Читать книгу Правило номер три (Мия Палм) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Правило номер три
Правило номер три
Оценить:

4

Полная версия:

Правило номер три

На середине тренировки я обернулся. Очки лежали рядом с ней на лавке. Она смотрела на мешок. Нет, на меня. И тут же снова на мешок.

На заключительной серии я пропустил от Петровича лапой по уху. Первый раз за полгода.

— Работа, — сказал Петрович, глядя на меня поверх лап. И больше ничего не сказал.

***

Тёма появился, когда я уже разматывал бинты. Он играет в футбол, и футболисты тренируются после нас. Обычно он опаздывает минут на двадцать. Сегодня он пришёл раньше, и я даже не хочу знать, кто ему написал.

Он остановился посреди зала с сумкой на плече и посмотрел на лавку. Потом на меня. Потом снова на лавку. Лицо у него было как у ребёнка, которому дали сразу три мороженых.

— Гром, — сказал он сдавленным голосом. — Гром. Это ж она. Это ж ТА САМАЯ.

— Тёма.

— Ты её… охраняешь? Её? Мамочки. Это лучший день в моей жизни.

Он не стал ждать, пока я его остановлю. Двумя прыжками оказался у лавки, плюхнулся рядом с Соней и протянул руку.

— Артём. Можно Тёма. Сосед этого человека по комнате. Тот самый, чью кровать было видно в вашем втором ролике. В самом начале, на фоне. Вы не заметили.

У Сони не было второго ролика про нашу общагу. Тёма это только что придумал. Но Соня почему-то пожала ему руку. Тёме все пожимают руку. Это его суперспособность.

Дальше я слышал обрывками, потому что переодевался. Тёма рассказывал про общагу. Про то, как мы жарим картошку на одной сковородке на весь этаж. Про то, как я однажды починил душ на всех четырёх этажах, потому что сантехник запил. Про ночные смены.

Тут я перестал завязывать кроссовку.

— …на складе с десяти до шести утра, а потом сразу на пары. Я ему говорю: Гром, ты же сдохнешь. А он: Варе надо. И всё. Это сестра его, мелкая…

— Тёма, — сказал я.

Тёма посмотрел на меня, потом на Соню и что-то понял. Для Тёмы это редкость.

— В общем, футбол, — сказал он и встал. — Очень приятно. Приходите ещё. В следующий раз я испеку блины.

Он не умеет печь блины.

Соня до машины молчала. И в машине молчала. Очки так и не надела. В зеркале я видел её лицо без стрелок, без улыбки, без всего. Оно было серьёзное. Младше, чем обычно. И что-то там было на носу и скулах, но я не разглядел что. На первом же светофоре она отвернулась к окну.

У дома она сказала, не глядя на меня:

— Ты тогда спал после ночной смены.

Это был не вопрос. Я и не ответил.

***

На пятый день была вечеринка.

Арина, самая громкая из Сониных подруг, отмечала день рождения в загородном доме своих родителей. Родителей там, естественно, не было. Зато были диджей, бассейн с подсветкой и пара сотен человек, из которых Арина знала в лучшем случае треть.

Инструкция Геннадия Петровича была написана на листке в моём кармане: «Домой не позже часа ночи. Не обсуждается». Слово «не обсуждается» было подчёркнуто дважды.

В час ночи я подошёл к Соне. Она стояла у бассейна с бокалом, в котором, насколько я видел весь вечер, был один и тот же сок со льдом. Рядом с ней крутился парень в пиджаке на голое тело, Дэн, его тут все звали Дэн. Полчаса он трогал её за локоть, а она полчаса отодвигала локоть. За эти полчаса я дважды делал шаг вперёд и дважды останавливался. Она справлялась сама. Она вообще справлялась сама со всем, кроме меня.

— Час, — сказал я. — Поехали.

— Нет.

— Соня.

— Нет, Гардиан. — Она повернулась ко мне, и по глазам я видел, что она трезвая и страшно устала. — Я всегда уезжаю последней. Это моё правило. Потому что, когда ты уезжаешь первой, тебя обсуждают. А когда последней, обсуждать уже некому.

— У тебя правила хуже моих.

— Спорно.

Дэн воспользовался паузой. Он обнял Соню за плечи и сказал мне с ухмылкой:

— Слышь, секьюрити. Дама сказала «нет». Можешь посидеть в машинке.

Я смотрел не на него. Я смотрел на её плечо. Под его ладонью оно стало твёрдым, как доска. Она не отстранилась. Она просто замерла и улыбнулась одной из своих улыбок. Я уже знал, что у неё их несколько. Эта была самая плохая.

И тогда я сделал то, что сделал.

Я не стал трогать Дэна. Я аккуратно снял его руку с её плеча, как снимают с куртки чужой шарф, и отдал ему обратно. Потом нагнулся, обхватил Соню поперёк спины и под коленями и одним движением закинул на плечо.

Бокал с соком упал в бассейн. Диджей случайно или нарочно сделал музыку тише. Двести человек повернули головы. Минимум сто достали телефоны.

— ПОСТАВЬ МЕНЯ! — Соня колотила меня кулаками по спине. Била она, кстати, неплохо. — ТЫ СУМАСШЕДШИЙ! Я ТЕБЯ УВОЛЮ! ПАПА ТЕБЯ УВОЛИТ!

— Возможно, — сказал я и пошёл к выходу.

Толпа расступалась. Дэн что-то кричал вслед, но не догонял. Лика с телефоном в руке стояла у двери с таким лицом, будто смотрела финал сериала.

— Сонь! — крикнула она нам вслед, и в голосе её был чистый восторг. — Седьмой день! Помнишь?!

На моём плече Соня внезапно перестала колотить и застонала так, будто её ранили.

Я не знал, про какой седьмой день речь. Но почему-то улыбнулся.

***

В машине мы молчали. Макс вел и всю дорогу так старательно не смотрел в зеркало, что я чувствовал, как он туда смотрит.

Уже на нашей улице Соня сказала очень тихо, не оборачиваясь:

— Ты мог просто попросить.

— Я попросил. Два раза.

— Ты мог попросить третий.

Она не сказала про Дэна. И я не сказал. Но мы оба знали, почему третьего раза не было.

Возле дома она уже спала, привалившись виском к стеклу. В этот раз по-настоящему. У неё были голые плечи, а в машине стоял холод. Я снял бомбер и укрыл её. Нашивка «Гардиан» легла ей прямо под подбородок.

Макс всё-таки посмотрел в зеркало. И усмехнулся.

Тогда я и вспомнил про третье правило.

Я придумал его в тот вечер во дворе за кафе, когда снял её с подоконника и почему-то не сразу вспомнил, как дышать. Всего на полсекунды. Но полсекунды в моём деле — это много. За полсекунды пропускают удар.

Третье правило было коротким, как джеб: не привязываться к клиенту.

Я посмотрел на спящую Соню, укутанную в мой рыночный бомбер, и твёрдо повторил его про себя.

Дважды. Для надёжности.

Не помогло ни разу.

Глава 6. Соня

Когда Дэн положил мне руку на плечо, я сделала то, что делаю всегда. Замерла и улыбнулась. Улыбка номер семь, самая старая. Её я отрепетировала первой, ещё в девятом классе, для папиных гостей, которые всё ещё трепали меня за щёку. Она означает: «Всё в порядке, потерплю, сейчас вы уйдёте».

Никто никогда не догадывался. Особенно папины гости.

А он догадался. Он смотрел не на Дэна и не на меня, а на моё плечо. И снял с него чужую руку так, как снимают с вешалки не свой шарф. Вежливо. И отдал владельцу.

Потом мир перевернулся вверх ногами, и я орала, и колотила его по спине, и двести человек доставали телефоны. И всё это время, вися вниз головой у него на плече, я чувствовала одно. Не стыд. Облегчение. Такое сильное, что мне стало за него стыдно.

В машине я сказала: «Ты мог попросить третий раз». И оба мы знали, что это неправда. Что третьего раза я бы не дождалась. Что я бы ещё час стояла у бассейна с чужой ладонью на плече и улыбкой номер семь, потому что уезжать первой — значит дать себя обсуждать.

Последнее, что я помню, — холодное стекло у виска. И как что-то тёплое и тяжёлое легло мне на плечи. Осторожно. Так, чтобы не разбудить. Я хотела открыть глаза и сказать что-нибудь острое. И не стала.

***

Я проснулась в чужой куртке.

Сначала почувствовала запах: стиральный порошок из тех, что продают в больших пачках, холодный воздух и что-то ещё, чему я не стала придумывать название. Потом увидела нашивку. Она лежала у меня на подушке, в сантиметре от носа, и крупно сообщала мне: «Хранитель».

Я не помнила, как дошла до кровати. То есть помнила машину, холодное стекло у виска, а дальше был обрыв плёнки. Значит, либо я дошла сама во сне, либо меня донесли. О втором варианте я решила не думать никогда.

Телефон вибрировал без перерыва. Я открыла его, глянула одним глазом и сразу закрыла.

Меня сняли. Конечно, меня сняли. С пяти ракурсов. На одном видео были только мои ноги, дрыгающиеся у него на плече, и подпись: «когда папа сказал до часу». На другом было крупно видно дверь и мужскую спину — и семьдесят тысяч просмотров за ночь. Семьдесят тысяч. У моего самого удачного ролика за ночь было сорок.

И этот ролик был про него. Вселенная любит рифмы.

Три сообщения были не про видео. Два от Лики. Первое состояло из одной фразы: «СЕДЬМОЙ ДЕНЬ». Второе было серьёзнее: «Сонь, ты как? Дэн вчера был просто ужасен. Твой Гардиан лучший». Я даже не знала, что меня расстроило больше: «лучший» или «твой».

Третье было от папы. Отправлено в семь утра, видимо, из машины по дороге на очередной объект.

«Видел запись. Парень всё сделал правильно».

Я читала это сообщение дольше, чем оно того стоило. Искала в нём вторую строчку. Что-нибудь вроде «а ты как?» или «что там случилось?» или хотя бы «Дэн — это кто?» Второй строчки не было. Папа видел запись. Парень всё сделал правильно.

Интересно, что сделала его дочь.

Я выбралась из бомбера так резко, будто он был в чём-то виноват, и швырнула его на стул. Он сполз на пол. Через минуту я подняла его и повесила нормально. На плечики, которые достала из гардероба. Потому что куртка чужая, а не потому что.

***

У него был выходной. По субботам и воскресеньям, если я не выхожу из дома, меня сторожит аппаратура Геннадия: два молчаливых дядьки в будке у ворот, пять камер и забор, за который не перелезет даже соседский кот. Я проверяла в девятом классе. И кот, и я.

А значит, у меня был целый день, чтобы выполнить условия спора без свидетелей.

Здесь нужно сказать, что неделю Лика считала не с его первого рабочего дня, а с вечера, когда мы поспорили. А ещё что спорить с Ликой о математике бесполезно. Я пыталась во втором классе. И в седьмом. И вчера в три часа ночи в переписке.

Но дело было не в математике. Дело было в том, что он продержался. Вопреки окну, эскалатору, нянечке, восьми пакетам и четырём часам в торговом центре. Никто до него не выдерживал четырёх часов в торговом центре. Даже папа. Особенно папа.

Я проиграла. Честно.

И вот в одиннадцать утра я стояла перед зеркалом в ванной. Без тонального. Без стрелок. Без бровей, то есть с бровями, но с ненарисованными. И с веснушками.

У меня их много. На носу, на скулах, на лбу поменьше. В детстве мама называла их «солнечные поцелуи». Потом мама уехала, а в седьмом классе один мальчик назвал их «следами от грязной лужи». Теперь каждое утро я замазываю их тонким слоем из тюбика, который стоит как чугунный мост.

Того мальчика я давно заблокировала. А тюбик покупаю до сих пор.

Я включила камеру. Девочка в телефоне выглядела на пятнадцать и смотрела на меня с испугом. Улыбка номер один, «всё прекрасно», на этом лице не работала. Номер четыре тоже. Ни одна не работала. Они все были придуманы для другого лица.

Запись я начала тринадцать раз. В четырнадцатый не стала улыбаться вообще.

— Привет, — сказала я в камеру. — Это Соня. И сегодня вы узнаете, что, когда проигрываешь спор подруге, платить приходится лицом. В прямом смысле. Лика, это тебе.

И нажала «опубликовать», пока не передумала.

Потом села на край ванны и сидела, зажмурившись, как перед уколом.

***

Укола не было.

Были комментарии. Сначала смайлики. Потом «ого, кто это?» и «СОНЯ У ТЕБЯ ВЕСНУШКИ??» Потом одна девочка, которую я не знала, написала: «Я тоже их замазываю. Спасибо, что показала». Под ней написали ещё тридцать человек: «и я», «и я», «и я тоже».

Не знаю, сколько я их читала. Долго. Лика прислала голосовое на минуту, из которой сорок секунд были визгом, а двадцать признанием, что она не думала, что я правда на это пойду.

А потом я открыла список тех, кто посмотрел. Просто так. Из привычки.

На сто сорок втором месте среди красивых аватарок был серый кружочек без фотографии. Ник: k.gromov. У него не было ни одной публикации, и подписан он был на три аккаунта: федерация бокса области, паблик какого-то маленького городка с названием вроде «Берёз-чего-то»… и я.

На меня он подписался пять дней назад.

Я выключила телефон и надолго засунула его под подушку. Ничего это не значило. Охранники должны следить за соцсетями объекта. Это, наверное, даже в договоре написано. Пункт четыре.

***

И вот здесь я должна признаться в том, чем не горжусь.

К трём часам дня я заскучала. Или не заскучала, а разозлилась — на папину одну строчку, на семьдесят тысяч просмотров моих ног, на серый кружочек под номером сто сорок два. И вспомнила, что у нас война. А на войне нужна разведка.

Компромат. Хоть что-нибудь. Что-то, с чем я могла бы прийти к папе и сказать: вот, посмотри, кого ты нанял. И папа бы посмотрел. И за этой одной строчкой нашлась бы вторая.

Бомбер висел на плечиках. У бомбера были карманы.

Хороший журналист не роется в чужих карманах. Этому нас учили на той самой паре по этике, где он ответил про спящих людей. Я помнила. Я просто решила, что война важнее этики. Так думает большинство людей, которые потом жалеют.

В левом кармане были: сложенная вчетверо записка на клетчатой бумаге «Домой не позже часа ночи. Не обсуждается» — почерк Геннадия я узнала бы из тысячи. Пластырь в упаковке. Пятьдесят рублей мелочью. Обёртка от дешёвой шоколадки.

В правом был чек.

Не из магазина. Из банкомата. Перевод двенадцати тысяч рублей на имя Громовой Н. В. Дата — за день до того, как он появился в нашем холле. Время — два часа ночи.

Кто ходит в банкомат в два часа ночи, чтобы отправить двенадцать тысяч? Тот, у кого деньги наличными. А у кого деньги наличными в два часа ночи? Этот вопрос я записала бы в свои заметки, если бы честно искала компромат.

Но я уже тогда не искала компромат. Я просто смотрела на то, что выпало из чека.

Сложенный вчетверо тетрадный листок. Детский рисунок фломастерами, которые уже почти не рисовали. На нём были две фигурки. Большая — в красных боксёрских перчатках размером с голову. Маленькая — с двумя хвостиками и спиной, нарисованной как изогнутая буква «С». Даже зная, что рисуешь человека, так спину не нарисуешь случайно. Это нарисовали специально.

Сверху кривыми печатными буквами: «КИР И Я». Снизу: «Когда мне сделают прямую спину, я тоже буду боксёром и буду тебя защищать». И сердечко. Красное, с нажимом, протеревшее бумагу почти насквозь.

Рисунок был старый. Сгибы стёрлись до белизны, как бывает, когда бумажку разворачивают и сворачивают очень много раз.

Я сидела на полу между кроватью и стулом, держала в руках чужую жизнь, сложенную вчетверо, и чувствовала себя так, будто меня застали голой посреди аудитории.

Компромата не было. Был стыд. Очень чистый, без примесей, как дистиллированная вода.

Я сложила рисунок ровно по старым сгибам. Завернула в чек, как было. Вернула в правый карман. Пластырь, мелочь и обёртку — в левый. Положила всё так аккуратно, будто над этим стоял ещё один преподаватель этики и ставил оценку.

На факультете меня называют стервой. Я слышала. Знаю. Никогда ещё я настолько с ними не соглашалась.

***

В воскресенье у папы был приём. Партнёры, какие-то люди из мэрии, жёны людей из мэрии, дядя Витя с бутылкой коньяка и вечным «Сонечка, ты всё хорошеешь!» На таких вечерах моя роль была расписана давно: спуститься в платье, улыбнуться номером один, постоять рядом с папой двадцать минут и исчезнуть. Реквизит. Красивая ваза в интерьере успешного человека.

Геннадий вызвал на вечер дополнительных людей. И его.

Я узнала об этом случайно, когда в девять вечера решила, что задание «реквизит» выполнено, и пошла на кухню за чаем. Под мышкой у меня был бомбер. Я собиралась оставить его у Нины Петровны, с запиской «спасибо», в которой будет одно слово и никакой интонации.

Из кухни доносился его голос.

Я остановилась в тёмном коридоре, не доходя до двери. Нина Петровна уже ушла, на кухне горела только лампа над плитой. Он сидел спиной ко мне за нашим огромным столом из цельного дуба, сгорбившись над телефоном, в одной футболке. Оливковой. Ну конечно, в одной футболке, а на спинке стула висела толстовка. У него же больше не было куртки. Октябрь, кстати. Октябрь, плюс восемь ночью.

Я прижала бомбер к груди и не сдвинулась.

— …да не боюсь я, — говорил он в телефон. Тихо. Так тихо он не говорил ни с кем. — С чего мне бояться? Тут камеры на каждом углу и пирожки с капустой.

Пауза. На той стороне что-то спросили тонким голоском. Он усмехнулся — я услышала это по голосу.

— Нет, Варь. Не злая.

Сердце у меня сделало что-то странное. Непрофессиональное.

— Не злая, — повторил он. — Просто громкая. Как ты, когда тебе страшно. Ты же тоже орёшь, когда боишься. …Да, орёшь. Помнишь, как с собакой тёти Гали? Вот. Так и она.

Я перестала дышать. По-моему, надолго.

— …Не знаю, чего она боится. Узнаю — скажу. Давай спать. У тебя во вторник профессор, надо выспаться. …Будет не больно. Нет, честно. Я тебе когда-нибудь врал? …Про ту конфету не считается, это была тактика.

Он смеялся. Тихо, одним дыханием. За неделю я ни разу не слышала, чтобы он смеялся. Я думала, он не умеет.

— Спокойной ночи, малявка. Маме не говори, что я тебе сказку про крокодила-боксёра рассказывал. Скажи про зайчика.

Я не стала ждать, пока он обернётся.

Я повесила бомбер на спинку стула у входа в кухню. Без записки. Записка с одним словом вдруг показалась мне чем-то совершенно неприличным. И ушла наверх босиком, чтобы стеклянная лестница не выдала меня ни одним звуком.

***

В комнате я открыла свой блог.

Ролик «Спорт за ваш счёт» висел третьим сверху в закреплённых. Сорок три тысячи просмотров. Триста комментариев, из которых я, стыдно сказать, тогда прочитала все. Мой второй самый популярный ролик за всё время.

Я нажала на три точки. «Удалить». «Вы уверены? Это действие нельзя отменить».

Уверена.

Через десять минут Лика написала: «СОНЯ. ТЫ УДАЛИЛА СПОРТ ЗА ВАШ СЧЁТ??? Тебя взломали??»

Я не ответила. Я лежала в темноте и думала, заметит ли он.

Потом поняла, что это неважно.

Глава 7. Кирилл

В машине она уснула уже у дома. Головой на стекло, рот чуть приоткрыт, стрелка на левом глазу размазалась. Без своей брони она выглядела лет на пятнадцать. Я снял бомбер и укрыл её. Не из нежности. Её трясло, а Макс не включал печку. Так я себе сказал.

А потом вспомнил, что в правом кармане чек. И что внутри чека Варя.

Забирать бомбер я не стал. Сам не знаю почему. Наверное, решил, что если она полезет в мои карманы, то хотя бы узнает правду. Мне самому её говорить было нечем.

***

Первый раз я увидел серую машину в понедельник.

Тогда я ещё не знал, что её надо запомнить. Просто у меня привычка, которую тренер вбивал в меня с десяти лет: перед боем посмотри, где углы ринга. На ринге углов четыре. На парковке у журфака их оказалось три: въезд, мусорные баки и дальний ряд под тополями. В дальнем ряду стояла серая старая иномарка с тонировкой. Среди маленьких белых и розовых машин журфака она выглядела примерно как я в розовом кафе.

Номер был залеплен грязью. Видно было только последние две цифры: сорок семь. Через час машина уехала. Я записал «серая, тонировка, 47» в заметки в телефоне, сразу под списком продуктов «гречка, яйца, бинты», и забыл.

В понедельник у меня вообще были другие заботы.

***

В понедельник Тёма разбудил меня в полшестого утра, сев мне на ноги.

— Гром. Гром, проснись. Это важно.

— Если это опять про кота с четвёртого этажа…

— Она удалила ролик.

Я открыл глаза. Тёма сидел с таким лицом, будто сообщал о падении метеорита, и тыкал мне в лицо телефоном.

— Смотри. Закреплённые. Было три, стало два. Твоего сна больше нет. Сорок три тысячи просмотров — бац, и нету. Ты что ей сделал?

— Ничего.

— Так не бывает. — Тёма прищурился. — Может, ты ей писал?

— Не писал.

И это была правда. Я ничего ей не писал. Я просто дважды посмотрел ролик с веснушками. То есть один раз. Второй раз не считается, я просто не расслышал, что она там сказала. Про то, что на меня подписан её блог, я Тёме тоже не говорил. То есть наоборот. В общем, не говорил.

А в воскресенье ночью, когда я вышел с кухни Беловых после разговора с Варей, на стуле у двери висел мой бомбер. Без записки. А ещё через минуту я услышал наверху тихий щелчок двери — очень осторожный, так закрывают дверь, когда боятся, что услышат.

Рисунок Вари лежал в правом кармане. Сложенный ровно по сгибам, внутри чека, как всегда. Только чек был сложен другой стороной. Я его всегда складываю цифрами внутрь, чтобы не видеть сумму. А в тот вечер цифры были снаружи.

Значит, знает. Про Варю, про переводы в два ночи, про всё.

Я стоял в тёмном холле с бомбером в руках и ждал, что разозлюсь. В моих карманах никто никогда не рылся, кроме мамы перед стиркой. Это были мои карманы. Моя сестра. Моё дело.

Злость не пришла. Должна была прийти, а не пришла.

А наутро ролика не стало.

Я не знал, как на это отвечают. В боксе на такое не отвечают. В боксе никто не опускает перчатки первым, чтобы сказать «прости».

Поэтому в понедельник утром в восемь сорок я просто сказал ей:

— Доброе утро.

И она, впервые за всё время, сказала:

— Доброе.

Без «Гардиана». Просто «доброе». Стрелки были на месте. Тональный, какой он там, тоже. Но на лестнице она остановилась не на предпоследней ступеньке, а спустилась до конца. Так, чтобы смотреть на меня снизу вверх.

Тогда мы оба про всё промолчали. Но я думаю, это был наш первый честный разговор.

***

Во вторник серая машина стояла у торгового центра. Не того, куда мы ходили за шарфом за две стипендии, а соседнего, в который Соня заехала на десять минут за картриджами для принтера. За картриджами, а не за платьем. Это я тоже запомнил. Принтер в комнате девушки, которая записывает ролики для телефона. Что она печатает?

Серая машина стояла через два ряда от нас. Тонировка. Номер в грязи. Сорок семь.

Я посмотрел на неё, и у меня внутри что-то тихо щёлкнуло, как щёлкает в голове, когда соперник второй раз подряд опускает левую руку перед ударом. Один раз — случайность. Два — привычка.

Я сделал фотографию, не поднимая телефон до лица. И пошёл к ней. Не быстро. Просто пошёл, как идут к машине, чтобы спросить дорогу.

На седьмом шаге машина завелась и спокойно, без суеты, выехала с парковки. Без фар. В седьмом часу вечера в октябре.

Мама написала в шесть сорок, через минуту после того, как серая машина уехала. Я ещё стоял посреди парковки с телефоном в руке.

«Кирюш, мы от профессора. Он хороший. Старый, в очках, Варю называл барышня. Сказал, что ждать нельзя. Угол за лето вырос, к следующей зиме корсет уже держать не будет. По квоте очередь полтора года. Он сказал, через полтора года будет другая операция, сложнее. Есть клиника, где можно весной. Я спросила сколько. Он написал на бумажке. Не волнуйся».

Я прочитал это «не волнуйся» два раза. На мамином языке оно значило: сумма такая, что я её даже вслух не скажу.

Следом пришло голосовое от Вари. Девять секунд.

«Кир, профессор сказал, что у меня спина как у балерины, только кривая. Я сказала, что буду боксёром, а не балериной. Он смеялся. И было не больно, ты не соврал. Мама опять плакала, но уже в автобусе. Пока».

Я убрал телефон в карман и посчитал. Белов платил раз в неделю. Если ничего не тратить, если не покупать зимнюю куртку, если Стас больше никогда не позвонит, к марту выходило впритык. Ровно впритык. Как на весах перед взвешиванием, когда стоишь в одних трусах и не дышишь.

Соня вышла из торгового центра с маленьким пакетом, увидела меня посреди парковки и остановилась.

— Ты чего? У тебя лицо, как будто кто-то умер.

— Никто не умер. Садись в машину.

Она села. И не спорила. Наверное, лицо у меня правда было такое.

А я думал, что весной Варя перестанет быть буквой «эс». Что бы мне ни пришлось для этого делать. И что теперь между мной и этой весной стоит серая машина с цифрами сорок семь.

В восемь я стоял в комнате охраны перед Геннадием Петровичем. Он пил чай из кружки с надписью «Лучший рыбак» и смотрел на мою фотографию, как на сочинение двоечника.

— И что?

— Она была у журфака в понедельник. Сегодня у торгового центра. Когда я подошёл, уехала без фар.

— Студент. — Он поставил кружку. — Ты знаешь, сколько в городе серых машин с тонировкой? Десять тысяч. А сколько из них с номером в грязи? Все. У нас осень.

— С цифрами сорок семь?

— С цифрами сорок семь — сотня. — Он вздохнул так, будто я украл у него лично полчаса жизни. — Слушай. У новичков на вторую неделю всегда начинается паранойя. Везде слежка, за каждым кустом снайпер. Это нормально. Это проходит. Номер я пробью. Всё, свободен.

bannerbanner