Читать книгу Правило номер три (Мия Палм) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Правило номер три
Правило номер три
Оценить:

4

Полная версия:

Правило номер три

Я не ушёл сразу.

— Как вы пробьёте номер по двум цифрам?

Геннадий Петрович поднял на меня глаза. Впервые за неделю — внимательно.

— Свободен, — повторил он.

У двери на стуле сидел Макс и ковырялся в телефоне. Когда я проходил мимо, он подмигнул.

— Снайперы, да? — сказал он. — У меня тоже было. Первый месяц все зеркала насквозь просмотрел.

Я кивнул. Макс снова уткнулся в телефон. Экран он держал наклонно, к себе. Так держат телефон, когда пишут что-то, чего не стоит видеть соседу.

Хотя, может, он просто переписывался с девушкой. У новичков на вторую неделю всегда паранойя.

***

В четверг был клуб.

Не вечеринка в загородном доме, а настоящий клуб в центре, в старом заводском цехе. У Лики там выступал какой-то знакомый диджей, и не пойти было нельзя. Так сказала Лика.

Самое странное случилось до клуба, в машине.

— В час, — сказала Соня, глядя в окно. — Я знаю. Не надо меня никуда нести. Сама выйду.

Я ждал подвоха. Подвоха не было.

— Хорошо, — сказал я.

— И ещё. — Она помолчала. — Там будет тесно и темно. Я буду танцевать. Ты меня потеряешь. Но я не сбегу. Просто… знай.

Это был самый длинный и самый неловкий договор в истории нашей войны. Я бы его подписал, если бы было чем.

В клубе действительно было тесно и темно. И так громко, что басы отдавали в рёбра, как хороший джеб в корпус. Всё мигало: синий, фиолетовый, белая вспышка, темнота. Худшее место для правила первого. Я встал у колонны на краю танцпола, откуда были видны выход, бар и коридор к туалетам, и стал смотреть.

Соню я потерял через две минуты.

Через две минуты и пять секунд у меня завибрировал телефон. Незнакомый номер. Фотография: сине-фиолетовый свет, чьи-то руки в воздухе, а по центру она. Селфи. Один глаз прищурен, кончик языка наружу. Подпись:

«В зоне видимости?»

Я посмотрел на фотографию. Потом поднял глаза. За её плечом на фото была видна неоновая вывеска бара, перевёрнутая зеркалом фронталки. Значит, она стояла спиной к бару, лицом к сцене, чуть левее центра. Я нашёл её за четыре секунды. Она танцевала с Ликой и смотрела прямо на меня.

Я сохранил номер. Подписал коротко: «Объект». Потом стёр и написал: «Соня». Потом снова стёр и оставил без имени. Правило третье.

Ответил одним словом: «Вижу».

Она прочитала прямо на танцполе. И засмеялась. Этого смеха не было слышно, музыка глушила всё. Но я его видел.

***

Неприятность началась в половине первого.

Я её заметил раньше, чем она началась: парень в кожаной куртке дважды протиснулся к Соне через толпу и дважды его оттёрло толпой назад. На третий раз он добрался. Сказал ей что-то в ухо. Она покачала головой и отвернулась. Он взял её за запястье.

Она дёрнула руку. Он не отпустил.

Между колонной и центром танцпола было метров пятнадцать и человек сто между ними. Я не помню, как прошёл. Помню только, что толпа расступалась не потому, что я толкался, а потому, что люди видели моё лицо. Потом Соня скажет, что у меня было спокойное лицо. Очень спокойное. Страшно спокойное.

Я не стал его бить. Я даже не стал его толкать. Петрович говорит: если можешь выиграть без удара, выиграй без удара. Я просто накрыл его кисть своей ладонью. Сверху. И сжал. Не сильно. Ровно так, чтобы он понял, сколько ещё я могу.

— Отпусти, — сказал я ему в ухо. Без нажима. — Она сказала «нет».

Он посмотрел на меня. В глазах плавал алкоголь и что-то ещё, расчётливое. Он прикидывал, кто я. Охрана клуба? Парень? Просто дурак?

Пальцы на её запястье разжались. Соня сразу отдёрнула руку и прижала к груди. А парень вдруг резко дёрнулся вперёд, ко мне, плечом. Хотел сделать красиво на публику.

Я просто сделал шаг в сторону.

Его плечо прошло там, где секунду назад была моя грудь, и наткнулось на пустоту. А пустота на танцполе — это чужая спина. Чужая спина оказалась спиной вышибалы клуба. Вышибала как раз нёс из бара латте с сиропом — на вытянутой в сторону руке, чтобы не задевать людей. Плечо врезалось в спину. Рука дёрнулась. Латте, которое он нёс, теперь было на нём.

Вышибала почувствовал это раньше, чем понял. Потом медленно обернулся. Он был размером с дверной проём. Посмотрел на парня в кожанке. Потом на меня. Потом снова на меня, дольше.

— Гром? — сказал он.

У меня внутри всё опустилось куда-то в кроссовки.

Он был на складе. Не на моём, где я разгружаю фуры. На том, на промзоне. Он стоял на входе у Стаса и собирал ставки.

— А я смотрю, лицо знакомое. — Вышибала расплылся в улыбке и перекричал музыку: — Ты ж у Стаса тогда, на складе…

— Рад видеть, — сказал я очень громко, чтобы перекричать его. И кивнул на парня в кожанке. — Можешь проводить человека на воздух? Ему плохо.

Вышибала посмотрел на латте на своей спине в отражении зеркальной колонны. Потом на парня. И согласился, что тому плохо. Очень плохо. И сейчас будет ещё хуже, если он не выйдет на воздух сам.

Парень в кожанке вышел на воздух сам. Даже не оглядываясь.

А я обернулся и увидел Соню. Она стояла в метре от меня и держала одну руку другой, там, где были чужие пальцы. И смотрела на меня не с благодарностью. С другим.

С любопытством.

— У какого Стаса? — спросила она.

Музыка не заглушила всё. Конечно. Она же журналист. Она слышит то, что не надо.

— Тренер, — сказал я. — Старый. Из секции.

Это была моя первая ложь ей. Я потом их посчитал. Однажды ночью я честно сел и посчитал. Эта была первой.

Соня кивнула. Медленно. Так кивают не тогда, когда поверили, а тогда, когда записали.

— Поехали, — сказала она. — Уже почти час.

Было двенадцать сорок.

***

На парковке у клуба мы ждали Макса. Он отъехал заправиться и на сообщения не отвечал. Соня стояла рядом, закутавшись в пальто, и молчала. Она теперь часто молчала. Раньше меня бесила её болтовня. Теперь меня бесило, что я не знаю, что она думает.

И тут я увидел машину.

На другой стороне улицы, под сломанным фонарём. Двигатель работал — из выхлопной трубы шёл пар. Тонировка. Номер в грязи.

Третий раз.

Петрович говорит: один раз — случайность, два — привычка. Про три он ничего не говорит. Потому что после третьего раза не говорят. После третьего раза бьют.

Я встал так, чтобы Соня оказалась у меня за спиной. Не думая. Так встают в стойку.

— Что? — спросила она.

— Ничего. Стой так.

Она посмотрела туда, куда смотрел я. И что-то поняла. Не всё. Но того, что она поняла, хватило, чтобы она взялась за рукав моего бомбера. Сзади. Двумя пальцами.

Я сделал фото. На этот раз подняв телефон на уровень глаз, со вспышкой. Пусть видят.

Машина уехала. Без фар.

А через минуту из-за угла вырулил Макс. С виноватой улыбкой и очень несвоевременным запахом в салоне: не бензина, а сигарет. Хотя машина Белова была для некурящих. И хотя Макс говорил мне на прошлой неделе, что бросил три года назад.

— Очередь на заправке, — сказал он. — Простите, Софья Андреевна.

Я сел сзади вместе с Соней. Впервые. Обычно я сажусь вперёд, чтобы видеть дорогу.

В этот раз мне важнее было видеть водителя.

***

Геннадию Петровичу я позвонил в два ночи, когда Соня уже была дома. Он взял трубку на пятом гудке.

— Третий раз, — сказал я. — У клуба. Фото скинул.

Пауза. Длинная. В трубке было слышно, как он дышит.

— Спи, студент, — сказал он наконец. — Я разберусь.

Не «паранойя». Не «десять тысяч серых машин». «Я разберусь».

Я не знал, хорошо это или плохо. У новичков на вторую неделю всегда паранойя.

Уже лёжа в темноте на своей скрипучей кровати, под храп Тёмы, я открыл сообщения. Номер без имени. Селфи в сине-фиолетовом свете. И ниже, когда мы ехали в машине в полной тишине в сантиметре друг от друга, ещё одно сообщение. Она набирала его, сидя в сантиметре от меня, и не сказала вслух.

«Спасибо».

Одно слово. Без смайликов и без интонации.

Я смотрел на него долго. Потом всё-таки подписал номер. Одной буквой. «С».

Надо было ответить «не за что». Или «это работа». Оба варианта были бы правдой.

Я не ответил ничего. Но и не удалил.

И уже засыпая, заметил, что думаю не о серой машине, не о запахе сигарет в салоне и не о вышибале, который знает Стаса. А о двух пальцах на рукаве моего бомбера.

Это было хуже всего.

Глава 8. Соня

Селфи в клубе я сделала не для смеха.

Я сделала его, потому что потеряла Кирилла из виду. Две минуты я танцевала с Ликой и не видела чёрного бомбера у колонны, и мне стало… не страшно. Пусто. Как в доме со стеклянной лестницей. И я подняла телефон и отправила кадр на номер, который списала из телефона Нины Петровны ещё в среду. И подписала смайликом, чтобы было похоже на шутку.

Он нашёл меня за четыре секунды. Я считала.

А потом парень в кожанке взял меня за запястье. И вот что я хочу сказать про эту секунду. Я не испугалась. Я сразу, без всякой логики, посмотрела на колонну. И он уже шёл. Сквозь сто человек, с таким спокойным лицом, что люди сами отступали.

И вот тогда мне стало страшно. Не за себя. От того, что я уже знаю, куда смотреть, когда плохо.

Потом был вышибала с латте на спине и его «Гром, ты ж у Стаса тогда, на складе…» И лицо Кирилла в эту секунду. Я его запомнила точнее, чем селфи. Так выглядит человек, у которого при всех вывалили содержимое карманов.

«Тренер. Старый. Из секции».

Левая бровь у него не двинулась. Я тогда ещё не знала, что это значит. Знала только, что голос был слишком ровный. Я кивнула и записала в голове: «Стас. Суббота». И мне почему-то стало жалко, что я такая хорошая журналистка.

А на парковке он вдруг встал так, что я оказалась у него за спиной. Я не видела машину. Я видела только его спину, широкую, в бомбере с дурацкой нашивкой, и как она вдруг стала каменной. И взялась за рукав. Двумя пальцами. Сама не знаю зачем. Так держатся дети за мамин подол в толпе.

В машине он сел сзади, со мной. Мы ехали в сантиметре друг от друга, и я написала ему «спасибо», вместо того чтобы сказать. Потому что сказать я бы не смогла. Голос бы меня выдал. А текст не выдаёт.

Ответа не было. Я решила, что так даже лучше.

***

В детстве я думала, что день рождения начинается с запаха.

Мама пекла блины с самого утра, и я просыпалась от того, что весь дом пах ванилью и подгоревшим маслом. Подгоревшим — потому что мама всегда отвлекалась: на телефон, на окно, на мысли, о которых не рассказывала. Первый блин у неё выходил комом не как в поговорке, а по-настоящему. Его съедал папа, стоя, прямо со сковородки, обжигая пальцы, и говорил: «Самый вкусный». Потом он уезжал на работу, а мы с мамой ели остальные с вареньем и смотрели мультики до обеда.

Одиннадцать лет подряд мой день рождения пах ванилью.

Потом мама уехала, и двенадцатый пах кофе из машины, которую папа купил специально для кухни. Тринадцатый пах новым телефоном. Четырнадцатый — салоном нового автомобиля, который мне было ещё рано водить, но папа сказал «пусть стоит, дорастёшь». Я доросла.

В это утро, в самый обычный понедельник, мой девятнадцатый день рождения пах ничем.

На кухонном острове лежала коробка. Белая, матовая, перевязанная лентой с логотипом ювелирного дома. Рядом — открытка. Я узнала почерк раньше, чем прочитала текст: ровный, наклонный, с длинными хвостиками у букв «д» и «у». Почерк Светланы, папиной помощницы. Она подписывала мне открытки с двенадцати лет. Она очень хорошая, честное слово. Однажды она даже нарисовала на открытке котика.

«Дорогая Сонечка! С днём рождения! Ужин сегодня в 20:00, „Палаццо“, столик заказан. Целую, папа».

Целую, папа. Почерком Светланы.

Я открыла коробку. Серьги. Красивые, с камнями, которые ловили утренний свет и разбрасывали его по потолку маленькими радугами. Подходят к кольцу, которое он подарил мне вместо выпускного. У папы потрясающий вкус. Он ни разу в жизни не подарил мне некрасивую вещь.

Я надела их сразу. Чтобы вечером он увидел, что я их надела.

Нина Петровна вышла из кладовки с пакетом муки, увидела меня, ахнула и полезла обниматься. От неё пахло тестом и валерьянкой, и я позволила себя обнять дольше, чем позволила бы кому-нибудь другому.

— Девятнадцать, — сказала она мне в волосы так, будто я лично это совершила. — Кошмар какой. Вчера же на горшке сидела.

— Нина Петровна.

— Сидела-сидела. Синий такой, с утёнком. — Она отстранилась и вытерла глаза краешком фартука. — Я пирог испеку. С капустой. Твой любимый.

У меня не хватило духу сказать ей, что пирог с капустой — это любимый пирог папы, а не мой. Что я начала его любить в восемь лет, потому что папа его любил, и если я тоже буду любить, у нас будет что-то общее. Это сработало ровно на один ужин. Но привычка осталась.

— Спасибо, — сказала я. — Только к ужину не надо. У нас «Палаццо».

Нина Петровна посмотрела на открытку. Потом на меня. И ничего не сказала. Она знала почерк Светланы не хуже меня.

***

Гардиан ждал у лестницы в восемь сорок, как всегда.

Я спускалась медленнее обычного. Нарочно. Серьги качались при каждом шаге, и я поворачивала голову чуть сильнее, чем нужно, чтобы на них падал свет. Я не знала, зачем это делаю. То есть знала: мне хотелось, чтобы хоть кто-нибудь сказал эти два слова вслух. Не в комментариях, не в открытке почерком Светланы. Вслух, ртом, глядя на меня.

Он сказал:

— Доброе утро.

И больше ничего.

Я подождала у последней ступеньки. Он посмотрел на часы.

— У тебя первая пара через двадцать минут.

Ладно. Понятно. Не знает. С какой стати ему знать? Он охранник, а не лучшая подруга. В его папке, наверное, написано про группу крови, аллергии и рост, а не про день рождения.

Или написано, но ему всё равно. Это даже честнее.

Я улыбнулась ему улыбкой номер один, «всё прекрасно», и прошла мимо так близко, что задела его плечом. Он не сдвинулся. Он никогда не сдвигается.

***

К обеду мне написали сто сорок три человека.

Я считала. Это моя профессиональная деформация: я считаю всё. Просмотры, лайки, комментарии, секунды до того, как кто-то отведёт глаза. Сто сорок три поздравления, из которых сто двадцать — одинаковые, с одинаковыми шариками, скопированными из одного и того же набора открыток. Восемь — от людей, которые что-то от меня хотели: рекламу, пиар, пропуск на папину новогоднюю вечеринку. Двенадцать — от людей, которых я не помнила.

Три были настоящими.

От Лики — голосовое на четыре минуты, в котором она пела, сбивалась, смеялась и начинала заново, а в конце сказала серьёзно: «Сонь, я тебя правда люблю, хоть ты и стерва». От мамы — фотография торта с девятнадцатью свечками и подпись «Задуй за меня, солнышко». Торт стоял на столе в квартире, которой я никогда не видела. Свечки не горели.

Третье пришло с незнакомого номера.

«С днём рождения, Сонечка! Это Зоя Ивановна. Вы мне как-то говорили, что скоро день рождения, я записала. Здоровья вам и мужа хорошего. Приезжайте, я пирожков напекла, а то вы худенькая».

Я смотрела на это сообщение и не могла понять, что со мной происходит.

Я говорила ей про день рождения. Мимоходом, три недели назад, когда она спросила, сколько мне лет. Говорила не Соня Белова. Говорила Ева, девочка в джинсах, которая приезжает на автобусе. И Зоя Ивановна, у которой в стене трещина толщиной в палец, у которой пенсия меньше, чем стоят мои серьги, у которой нет ни помощницы, ни ювелирного дома, — записала. На бумажке, наверное. Ручкой.

Она обращалась ко мне «Сонечка». Значит, я где-то проговорилась. Или она сама догадалась. Журналист из меня, конечно, выдающийся.

Я написала: «Спасибо огромное! Обязательно приеду. Как у вас там, всё ещё дует?»

Она ответила через десять минут, медленно и без запятых: «Дует дочка куда ж оно денется. Зато дышится хорошо».

На паре по истории журналистики я не услышала ни слова. Я сидела и думала о том, что человек, у которого дует из стены, умеет поздравлять лучше, чем человек, который эту стену построил.

Я тогда ещё не знала, насколько точно это сформулировала.

***

В семь вечера я была в платье.

Не в синем. В чёрном, коротком, которое папа однажды назвал «слишком взрослым». Я специально выбрала его. Пусть скажет, что слишком взрослое. Пусть хоть что-нибудь скажет.

Серьги. Кольцо. Стрелки, которые я рисовала сорок минут, потому что рука дрожала. Тональный крем поверх веснушек — да, после той сторис я пообещала себе краситься меньше и целых три дня держалась. Но сегодня я хотела быть красивой. Не для подписчиков. Для одного человека, которому было некогда смотреть на меня последние восемь лет.

Гардиан ждал внизу. В том же бомбере, в той же футболке. Он посмотрел на меня, когда я спускалась, и что-то на его лице на секунду изменилось. Как будто ему сначала дали ответ, а потом задали вопрос.

— «Палаццо», — сказала я. — На восемь. Ужин с папой.

— Знаю. Геннадий Петрович сказал.

И снова ничего.

«Палаццо» — это ресторан на крыше бизнес-центра, где стены из стекла, официанты говорят шёпотом, а меню без цен. Папа водил меня туда три раза. Последний был лучшим: мы два часа говорили про книжки и выяснили, что оба любим Довлатова. Я до сих пор не понимаю, как не знала этого раньше.

Нас посадили у окна. Город внизу горел, как рассыпанные угли. Официант зажёг свечу в стеклянном шаре и положил передо мной меню в кожаной папке. Второе меню положил напротив. Перед пустым стулом.

Гардиан сел за барную стойку метрах в десяти. Заказал воду. Бармен посмотрел на него так, как смотрят на человека, пришедшего в оперу в спортивном костюме. Гардиан посмотрел на бармена так, как смотрит он. Бармен быстро нашёл себе дело в другом конце стойки.

Восемь ноль-ноль.

Восемь пятнадцать. Я заказала воду с лимоном. Официант спросил, будем ли мы ждать второго гостя. Я сказала «конечно» — улыбкой номер шесть, «я тут хозяйка».

Восемь тридцать. Я сфотографировала свечу, город, свою руку с кольцом на скатерти. Ни одну фотографию не выложила.

Восемь сорок. Телефон завибрировал.

«Сонь, прости, срочно. Витя, по стройке, горит. Не жди, закажи что хочешь, всё оплачено. Завтра отметим, обещаю. Папа».

Витя.

В прошлый раз, когда папа ушёл из-за стола, звонил тоже Витя. Я перечитала сообщение три раза, пытаясь найти между строк что-нибудь, кроме «всё оплачено». Не нашла. Всё было оплачено. Столик, свеча, вода с лимоном, вид на город. Всё, кроме пустого стула.

Я положила телефон экраном вниз. Как он. Оказывается, это заразно.

Официант подошёл принять заказ. Я посмотрела в меню и поняла, что не могу прочитать ни одного слова. Буквы были на месте, а смысл куда-то делся.

— Мне ничего, — сказала я. — Спасибо. Можно счёт? Ой. Простите. Всё же оплачено.

Официант был профессионалом. Он не изменился в лице. Он только очень тихо убрал второе меню со стола. Будто его там никогда и не было.

И вот тогда, глядя, как исчезает со стола эта кожаная папка, я почувствовала, что сейчас заплачу. Прямо здесь, на крыше, перед всем городом, в слишком взрослом платье.

Я подняла глаза, чтобы слёзы закатились обратно. Это работает, если смотреть вверх. Проверено.

И наткнулась на его взгляд.

Он не встал, не пошёл ко мне, не сделал ничего из того, что сделал бы герой в кино. Он просто смотрел. И я вдруг поняла, что он смотрел так весь вечер. Не на зал, не на дверь, не на часы. На меня. Не как охранник на объект. Как человек, который тоже ждал, что откроется дверь, и тоже знал, что она не откроется.

Он чуть наклонил голову. Это могло значить что угодно. Я решила, что это значит «пошли отсюда».

И встала.

***

В лифте мы ехали молча. Сорок два этажа. На двадцатом он сказал:

— Ты сегодня ела?

Я вспомнила. Утром кофе. Днём — сто сорок три поздравления. Вечером — вода с лимоном.

— Нет.

Он кивнул, будто этого и ждал.

У входа он что-то сказал Максу вполголоса. Макс удивлённо поднял брови, хмыкнул и свернул не к нашему району, а к вокзалу.

— Куда мы едем?

— Правило первое, — сказал Гардиан. — Ты всегда в зоне видимости. А куда — правилом не оговорено.

Сил возмущаться у меня не было. Я сняла серьги, потому что они вдруг стали тяжёлыми, и сжала их в кулаке.

Машина остановилась у крошечного ларька, сияющего, как новогодняя ёлка. На вывеске: «ШАУРМА 24. У Рустама». Мелом на доске: «Лучшая в городе!!!» Три восклицательных знака. Как у Нины Петровны.

— Ты шутишь, — сказала я.

Гардиан уже вышел. Через стекло я видела, как он жмёт руку продавцу в белом колпаке, как давнему знакомому. Потом он зашёл в круглосуточный магазинчик рядом и вышел с чем-то маленьким в руке.

— Он сюда после ночных смен ходит, — сказал вдруг Макс, глядя в зеркало. — Я раз видел. Тут склады рядом.

Я не знала, что Макс вообще что-то про Гардиана знает. Но спросить не успела: Гардиан сел рядом со мной, сзади, с двумя шаурмами в фольге и стаканчиком чая.

— Держи.

Шаурма была горячая, тяжёлая и пахла так, что у меня свело желудок.

А потом он сделал странное. Развернул фольгу у моей шаурмы, достал из кармана то, что купил в магазине, и воткнул прямо в лаваш.

Свечка. Тоненькая, витая, розовая. Из тех, что продаются по двадцать штук для детских тортов.

— Зажигалка есть? — спросил он у Макса.

Макс полез в карман, не раздумывая, и протянул через плечо пластиковую зажигалку. Гардиан щёлкнул ей. И на долю секунды посмотрел не на свечку, а на затылок Макса. Внимательно. Так, как смотрел на серую машину у торгового центра.

Я заметила. Я всегда замечаю, как он смотрит. Это стало моей профессиональной деформацией номер два.

Но потом огонёк дрогнул, выпрямился, и я забыла про Макса.

— С днём рождения, — сказал Гардиан.

Вслух. Ртом. Глядя на меня.

Свечка горела криво, роняя розовые капли воска прямо на соус. В машине пахло чесноком и чаем. Я сидела в слишком взрослом платье, с серьгами в кулаке, и держала шаурму со свечкой, как держат хрустальный кубок.

— Ты знал, — сказала я чужим голосом.

— В папке написано.

— И весь день молчал.

— Ты весь день ждала, что скажет он. — Он пожал плечами. — Я не хотел быть первым. Это должен был быть он.

Я засмеялась. Или заплакала. Где-то посередине.

— Папа забыл, — сказала я. — А папка помнит.

Он ничего не ответил. Только чуть подвинул шаурму со свечкой обратно ко мне.

— Загадывай. Сейчас догорит — и не считается.

Я загадала. Не скажу что. Это, кажется, единственное правило, которому я действительно следую.

И задула.

***

Мы ели прямо в машине. Макс деликатно включил радио и сделал вид, что его тут нет. Шаурма оказалась лучшей в городе, Рустам не врал. Соус тёк по пальцам, я ела жадно и некрасиво, кусая лаваш вместе с фольгой. Мне впервые за много лет было всё равно, как я выгляжу.

— Откуда ты знаешь Рустама? — спросила я с полным ртом.

— Первый курс. До стипендии неделя, денег не было совсем. Я пришёл сюда в три ночи после смены с тридцатью рублями. Он отдал мне шаурму за тридцать. Сказал, остальное — когда разбогатею.

— И ты отдал?

— Через месяц. С процентами. Он не взял проценты. Обиделся.

Я подумала, что во всём городе меня просто так любят два человека — Нина Петровна и Зоя Ивановна. И у обеих есть пирожки. А у него есть Рустам, и у Рустама тоже еда.

Может быть, вся доброта на свете пахнет едой.

— А мама? — спросил он вдруг. — Она тебя поздравила?

И я рассказала.

Не знаю почему. Я никогда никому не рассказывала. Лике — нет: Лика придумала бы из этого трагедию на три серии. Психологу, к которому папа отправил меня в четырнадцать, — тоже нет: ему платил папа. А тут, в машине, пахнущей чесноком, с наполовину съеденной шаурмой в руке, — рассказала.

Про ванильные блины. Про первый блин, который ел папа. Про то, как однажды утром мама просто не вышла к завтраку, а на столе лежала записка, и папа читал её очень долго, а потом сложил вчетверо и убрал в карман, и я так и не узнала, что там было. Про торт с незажжёнными свечками на фотографии. Про то, что мама пишет раз в месяц, и я знаю, что у неё стоит напоминание, и всё равно жду этого напоминания, как дура. Сегодня она написала: «Задуй за меня, солнышко».

Он слушал. Не перебивал, не говорил «понимаю» и «всё будет хорошо». С ним было как с тёмной комнатой: можно говорить что угодно, и стены не покраснеют.

Когда я закончила, он долго молчал. А потом сказал:

— Мой ушёл за сигаретами. Мне было девять.

— И не вернулся?

— Вернулся. Через три года. Попросил у мамы денег. — Он смотрел в окно, на сияющий ларёк. — Мама дала. А я его вывел. Мне было двенадцать, и он был выше меня в два раза. Но я его вывел. И сказал, что если он ещё раз придёт, я его побью.

— Он пришёл?

— Нет. — Он помолчал. — Иногда я думаю, что лучше бы пришёл. Тогда я бы знал, что смог бы.

bannerbanner