем она успевала прятать, и это было худшее из соседств и лучшее. Про письмо он не спросил ничего: ни про главу, ни про кресло.
Он поставил перед Кэсс свежую чашку, а Ане приказал:
— Завтра приходи с монетой и с характером. Характер важнее, монету я выдам свою.
Потом вернулся к фонарикам — гасить их по одному, будто в лавке закончился не вечер, а длинный антракт.
— На пятницу я пойду, — уточнила Кэсс ровным голосом, сделав его ровным усилием. — Не ради его кресла, дорогой. Просто кто-то должен сидеть рядом с людьми, когда над ними разворачивают газету.
— И я о том же, — отозвался Орфео. — С человеком, который приглашает письмами, сидят только при свидетелях. И чай наливайте себе сами, пока я не начал брать за это плату.
— Сама лью — и отлично, — сказала Кэсс, наливая. — А плату вы не возьмёте: совесть не позволит.
— Совесть у меня в давнем отпуске, — ответил Орфео. — Без права возврата.
Домой было двадцать шагов по доскам, мимо чайной, где Пегги уже сняла размокшую за день афишу.
— Плачат оба, — заявила она про плакат и про погоду. — Один от дождя, второй от нетерпения. Пятница всё продаст сама, мне бы бумаги под неё.
— Ты, Пегги, и тишину умеешь продать заголовком.
— Тишину купят в пятницу, мисс Найт, — парировала Пегги. — Дорого.
Дверь её дома сорок лет стояла бирюзовой — единственный цвет, в котором они с Орфео не сошлись за всю историю споров, а потому самый честный на этой улице. До пятницы оставалось пять дней.
Кэсс заперла дверь, поставила конверт под остывающий чайник — пусть ночует на виду, а не в комоде — и достала вторую чашку: час тишины после такого письма полагался ей по праву. Ушедшие в этот час не пришли.
Пришла тишина, плотная и тяжёлая, из тех, на которых держатся старые дома у моря.
— Ну, рассказывай, — предложила ей Кэсс и подлила себе чаю.
Опершись на эту тишину, Кэсс честно призналась себе то, чего требовал день. Больше всего её пугало не слово «медсестра» и не «слушает». Пугало то, как точно Марш угадал, чем её можно держать: не разоблачением, а жалостью.
Он напишет о ней так, что городу станет её жаль, и жалость эта будет липкой, как пластырь, и закроет ей дверь вернее любого замка. Этот сорт милосердия она знала по хоспису: им иногда душили быстрее, чем пренебрежением.
На полке над раковиной стоял ряд починенных чашек — клеёных, скреплённых проволокой, никогда не выбрасываемых: тридцать лет в плимутском хосписе оставили привычку беречь то, что служило.
Чашка, из которой пил Гарри в утро своего последнего похода, стояла там же, вверх дном, с отколотым краем, целая. Личный инвентарь, который она не показывала никому, даже горю.
А письмо с печатью ладони лежало под чайником и спокойно ждало пятницы. У покоя, который она раздавала за чашку чая, объявилась цена, и назначил её человек, знающий наперёд все ходы, кроме своих собственных.
Глава 3. Контролёр
В понедельник море меняло характер, и пирс услышал об этом раньше людей: доски загудели под ногами низким предгрозовым тоном, канаты принялись лязгать о кнехты, а с воды шёл широкий соляной шквал, выворачивавший зонты с честной безнадёжностью.
Орфео шёл в павильон, не сгибаясь под ветром, из принципа. Сорок лет выходов к рампе приучили его держать спину прямой, пусть сегодняшняя публика и состоит из одного шторма да пары чаек.
Письмо Марша лежало во внутреннем кармане, потемневшее от перечитывания; права контролёра были выписаны щедро — трогать, спрашивать, смотреть в оба.
— Использую их до последней буквы, — пообещал он ветру. — За полвека ремесла я не встречал подарка опаснее, чем разрешение всё трогать.
На середине нижних досок море уже переписало карту: оно вылезло на пирсовый фартук и не спеша меряло сваи, свет прожектора ломался о воду будто в мутном стекле, а жесть между порывами ветра выводила свой корабельный свист.
Сержант Дойл запирал нижний ярус цепью и, разглядев Орфео, на полтакта замешкался с замком: в двадцать девять лет он не перерос мальчишеской привязанности к великому фокуснику, только перенёс её за строчку рапорта.
— Ярус закрыт, сэр, море легло на перила, — отрапортовал Дойл деловито и, не удержавшись, прибавил служебной вольности. — Когда в павильоне было ваше шоу с пушкой, меня вынесли на помост в пальто больше меня. Пальто до сих пор в кладовке.
— Занесите и это в рапорт, — ответил Орфео. — Только припишите: в пятницу набережная будет люднее регаты, а шторму придётся стоять в очереди вместе со всеми.
— Шторм в очереди, сэр? Это надо согласовать с Советом.
— Согласуйте, — сказал Орфео. — Места в очереди я не уступлю никому, даже непогоде.
У музея Артур Данн лично держал круговую оборону от непогоды: в восемьдесят лет он сторожил память пирса надёжнее собственного зонтика.
Ставни ещё не закрыли, и на окне висело: «Музей закрыт до тихой погоды».
Старый хранитель стоял под табличкой с гвоздём в кулаке. Завидев лавочника, начал издалека: в его времена такой ветер был в восемьдесят восьмом, тогда в павильоне держали оперетту, а не лавку, где соседей распродают по главам.
— Артур, вы бы ставню добили, — предложил Орфео. — А то ветер запишет вас в свой рапорт.
— Пусть пишет, — проворчал хранитель. — Мне не впервой спорить с непогодой, и с Маршем тоже.
Рядом с афишей, под трещащей от каждого сквозняка плёнкой, колыхалось извещение Пегги Осгуд о Великом откровении — та самая бумажка, о которой с воскресенья спорили у прилавков, у парикмахеров и на весовой.
А под ней чей-то карандаш на обратной стороне билета: «Что он скажет про нас в пятницу, чего не знаем мы сами?»
Малый зал встретил его запахом воска, пыли и канифоли; сезон кончился, зато пятница уже начиналась — помост был вымыт, кресла для круга расставлены частоколом, и на каждом сидела табличка с фамилией, выведенная рукой хозяина вечера.
Джо Пирс колдовал у дальней стены, сажая лампы, и обернулся с такой радостью, с какой встречают не человека, а одобренную смету.
— Мистер Орфео, сэр, всё по регламенту. — Он быстро объяснил, тыча карандашом в разложенный реквизит. — Рука пишущая — часовой завод, ход семьдесят секунд, столбец один и тот же.
— Стол-стучалку тоже распиши, — попросил Орфео.
— Собачка на храповике, всё на пружинах, заводится до сеанса, часа за два, и до полуночи хватает.
— Огни?
— Спирт с бурой, зелёное пламя, панель под ножками, триггер у пятки. Шлейфы новые, канал один, к камере не сливается. Я только розетки, сэр, а программа у мистера Марша своя.
Орфео потрогал всё, что велело письмо: повертел пишущую руку в руках, заглянул под стучалку, провёл ногтем по шву двойного слейта. Механики были честные, купленные не торопясь, за большие по здешним меркам деньги.
И всё же почерк проступал чужой, лёгкий, ярмарочный, где всё держится не на дорогих часах, а на точном расчёте человеческого взгляда.
Такую школу он видел однажды издалека, в восемьдесят шестом, на пустыре за ярмаркой: шапито с выцветшим полотном, мальчишка у входа выкрикивал названия номеров, имя хозяйки он тогда не разглядел и не запомнил.
Вспоминать было неохота, и он не стал.
— Расписки на реквизит есть? — отозвался Орфео. — Протокол осмотра подпишу при двух свидетелях, а то у нас тут контролёров больше, чем верующих.
— Бланки есть, сэр, все подписанные, только вы не волнуйтесь, реквизит честный. — Джо замялся, собирая карандаши. — А Ана в воскресенье придёт? Просто я фонарики для зала уже выбрал, ленту с тёплым светом.
— Передам, считайте вопрос решённым, — проговорил Орфео и нарочно не посмотрел на него, потому что в двадцать четыре года ещё можно было не смотреть.
Разговор о заводе не кончился перечислением. Орфео велел показать весь узел: ремесленник, не проверявший своими руками ход пружины, — не свидетель, а пассажир.
Из-под верстака Джо вынул плоский латунный ключ, и ключ сел на квадрат заводного вала пишущей руки без единого щелчка — подогнано на месте, напильником сельского слесаря. Готовая ярмарочная поделка такой подгонки не терпит.
Завод встал на третьем обороте, храповик отозвался двумя сухими ударами: стенка на месте.
— А если перекрутить? — спросил Орфео у механизма, не у человека.
— Не даст, сэр, в заводе ограничитель, — отрапортовал Джо, обрадованный правильным вопросом. — Механизм не может захлебнуться, только кончиться.
— Полный завод держит до полуночи с запасом на программу; на моём счёту вечер укладывается, — повторил за ним Орфео своими словами. — Ручку твою я тоже прописал в протоколе: кто и когда заводит.
— Спасибо, сэр, — растерялся Джо. — Её никто никогда не спрашивал.
— Тогда тем более пропишу, — сказал Орфео. — Вопросы задают ровно один раз, и это либо везение, либо начало беды.
Осмотр занял два добрых часа; Орфео потребовал всё, что позволяло письмо: выписал реквизит собственной рукой, постранично, с нумерацией каждой вещицы, и заставил Джо каждую лампу зажигать повторно, потому что свет надо проверять так, как им пользуются, — это половина честного спектакля.
Когда пишущая рука сделала полный ход в семьдесят секунд, старик послушал её, как слушают лёгкие: всё в порядке, всё в порядке.
Но сам порядок был отрепетирован, будто механизм выучил свою партию чужим голосом и теперь повторял её без единой ошибки.
К столу-стучалке ток подвели отдельной линией, а под потолком шёл весь старый воздушный канал, просторный и безмолвный.
— Он для прохлады, — объяснил Джо. — Звук, я как инженер говорю, назначения не спрашивает.
— Тогда, когда будете пробивать стучалку, стучите трижды и не больше, — произнёс Орфео. — Даже воздух должен знать меру.
Форму «трижды» он вычитал из плана вечера накануне: эликсир — три глотка, стук — три замера, тишина — три паузы. Цифра «три» стояла в плане не украшением, а несущей стеной: держись за неё — и вечер не оступится.
Орфео выписал все три места отдельным столбиком и обвёл карандашом: привычка отмечать то, что потом назовёшь первым.
Гай Делакруа подстерёг его у служебного входа, под козырьком, где лужа держала оборону с утра: узкоплечий, в пальто с чужого плеча, с портфелем, застёгнутым на все три ремешка, словно портфель ему самому не доверял.
Он забормотал ещё с порога, извиняясь за всё сразу — за погоду, за чужое время, за то, что живёт на свете так долго.
— Орфео, дружище, две минуты, по-соседски. Вы же знаете мой «Архив чудес», пятьдесят секретов, честно переписанных, спрос на сайте держится, я прилагаю статистику. А Марш со своей книжкой, с этим... откровением — всё, конец торговли, понимаете?
— Мне нужен вход, — торопливо прибавил Гай, оглядываясь. — Я хотел договориться, по-человечески...
— Торговлю спасает не вход, Гай, а товар, — сухо обронил Орфео. — Ваш товар — чужие тайны по подписке. В пятницу такой товар обесценится до последней полушки.
— Почему же? — всплеснул руками Гай.
— Тайна, проданная дважды, — это уже не тайна, а подписка на газету, — объяснил Орфео. — Ступайте домой, дружище, а статистику приберегите для инспектора Трент — она любит графики.
Гай оправдывался ему вслед, что это не торговля, а просвещение, что на форуме спрос держится, что он, между прочим, тоже артист. Орфео, не оборачиваясь, записал в свою внутреннюю книгу: Гаю в пятницу нужен был доступ, а не истина.
Книга у него была толстая, заведённая с тех лет, когда он сам жил на правду и полкроны за номер.
Тот же день подшил в книгу вторую страницу.
Горничная «Империала» рассказала лавочнику, что гостья из двенадцатого пьёт кофе стоя, читает газеты не пропуская строк и спросила за завтраком, кресло ли контролёра в зале поставили так, чтобы его все видели, или чтобы он всех видел.
— Вахтёр был уверен, что ответил честно, — пересказывала служанка. — Дама не поблагодарила, оставила крупные чаевые и сдачи не взяла.
— Обиднее всего ей, что чаевые нельзя вернуть, — хмыкнул лавочник.
А служанка обиделась именно на это: честный человек, когда доволен службой, всегда объясняет, за что. Собственный вопрос стоил дороже чужого пересказа, и Орфео в тот же вечер задал Маршу вопрос прямо, коротко, как молотком.
— Кресло поставят так, чтобы его было видно всему залу, — ответил Марш с улыбкой человека, которому польстили. — Доктор Лоу именно этого пожелала.
Ответ был вежлив и ничего не объяснял. Орфео подшил к той же странице: дама изучает не вечер, а зрителей вечера, и это дороже любого контроля.
Доктор Присцилла Лоу приехала к четырём, когда небо уже присело на город: седой пучок, костяные очки, тонкие серые перчатки и дорожный плащ без единой складки.
Она была вторым контролёром — «контролёром честности», по формулировке Марша, — и Орфео сразу понял: дуэль скептиков задумана как гвоздь вечера, чуть ли не даром рекламы.
— Вы продаёте тайну, мистер Уинтерборн, — констатировала она вместо приветствия, расписываясь в журнале осмотра. — Я продаю её отсутствие. Спрос один и тот же, и спрос вечен.
— Мы коллеги, чего бы это ни стоило? — подсказал Орфео.
— Именно, — кивнула Присцилла. — Наука и ремесло, инструменты разные, а клиент один.
— Мерить их одной линейкой лениво, — сказал Орфео.
— Психология, мистер Уинтерборн, — наука о том, почему люди платят дважды за одно и то же утешение, — продолжала она. — А ваша пружина — лишь её частный случай. Я констатировать не люблю, но констатирую: в пятницу вы будете работать на моей стороне баррикады и назовёте механизм раньше меня, потому что вам платят не деньгами.
Она стянула перчатку, чтобы выправить подпись, и Орфео увидел кисти в красных пятнах — тонкая кожа, расчёсанная до блеска; взгляд его задержался ровно на ту секунду, на которую рассчитывает любое приличное воспитание.
Перчатка вернулась на место так же бесшумно, как ушла, и ни один из них не счёл нужным прокомментировать обе операции.
Подпись её в журнале осмотра стояла как корректорская правка: без росчерков, без засечек, буквы с сухой точностью лабораторного бланка.
— Состав у Элдреда достойный, — продолжила Присцилла, надевая очки для чтения журнала. — Управляющая отелем, музейный хранитель, сын, вдова, торговец тайнами, ваш техник и ваша коллега по цеху. Каждый придёт по своей нужде.
— Ни одна нужда не любит афиш, — подхватил Орфео. — Зал из нужды — лучший зал, доктор: в таком зале никто не притворяется. Договоримся о правилах дуэли до пятницы: вы спорите с моим механизмом, я с вашим методом, и обе стороны проигрывают честно, при свидетелях.
— Выигрывает зал, — заметила Присцилла без улыбки. — Это я и называю честным вечером.
— Но ведь вы, доктор, опасаетесь, что в пятницу механику разгадают раньше вас, — повернул Орфео. — Фокусник без тайны — водопроводчик с гаечным ключом.
— С ключом хотя бы можно что-нибудь подкрутить, — признала Присцилла.
— Метод ничем не подкрутишь, — продолжал Орфео. — У него другое ремесло: раскручивать. Где же нам с вами встретиться, нам обоим раскрутчикам?
— В одной и той же службе, — констатировала Присцилла. — Мы оба оставляем человека наедине с тем, что ему продали. Утешаем — нет, мы только прибавляем свет. Люди любят свет потусклее, это тоже статистика.
Протокол контролёров она подписала не перечитывая, и это Орфео тоже отметил: бумаге она доверяла так, как доверяют дорожной иконе — она всегда при тебе и не подведёт. У метода со слепым пятном такого размера будущее.
Уходя, она спросила у Джо, кто заводит автоматы до начала, и записала ответ в карманный блокнот.
— Этот вопрос я задавал себе полчаса назад, — проговорил Орфео ей вслед. — Приятнее любого комплимента, доктор.
— Дуэль обещает быть честной, — бросила она, не обернувшись. — А честная дуэль стоит дешевле любого обмана.
К семи шторм присел на город всерьёз, и лавка «Секрета нет» гудела на ветру, как жестянка на проводах; лампы мигали, опилки на полу дрожали, а репетиция воскресного номера шла своим чередом.
Ана отрабатывала номер с монетой — шов, поворот кистей, взгляд в лицо человеку слева, — и уже почти не роняла двойник. Имбирные пряники в жестяной коробке раздавались строго по одному, за успех, чтобы не разбаловать комиссию.
— За двойной роняешь двойник, — напоминал Орфео. — За честную работу — один пряник, и не спорь.

