Сеанс окончен

— Здесь, у самого шва, вроде бы! — Ана разжала кулак, и двойник блеснул под лампой с честной наглостью подделки.

— Куда шов, туда и совесть, — заметил Орфео. — В нашем ремесле это одно и то же.

После монет настала очередь стола. Орфео сдвинул ломберный в центр, усадил за него вдову со второго ряда и предложил залу задавать вопросы вежливо и по существу. Стол стучал ответы по своей системе: раз — «нет», дважды — «да», трижды — обстоятельно, по-бухгалтерски. Зал хохотал и стучал в ответ сам себе, а Орфео перевернул стол, снял чехол с ножки и показал механизм: заводной храповик, собачка, стержень; вся конструкция стоила полкроны и одного воскресенья работы.

Потом полкроны пустили по залу, из рук в руки, чтобы каждый примерил храповик на вес и не нашёл в нём ничего стыдного; и внук из третьего ряда спросил, может ли стол ответить на вопрос, которого ему не задавали. Орфео ответил, что может и отвечает чаще, чем всем приятно, — только не о том, о чём спрашивают.

— Вот так и стучат духи, — проговорил он, — по заводной головке. Если в пятницу вам застучат из-за той стороны, спросите вежливо: кто заводил?

Из третьего ряда отставной почтальон спросил, отвечает ли стучащий стол так же подробно на вопрос, который задают про себя и молча, — и получил честный ответ: на такой вопрос отвечает не стол, а тот, кто рядом; стол умеет выдерживать только паузу правильной длины. Зал на секунду сделался серьёзным — ровно настолько, чтобы потом рассмеяться громче.

Почтальон согласился и сел, и Кэсс заметила, как он украдкой вытер ладонь о брюки: вопрос был не праздный. В этом зале у каждого был кто-то, кому хотелось задать вопрос молча, и каждый надеялся, что механизм ответит вместо человека. Орфео не стал разубеждать их полностью — он только показал храповик, — и от этого его урок был честнее любой проповеди: он отнимал надежду на механизм, но не отнимал права на паузу.

Слейты шли следом, и зал притих: чёрная рамка с деревянной доской была в этом городе вещью уважаемой, дорогой и у половины кресел — домашней. Сначала Орфео показал двойной слейт: две доски в раме, между ними лист с готовой надписью, подмена одним поворотом кистей, пока зал смотрит на лицо «проявляющего». Потом он вынес доску без рамы, повернул её к лампе и дал осмотреть всем желающим: мела нет, надписи нет, веры пока тоже нет.

— А теперь, дамы и господа, слейт мёртвый, он же вечный. Утром, до завтрака, я прошёлся по этой доске огарком свечи, вот здесь, и вытер насухо. — Он стряхнул на дерево меловую пыль и медленно поднял доску под углом к лампе. — Смотрите туда, куда смотрю я.

Поперёк доски, серым по чёрному, проступило: «СПАСИБО, ДУХИ». Мел не липнет к дереву — мел липнет к воску, и никакая губка этому не указ, потому что воск тоньше обиды. Надпись, сделанная заранее и стёртая дочиста, проступает под углом света; запомните этот угол, дамы и господа: он дешевле билета в вечность.

Зал разглядывал доску, как разглядывают на приёме у зубного: поднимали к свету, поворачивали, прощупывали взглядом воск; и когда ничего, кроме правды, не обнаружилось, по рядам пошла та неловкая признательность, какую испытывают зрители, когда им разрешают сохранить своё горе бесплатно.

В первом ряду вдова, пересевшая со второго, спросила, задыхаясь, не значит ли всё это, что и в пятницу не будет ничего. Орфео ответил ей без сцены, вытирая руки о жилет:

— Правило третье, мадам, вы знаете: у всякого чуда ровно три объяснения — чудо, совпадение и приём. Из трёх в нашем городе стабильно водится одно.

— Осторожнее на поворотах, дорогой, — отозвалась Кэсс из первого ряда, когда столик под его ладонью скрипнул. — Твой стол скрипит, духи не скрипят никогда, выводы делайте сами.

— Мой стол честен, — проговорил Орфео. — Скрипит публично, за деньги и по расписанию. Чего не скажешь о коллегах по цеху.

Ана в это время отрабатывала шов у витрины; Гудини, соблазнившись крошкой, совершил вылазку к опустевшему подносу и был с позором возвращён на место, в ящик с упаковочной бумагой. Зал расходился неспешно, по-воскресному: допивали чай, пересчитывали карамельки, обещали прийти в пятницу «просто посмотреть, что из этого выйдет». Кэсс помогла Ане составить кресла в штабель и уже собиралась идти, когда Орфео, гася верхние фонарики, наклонился над почтовой щелью и вытащил конверт: кремовая бумага, тёмный сургуч с оттиском ладони. Адрес был выведен с наслаждением: «миссис Кэсс Найт, при лавке „Секрета нет“, на виду у всего города».

— Тебе, — проговорил Орфео и подал конверт вместе с перочинным ножом.

Кэсс вскрыла конверт у прилавка, под лампой, потому что прятаться в собственном городе было поздно.

Мисс Найт, дорогая коллега по цеху терпения.

В пятницу, в малом зале павильона, состоится вечер «Круг соприкосновения», и седьмое кресло я смиренно сохраняю для Вас: держите соседей за руки, просите у той стороны знаки — Вы делаете это лучше многих.

В ту же пятницу выходит мой манифест, и одно имя в его оглавлении Вы узнаете прежде прочих, потому что глава зовётся «Медсестра, которая слушает».

Приходите сами, пока Вас не пришли. Ваш Элдред Марш, главный гадатель Маркхэма.

Кэсс прочла дважды — второй раз для того, чтобы руки помнили своё дело, — и палец сам поднялся к губам: старый знак, которому она не учила ни одну ученицу, потому что знак этот значил «я справлюсь, молчите». Слова в письме были выбраны безошибочно: не угроза, а приглашение, и тем хуже. Человек, который пишет «приходите сами, пока Вас не пришли», заранее разложил на столе все ходы, кроме своих собственных.

Орфео заметил — за сорок лет он научился замечать быстрее, чем она успевала прятать, и это было худшее из соседств и лучшее. Про письмо он не спросил ничего: ни про главу, ни про кресло. Он поставил перед Кэсс свежую чашку, велел Ане завтра приходить с монетой и с характером и вернулся к фонарикам — гасить их по одному, будто в лавке закончился не вечер, а длинный антракт.

— На пятницу я пойду, — уточнила Кэсс ровным голосом, сделав его ровным усилием. — Не ради его кресла, дорогой. Просто кто-то должен сидеть рядом с людьми, когда над ними разворачивают газету.

— И я о том же, — отозвался Орфео. — С человеком, который приглашает письмами, сидят только при свидетелях. И чай наливайте себе сами, пока я не начал брать за это плату.

Домой было двадцать шагов по доскам, мимо чайной, где Пегги уже снимала за день размокший плакат. Дверь её дома сорок лет стояла бирюзовой — единственный цвет, в котором они с Орфео не сошлись за всю историю споров, а потому самый честный на этой улице. До пятницы оставалось пять дней. Кэсс заперла дверь, поставила конверт под остывающий чайник — пусть ночует на виду, а не в комоде — и достала вторую чашку: час тишины после такого письма полагался ей по праву. Ушедшие в этот час не пришли. Пришла тишина, плотная и тяжёлая, из тех, на которых держатся старые дома у моря, и, опершись на неё, Кэсс честно призналась себе то, чего требовал день: у покоя, который она раздаёт за чашку чая, объявилась цена, и назначил её человек, ставящий печать ладонью.

Больше всего её пугало не слово «медсестра» и не «слушает». Пугало то, как точно Марш угадал, чем её можно держать: не разоблачением, а жалостью. Он напишет о ней так, что городу станет её жаль, — и жалость эта будет липкой, как пластырь, и закроет ей дверь вернее любого замка. Она знала этот сорт милосердия по хоспису: им иногда душили быстрее, чем пренебрежением.

На полке над раковиной стоял ряд починенных чашек — клеёных, скреплённых проволокой, никогда не выбрасываемых: тридцать лет в плимутском хосписе оставили привычку беречь то, что служило. Чашка, из которой пил Гарри в утро своего последнего похода, стояла там же, вверх дном, с отколотым краем, целая. Личный инвентарь, который она не показывала никому, даже горю.

Глава 3. Контролёр

В понедельник море меняло характер, и пирс услышал об этом раньше людей: доски загудели под ногами низким предгрозовым тоном, канаты принялись лязгать о кнехты, а с воды шёл широкий соляной шквал, выворачивавший зонты с честной безнадёжностью. Орфео шёл в павильон, не сгибаясь под ветром, из принципа: сорок лет выходов к рампе приучили его держать спину прямой, пусть сегодняшняя публика состоит из одного шторма и пары чаек. Письмо Марша лежало во внутреннем кармане, потемневшее от перечитывания; права контролёра были выписаны щедро — трогать, спрашивать, смотреть в оба, — и Орфео намеревался использовать их до последней буквы, потому что за полвека ремесла он не встречал подарка опаснее, чем разрешение всё трогать.

На середине нижних досок море уже переписало карту: оно вылезло на пирсовый фартук и не спеша меряло сваи, свет прожектора ломался о воду будто в мутном стекле, а жесть между порывами ветра выводила свой корабельный свист. Сержант Дойл запирал нижний ярус цепью и, разглядев Орфео, на полтакта замешкался с замком — в двадцать девять лет он не перерос мальчишеской привязанности к великому фокуснику, только перенёс её за строчку рапорта.

— Нижний ярус закрыт, сэр, море легло на перила, — отрапортовал Дойл деловито и, не удержавшись, прибавил служебной вольности: — Когда в павильоне было ваше шоу с пушкой, меня вынесли на помост в пальто больше меня. Пальто до сих пор в кладовке.

— Занесите и это в рапорт, — ответил Орфео, — только припишите: в пятницу набережная будет люднее регаты, а шторму придётся стоять в очереди вместе со всеми.

У музея Артур Данн лично держал круговую оборону от непогоды: в восемьдесят лет он сторожил память пирса надёжнее собственного зонтика. Ставни ещё не закрыли, и на окне висело «Музей закрыт до тихой погоды», а старый хранитель стоял под ним с гвоздём в кулаке и, завидев Орфео, начал издалека: в его времена такой ветер был в восемьдесят восьмом, тогда в павильоне держали оперетту, а не лавку, где соседей распродают по главам. Рядом с афишей, под трещащей от каждого сквозняка плёнкой, колыхалось извещение Пегги Осгуд о Великом откровении — та самая бумажка, о которой с воскресенья спорили у прилавков, у парикмахеров и на весовой, — а под ней чей-то карандаш на обратной стороне билета: «Что он скажет про нас в пятницу, чего не знаем мы сами?»

Малый зал встретил его запахом воска, пыли и канифоли; сезон кончился, зато пятница уже начиналась — помост был вымыт, кресла для круга расставлены частоколом, и на каждом сидела табличка с фамилией, выведенная рукой хозяина вечера. Джо Пирс колдовал у дальней стены, сажая лампы, и обернулся с такой радостью, с какой встречают не человека, а одобренную смету.

— Мистер Орфео, сэр, всё по регламенту. — Он быстро объяснил, тыча карандашом в разложенный реквизит. — Рука пишущая — часовой завод, ход семьдесят секунд, столбец один и тот же. Стол-стучалка — собачка на храповике, всё на пружинах, заводится до сеанса, часа за два, и до полуночи хватает. Огни — спирт с бурой, зелёное пламя, панель под ножками, триггер у пятки. Шлейфы новые, канал один, к камере не сливается. Я только розетки, сэр, а программа у мистера Марша своя.

Орфео потрогал всё, что велело письмо: повертел пишущую руку в руках, заглянул под стучалку, провёл ногтем по шву двойного слейта. Механики были честные, купленные не торопясь, за большие по здешним меркам деньги, — и всё же почерк проступал чужой, лёгкий, ярмарочный, где всё держится не на дорогих часах, а на точном расчёте человеческого взгляда. Такую школу он видел однажды издалека, в восемьдесят шестом, на пустыре за ярмаркой: шапито с выцветшим полотном, мальчишка у входа выкрикивал названия номеров, имя хозяйки он тогда не разглядел и не запомнил. Вспоминать было неохота, и он не стал.

— Расписки на реквизит есть? — отозвался Орфео. — Протокол осмотра подпишу при двух свидетелях, а то у нас тут контролёров больше, чем верующих.

— Бланки есть, сэр, все подписанные, только вы не волнуйтесь, реквизит честный. — Джо замялся, собирая карандаши. — А Ана в воскресенье придёт? Просто я фонарики для зала уже выбрал, ленту с тёплым светом.

— Передам, считайте вопрос решённым, — проговорил Орфео и нарочно не посмотрел на него, потому что в двадцать четыре года ещё можно было не смотреть.

Разговор о заводе не кончился перечислением. Орфео велел показать весь узел: ремесленник, не проверявший своими руками ход пружины, — не свидетель, а пассажир. Из-под верстака Джо вынул плоский латунный ключ, и ключ сел в барашек пишущей руки без единой щёлчки — подогнано на месте, напильником сельского слесаря; готовая ярмарочная поделка такой подгонки не терпит. Завод встал на третьем обороте, храповик отозвался двумя сухими ударами: стенка на месте.

— А если перекрутить? — спросил Орфео у механизма, не у человека.

— Не даст, сэр, на барашке ограничитель, — отрапортовал Джо, обрадованный правильным вопросом. — Механизм не может захлебнуться, только кончиться. Полный завод держит до полуночи с запасом на программу; на моём счёту вечер укладывается. Ручку я тоже прописал, сэр, она в протоколе: кто и когда заводит.

Осмотр занял два добрых часа; Орфео потребовал всё, что позволяло письмо: выписал реквизит собственной рукой, постранично, с нумерацией каждой вещицы, и заставил Джо каждую лампу зажигать повторно, потому что свет надо проверять так, как им пользуются, — это половина честного спектакля. Когда пишущая рука сделала полный ход в семьдесят секунд, старик послушал её механизм, как слушают лёгкие: всё в порядке, всё в порядке; но сам порядок был отрепетирован, будто механизм выучил свою партию чужим голосом и теперь повторял её без единой ошибки. К столу-стучалке ток подвели отдельной линией, а под потолком шёл весь старый воздушный канал, просторный и безмолвный. Канал для прохлады, объяснил Джо; звук, добавил он по-инженерно честно, назначения не спрашивает. — Тогда, когда будете пробивать стучалку, стучите трижды и не больше, — произнёс Орфео. — Даже воздух должен знать меру.

Форму «трижды» он вычитал из плана вечера накануне: эликсир — три глотка, стук — три замера, тишина — три паузы; цифра «три» стояла в плане не украшением, а несущей стеной: держись за неё — и вечер не оступится. Орфео выписал все три места отдельным столбиком и обвёл карандашом: привычка отмечать то, что потом назовёшь первым.

Гай Делакруа подстерёг его у служебного входа, под козырьком, где лужа держала оборону с утра: узкоплечий, в пальто с чужого плеча, с портфелем, застёгнутым на все три ремешка, словно портфель ему самому не доверял. Он забормотал ещё с порога, извиняясь за всё сразу — за погоду, за минуты, за то, что живёт на свете так долго.

— Орфео, дружище, две минуты, по-соседски. Вы же знаете мой «Архив чудес», пятьдесят секретов, честно переписанных, спрос на сайте держится, я прилагаю статистику. А Марш со своей книжкой, с этим... откровением — всё, конец торговли, понимаете? Мне нужен вход, я хотел договориться, по-человечески...

— Торговлю спасает не вход, Гай, а товар, — сухо обронил Орфео. — Ваш товар — чужие тайны по подписке. В пятницу такой товар обесценится до последней полушки, потому что тайна, проданная дважды, — это уже не тайна, а подписка на газету. Ступайте домой, дружище, а статистику приберегите для инспектора Трент — она любит графики.

Гай оправдывался ему вслед, что это не торговля, а просвещение, что на форуме спрос держится, что он, между прочим, тоже артист, — и Орфео, не оборачиваясь, записал в свою внутреннюю книгу: Гаю в пятницу нужен был доступ, а не истина. Книга у него была толстая, заведённая с тех лет, когда он сам жил на правду и полкроны за номер.

Тот же день подшил в книгу вторую страницу. Служанка «Империала» рассказала лавочнику, что гостья из двенадцатого пьёт кофе стоя, читает газеты не пропуская строк и спросила за завтраком, кресло ли контролёра в зале поставили так, чтобы его все видели, или чтобы он всех видел. Вахтёр был уверен, что ответил честно; дама не поблагодарила, оставила крупные чаевые и сдачи не взяла, а служанка обиделась именно на это: честный человек, когда доволен службой, всегда объясняет, за что.

Собственный вопрос стоил дороже чужого пересказа, и Орфео в тот же вечер задал Маршу вопрос прямо, коротко, как молотком. Марш ответил с улыбкой человека, которому польстили: кресло поставят так, чтобы его было видно всему залу, доктор Лоу именно этого пожелала. Ответ был вежлив и ничего не объяснял; Орфео подшил к той же странице: дама изучает не вечер, а зрителей вечера, и это дороже любого контроля.

Доктор Присцилла Лоу приехала к четырём, когда небо уже присело на город: седой пучок, костяные очки, тонкие серые перчатки и дорожный плащ без единой складки. Она была вторым контролёром — «контролёром честности», по формулировке Марша, — и Орфео сразу понял, что дуэль скептиков задумана как гвоздь вечера, чуть ли не даром рекламы.

— Вы продаёте тайну, мистер Уинтерборн, — констатировала она вместо приветствия, расписываясь в журнале осмотра. — Я продаю её отсутствие. Спрос один и тот же, и спрос вечен. Мы коллеги, чего бы нам это ни стоило.

— Наука и ремесло, доктор, инструменты разные, и мерить их одной линейкой лениво.

— Психология, мистер Уинтерборн, — наука о том, почему люди платят дважды за одно и то же утешение, а ваша пружина — лишь её частный случай. Я констатировать не люблю, но констатирую: в пятницу вы будете работать на моей стороне баррикады и назовёте механизм раньше меня, потому что вам платят не деньгами.

Она стянула перчатку, чтобы выправить подпись, и Орфео увидел кисти в красных пятнах — тонкая кожа, расчёсанная до блеска; взгляд его задержался ровно на ту секунду, на которую рассчитывает любое приличное воспитание. Перчатка вернулась на место так же бесшумно, как ушла, и ни один из них не счёл нужным прокомментировать обе операции.

Подпись её в журнале осмотра стояла как корректорская правка: без росчерков, без засечек, буквы с сухой точностью лабораторного бланка. Орфео отметил и это — не протокола ради: тот, кто так подписывается, давно приучен, что ему верят на основании одной только подписи, и бережёт время на всё остальное.

— Состав у Элдреда достойный, — продолжила она, надевая очки для чтения журнала. — Управляющая отелем, музейный хранитель, сын, вдова, торговец тайнами, ваш техник и ваша коллега по цеху. Каждый придёт по своей нужде, и ни одна нужда не любит афиш.

— Зал из нужды — лучший зал, доктор, — отозвался Орфео. — В таком зале никто не притворяется. Договоримся о правилах дуэли до пятницы: вы спорите с моим механизмом, я с вашим методом, и обе стороны проигрывают честно, при свидетелях.

— Выигрывает зал, — заметила Присцилла без улыбки. — Это я и называю честным вечером.

— Но ведь вы, доктор, опасаетесь, что в пятницу механику разгадают раньше вас, — повернул Орфео. — Фокусник без тайны — водопроводчик с гаечным ключом.

— С ключом хотя бы можно что-нибудь подкрутить, — признала Присцилла.

— Метод ничем не подкрутишь, — продолжал Орфео, — у него другое ремесло: раскручивать. Где же нам с вами встретиться, нам обоим раскрутчикам?

— В одной и той же службе, — констатировала Присцилла. — Мы оба оставляем человека наедине с тем, что ему продали. Утешаем — нет, мы только прибавляем свет. Люди любят свет потусклее, это тоже статистика.

Протокол контролёров она подписала не перечитывая, и это Орфео тоже отметил: бумаге она доверяла так, как доверяют дорожной иконе — она всегда при тебе и не подведёт. У метода со слепым пятном такого размера будущее; аудиторы такие подарки принимают без смущения.

Уходя, она спросила у Джо, кто заводит автоматы до начала, и записала ответ в карманный блокнот; этот вопрос Орфео задавал себе полчаса назад, и то, что она задала его вслух, было приятнее любого комплимента: дуэль обещала быть честной, а честная дуэль стоит дешевле любого обмана.

К семи шторм присел на город всерьёз, и лавка «Секрета нет» гудела на ветру, как жестянка на проводах; лампы мигали, опилки на полу дрожали, а репетиция воскресного номера шла своим чередом. Ана отрабатывала номер с монетой — шов, поворот кистей, взгляд в лицо человеку слева, — и уже почти не роняла двойник; имбирные пряники она принесла в жестяной коробке и раздавала строго по одному, за успех, чтобы не разбаловать комиссию. Гудини наблюдал из ящика с упаковочной бумагой, деловито и сыто, как инспектор, у которого отчёт принят.

На парте для уроков стоял раскрытый ящик прежних занятий: слейты, мел, запасные карандаши; Орфео, проходя, переложил карандаши в правый отсек — порядок ящика он ценил выше порядка мыслей, потому что мысли путались чаще. Ана спросила, правда ли, что в пятницу весь пирс придёт глядеть, как ловят обманщика.

— Правда, — ответил Орфео. — Только обманщика будут ловить люди, билет которых не покупался на разоблачение. Это самый трудный зал, дитя: за бесплатное спрос бывает злее, чем за дорогое.

Гудини, слушая это назидание, изволил выбраться из своего ящика и водвориться на парту, как на кафедру; занятие с кроликом на кафедре считалось в лавке продвинутым: кролик задавал вопросы и сам на них отвечал.

Шторм трижды пробовал ставню на прочность, ветер ходил по набережной, а лавка сидела освещённая, будто ошвартованная у причала: когда стихия занята снаружи, ремеслу следует быть занятым внутри, иначе страх найдёт себе место сам.

За третьим заходом за карандашами Орфео пролистал в своей толстой внутренней книге ту страницу, которую завёл с утра: кому пятница в прибыль? — не допрос, а домовая счётная книга; всякая встреча, где кто-то теряет, начинает защищаться. Марш собирался распродать город по главам — его выгода была проста, как касса отеля. Верити берегла свой отель для весеннего сезона и не желала встречать сезон посреди скандала. Артур помнил павильон опереттой и не хотел видеть его лавкой откровений. Юрист-сын прятал отцовские долги в собственном кармане, и книга била по фамилии вернее всякого шквала. Делакруа жил чужими секретами и к воскресенью разорился бы без покупателя. Собственное ремесло — фокусник да хозяйка, держащая свой дом на чужих потерях, — ждало от пятницы исков и проповедей на каждом углу. О том, кто в этом списке держался упрямо и терпеливо, записей не было; записи густели, а толку от них, как обычно у всякого честного счетовода, должно было стать видно к концу недели.

— Зал прощает неумелость, дитя, и никогда не прощает спешки, — проговорил Орфео, перехватывая монету на лету. — Медленная рука выглядит честной; мы торгуем не скоростью, а доверием, и скидок на погоду не делаем даже сегодня.

Рози Финч постучала в девять, успев до главного шквала: в дождевике, с жестяной шкатулкой у груди, маленькая и очень прямая. Она села, положила шкатулку на прилавок и подвинула её обеими руками к Орфео — так подвигают не вещи, а обязанности.

— Проверьте, мистер Орфео, — выдохнула она, глядя в чайник. — Вы один можете, а я любое честное слово выдержу.

В шкатулке лежали листки — двенадцать лет, в папиросной бумаге, самая плотная половина; сверху она открыла три, самые дорогие, и отвела глаза к окну. Орфео читал медленно, двумя пальцами, как берут хрупкое: «Берегись северных ветров, моя девочка». «Вечер был тихий, и лодка держалась». «Береги себя, милая, и не горюй попусту». Фразы жили в печати задолго до папиросной бумаги — в колонках советов, в утешительных открытках, в поздравительных оборотах, которые расходятся тысячами экземпляров по всем приморским городам; слова, собранные не от любви, а по памяти о чужой любви.

Он положил листки обратно тем же порядком, каким взял, и накрыл бумагой угол, загнувшийся от старости.

— Совпадение — ещё не приговор, миссис Финч, и я не произношу приговоров по трём строчкам. Дайте мне срок до четверга: в подшивках «Маркхэм Курьер» лежит вся печать города за сорок лет, я подниму её молча и без свидетелей. Найдётся источник — скажу вам первым, глядя в лицо. Не найдётся — приду извиняться с пряниками.

Рози прошептала спасибо, не глядя на него, и застегнула шкатулку, и минуты две собиралась с духом, слушая, как ветер перебирает вывеску.

— В пятницу я пойду, — прошептала она наконец, — в этот его круг. Пусть он повторит это мне в лицо, при всех. Я сорок лет не боялась моря, мистер Орфео, не начну с бумаги.

Он поднял было руку, чтобы отсоветовать, и опустил её, потому что возражать человеку, который только что сам себя уговорил, — худшее из занятий.

— Кресло у прохода, миссис Финч. Свежий воздух и быстрый выход — на всякий вечер жизни.