Читать книгу Правило номер три (Мия Палм) онлайн бесплатно на Bookz
Правило номер три
Правило номер три
Оценить:

4

Полная версия:

Правило номер три

Правило номер три

Глава 1. Кирилл

На подпольных боях три правила: не смотри в зал, не считай деньги раньше времени и не жалей того, кто напротив.

К концу первого раунда я нарушил все три.

В зал я посмотрел, потому что кто-то в первом ряду лузгал семечки так громко, будто на спор. Деньги я считал ещё в раздевалке: пятнадцать тысяч за победу, минус три Стасу за то, что пустил. Двенадцать. Варе на приём к новому врачу нужно восемнадцать. Шесть тысяч разницы болели сильнее, чем бровь, по которой мне только что прилетело.

А соперника я пожалел, потому что ему было лет сорок. Руки грузчика, живот человека, который давно не тренировался, и глаза того, кто пришёл за тем же, что и я.

— Работай, студент! — орали сзади. — Я на тебя поставил!

Ставили на всё: на раунды, на кровь, на то, кто первым упадёт. Склад на промзоне пах машинным маслом, пивом и мокрыми куртками. Ринга не было — была сетка, натянутая на столбы, старые маты на полу и люди вокруг. Прижмёшься к сетке — с той стороны тебя же и подтолкнут обратно.

Мужик напротив — его объявили Бульдогом, и это было самое честное, что я слышал за вечер, — снова пошёл вперёд. Широко, с замахом, всей массой. Такой удар видно за неделю. Я ушёл под руку, коротко пробил в корпус и отступил. Он охнул, но устоял.

Мой тренер Петрович говорит, что бокс — это шахматы, в которых за ошибку бьют по лицу. Петрович не знает, что я здесь. Если узнает, никаких шахмат у меня больше не будет: ни сборов, ни разряда, ни стипендии. Будет строчка в приказе об отчислении и билет на автобус домой.

Поэтому я хожу сюда не за победой. Я хожу за другим: быстро заработать, выйти целым и не попасть ни в один телефон.

Второй раунд Бульдог начал злее. Попал мне в плечо, потом в ухо — в голове зазвенело. Зал взревел. Я дождался его коронного замаха, нырнул и пробил двойку. Не в полную силу. Ровно настолько, чтобы у него подкосились ноги.

Он сел на маты. Не упал — сел, как садятся на лавочку, когда очень устали. Посмотрел на меня снизу и вдруг усмехнулся.

— Жалеешь, — сказал он одними губами.

Я протянул ему руку. В зале засвистели: здесь не любят, когда бой заканчивается без крови.

И вот тогда я заметил — мужчину в пальто. В пальто, которое стоило больше, чем весь этот склад. Седина на висках. Руки в карманах. Он смотрелся так же неуместно, как рояль в гараже.

Он стоял у стены, чуть в стороне от толпы, и смотрел не на Бульдога и не на маты. Он смотрел на меня.

Рядом с ним подпрыгивал парень лет двадцати в куртке водителя и горячо тараторил ему на ухо. Мужчина в пальто не отвечал.

Я не люблю, когда на меня так смотрят. Так смотрят, когда прицениваются.

Драка началась, когда я уже снимал бинты.

Двое из тех, кто ставил на Бульдога, решили, что их обманули. Сначала они орали на Стаса. Потом один толкнул другого, тот задел третьего, и через десять секунд половина склада превратилась в то, что Тёма, мой сосед по общаге, называет «свадьбой в деревне».

Я бы ушёл. Честное слово, ушёл бы. Это не моя драка, и за неё не платят.

Но один из крикунов, здоровый лысый тип с красной шеей, схватил со стола пустую бутылку. И пошёл с ней не к Стасу, а туда, где стоял человек в пальто. Наверное, решил, что раз богатый — значит, виноват. Или ему просто не понравилось пальто.

Водитель отшатнулся. Мужчина не сдвинулся с места.

Я оказался между ними раньше, чем успел подумать, что это плохая идея.

— Сядь, — сказал я лысому.

Он посмотрел на меня так, будто я заговорил по-китайски, и замахнулся. Бутылкой люди почему-то всегда бьют сверху, как топором. Я перехватил запястье, повернул — несильно, так, как учат на первом занятии по самообороне, — и бутылку я уже держал. А лысый — на коленях.

— Сядь, — повторил я. — Ты уже проиграл сегодня. Не надо проигрывать два раза.

Он сел. Прямо на бетон. Вокруг стало тише: так всегда бывает, когда кто-то первым перестаёт кричать.

Я поставил бутылку на стол и обернулся. Мужчина в пальто стоял всё так же, руки в карманах.

— Спасибо, — сказал он. Голос спокойный, будто ничего не случилось. Будто в него бутылками целятся каждый день.

— Не за что. Вам здесь лучше не стоять.

— Я заметил.

Он чуть улыбнулся, кивнул водителю, и они ушли — не торопясь, сквозь расступившуюся толпу.

Стас отсчитал мне деньги в подсобке, бормоча, что я испортил шоу.

— Народ хочет зрелища, Гром. А ты его рассадил, как в детском саду. Ещё раз кого-нибудь пожалеешь — урежу бабло.

— Двенадцать, — сказал я.

— Чего?

— Ты дал одиннадцать.

Он вздохнул и вытащил из кармана ещё тысячу. Стас обсчитывает всех. Это у него вместо зарядки.

***

Последний автобус ушёл без меня, и до общаги я сорок минут шёл пешком. Октябрь в нашем городе — это когда днём ещё тепло, а ночью ветер забирается под куртку и пересчитывает рёбра. Бровь саднило. Ухо горело. Двенадцать тысяч лежали во внутреннем кармане, и я каждые пять минут проверял их рукой.

В комнате горел свет. Тёма сидел на кровати в одних трусах и ел пельмени прямо из кастрюли.

Тёма — это метр восемьдесят восемь рыжего футболиста. Плечи, которыми он на поле сносит защитников, вихры, которых не берёт ни одна расчёска, и веснушки на носу, которые он называет загаром. Самый большой человек на нашем этаже — и самый мягкий. Пауков он выносит из комнаты в стакане, а на «Хатико» плакал так, что пришлось стучать соседям.

— О, — сказал он. — Явился. Красавец. Кто тебе бровь подправил, кот?

— Бульдог.

— Логично. — Он протянул мне кастрюлю. — Будешь? Я варил на двоих, но потом передумал и стал есть на одного.

Я съел четыре пельменя, лёг, не раздеваясь, и открыл телефон. Сообщение от мамы, отправленное в десять вечера: «Кирюш, были у врача. Сказал, нужно ещё обследование, а потом решать про операцию. Не волнуйся, мы что-нибудь придумаем. Ты кушаешь?»

«Мы что-нибудь придумаем» на мамином языке означало «я не знаю, что делать». Я выучил этот перевод, когда мне было девять и отец ушёл за сигаретами на всю оставшуюся жизнь.

Следом пришло голосовое от Вари. Двенадцать секунд.

«Кир, привет. Мне сделали такой снимок, где весь позвоночник видно, он похож на букву „эс“. Прикольно, да? Только мама плакала в коридоре, но она думает, что я не видела. Пока. Ты лучший».

Я переслушал его три раза. Потом снова надел куртку и пошёл к круглосуточному банкомату за углом общаги. Было два ночи. Я перевёл маме двенадцать тысяч, сунул чек в карман и написал: «Кушаю. Всё будет нормально».

Соврал я только в первом слове.

***

Будильник зазвонил в шесть. Пробежки — единственное, что Петрович проверяет у меня по приложению, поэтому я бегаю даже с гудящей головой. Тёма спал в обнимку с пустой кастрюлей.

У входа в общагу стояла чёрная машина. Не просто чёрная — из тех, что выглядят так, будто их моют каждые полчаса. Рядом с нашим крыльцом и облупленной табличкой «Общежитие № 4» она смотрелась как инопланетный корабль.

Задняя дверь открылась.

— Кирилл Громов, — сказал вчерашний мужчина в пальто. Не спросил — сообщил. — Садитесь. Подвезу, куда вы там бежите.

— Я бегу по кругу.

— Тогда сделайте перерыв.

Я мог бы уйти. Наверное, должен был. Человек, который после одного вечера на подпольном бою знает твою фамилию, — это человек, от которого стоит держаться подальше.

Но он знал мою фамилию. А значит, мог узнать и всё остальное. Например, где я учусь и кому позвонить, чтобы меня оттуда выгнали.

Я сел.

Внутри пахло кожей и кофе. За рулём сидел вчерашний водитель. Он подмигнул мне в зеркало, как старому знакомому.

— Андрей Белов. — Мужчина протянул руку. — Вам это имя, наверное, ничего не говорит.

Оно мне говорило. Его фамилия висела на половине строительных заборов в городе: «Белстрой. Строим ваше завтра». Я ни разу не видел, чтобы это завтра наступило хоть для кого-то из моих знакомых.

— Немного, — сказал я.

— Тогда коротко. Мне нужен человек. Охрана для члена семьи. Не вместо моей службы безопасности, а в дополнение к ней. Кто-то молодой, кто не бросается в глаза в университете и на вечеринках. Кто-то, кто сначала думает, а потом бьёт. Вчера вы три раза могли покалечить людей и ни разу этого не сделали.

— Я вчера много чего не сделал.

— Я видел, — сказал Белов. — Именно поэтому я здесь.

Он назвал сумму. Я переспросил. Он повторил.

Это было больше, чем мама получала за три месяца. Это была операция Вари — не через полтора года по квоте, а этой весной.

— Почему я? — спросил я. — Таких, как я, у вас полгорода. С лицензией и опытом.

— Полгорода, — согласился Белов. — И все уволились. Последний продержался одиннадцать дней. — Он помолчал. — Объект сложный. Будет против. Будет проверять вас на прочность. Мне нужен кто-то, кого невозможно вывести из себя.

— А если я откажусь?

Он посмотрел в окно, на облупленное крыльцо.

— Тогда я пожелаю вам удачи. И никому не расскажу, где мы познакомились. Мне это ни к чему. — Он снова повернулся ко мне. — Это не шантаж, Кирилл. Это предложение.

Я подумал о Варином голосовом. О букве «эс». О маме, которая плачет в коридоре, думая, что её никто не видит.

— Когда начинать?

— Завтра. В восемь вас встретит начальник моей охраны, Геннадий Петрович. Он всё объяснит.

— Ещё один Петрович, — сказал я.

— Простите?

— Ничего. Я согласен.

Мы пожали руки. Водитель снова подмигнул мне в зеркало.

Два круга вокруг стадиона я пробежал, прежде чем понял: не задал ни одного правильного вопроса. Спросил про деньги, про график и про то, нужен ли костюм.

Но не спросил главного: кого буду охранять?!

Я бежал третий круг и думал о том, что этой весной Варя наконец перестанет быть буквой «эс».

Глава 2. Соня

Папина машина вернулась в два ночи.

Я не спала. Я никогда не сплю, когда дописываю текст для Евы, а в ту субботу как раз дописывала. Свет фар прошёл по потолку моей комнаты, как прожектор, и я по привычке посмотрела на часы. Два ноль семь. Папа в последнее время возвращался поздно, но в субботу — никогда. В субботу у него теннис, баня с дядей Витей и сон до десяти.

Я вышла на лестницу. Босиком, в розовом свитере. Стеклянные ступеньки были холодные.

Он стоял в прихожей, не снимая пальто. И от пальто пахло не офисом и не рестораном. Машинным маслом. Пивом. Чем-то мокрым и чужим, как из подъезда, где пьют подростки.

— Ты где был? — спросила я сверху.

Он поднял голову. Он не ожидал меня увидеть. На секунду у него было лицо человека, которого поймали за чем-то хорошим. Не плохим — хорошим. Я это запомнила, потому что такое лицо я видела у него один раз в жизни: когда мне было семь и он прятал за спиной мой первый фотоаппарат.

— Смотрел на одного человека, — сказал он. — Иди спать, Соня.

И ушёл в кабинет. А я записала в заметки: «2:07. Масло, пиво. Смотрел на одного человека». Без всякой причины.

Утром я спустилась к завтраку, папа уже сидел на кухне с кофе и выглядел так, будто наконец выспался. Хотя не спал вообще.

***

— Три, два, один… Всем привет, это Соня, и сегодня мы выясняем, почему кофе в самом дорогом кафе города стоит как в Париже, а на вкус как в армии.

Лика держит телефон, я улыбаюсь в камеру. Улыбка номер четыре: «я знаю то, чего не знаете вы». Всего их у меня семь. Я репетировала их перед зеркалом в девятом классе, пока остальные учили формулы.

Ролик получается смешным. Мои ролики всегда смешные: сорок секунд, острая подводка, ядовитый финал. Люди любят, когда кто-то вслух говорит то, что они думают про себя. А ещё больше любят, когда это говорит девочка на дорогой машине: можно смеяться вместе с ней и одновременно её ненавидеть. Два удовольствия по цене одного.

— Огонь, — говорит Лика, пересматривая. — Только ты в конце моргнула.

— Это задумка.

— Конечно. — Она подкрашивает губы, глядя в телефон, как в зеркало. — Кстати, тот спортсмен из твоего ролика про стипендиатов не жаловался в деканат? Тот, который спал.

Я помню только затылок, стрижку под ноль и куртку, сложенную вместо подушки. И ещё то, как он вздрогнул, когда препод стукнул по кафедре. Вздрогнул и сразу выпрямился, будто и не спал. Этот кусок я вырезала. Он портил смешное.

— Пусть жалуется, — говорю я. — Спать надо дома.

Произнося это, я по какой-то причине смотрю в окно, а не на Лику.

***

В машине я включаю музыку погромче и открываю почту. Не ту, где пишут бренды, а другую. О ней не знает никто.

«Ева, добрый вечер. Материал про дом на Заречной принят. Но нам нужно имя подрядчика — без него это история про трещины, а не про людей, которые их сделали. Копайте дальше. «Редакция „Сквозняка“».

Ева Ткач. Я придумала это имя в одиннадцать лет, для дневника. Тогда мне казалось, что у девочки по имени Ева Ткач мама никогда не уедет.

У Евы два опубликованных расследования и ни одной фотографии. Еву цитируют на нашем же факультете, и преподавательница по журналистике как-то сказала, что мечтает познакомиться с автором. Автор в это время сидела на третьем ряду и рисовала сердечки на полях тетради, потому что так выглядит Соня Белова.

И я улыбаюсь. Эта улыбка без номера. Её никто не видел.

***

Наш дом строила папина фирма, и это заметно. В нём всё идеальное: панорамные окна, тёплые полы, лестница из стекла, по которой страшно ходить босиком. И он очень тихий. Настолько тихий, что летом я иногда открываю окна, чтобы слышать хотя бы соседскую собаку.

— Я дома, — говорю я в прихожей.

Дом не отвечает. Он вообще неразговорчивый.

На холодильнике записка от Нины Петровны, нашей домработницы: «Сонечка, суп в синей кастрюле, котлеты разогрей со сметаной. Папа сказал, что будет к ужину!!!»

Три восклицательных знака. Нина Петровна радуется за меня больше, чем я сама. Я давно разучилась радоваться заранее. Папино «буду к ужину» — это как прогноз погоды: что-то среднее между обещанием и надеждой.

Я поднимаюсь к себе, смываю стрелки, надеваю старый розовый свитер, в котором можно спрятаться целиком, и сажусь с ноутбуком на подоконник. Имя подрядчика. В документах жильцов — одно ООО с дурацким названием «АльфаМонолит», закрытое год назад. Директор — какой-то человек из деревни, который по телефону поклялся, что никогда ничего не строил, а паспорт однажды «дал добрым людям».

Добрые люди. Я записываю эту фразу и подчёркиваю дважды.

Телефон вибрирует. Мама. Она пишет мне раз в месяц, всегда примерно в одно и то же время, как будто у неё стоит напоминание. «Солнышко, как ты? Тут такая осень, тебе бы понравилось». И фотография набережной в городе, где я никогда не была.

Я пишу «Всё супер!» и ставлю три сердечка. На два больше, чем она. Это тоже задумка.

***

Папа приезжает в девять сорок. Всего на два часа позже ужина. По его меркам это почти пунктуально. Я слышу машину и спускаюсь по стеклянной лестнице быстрее, чем следовало бы девушке, которой всё равно.

Мы ужинаем на кухне, как нормальные люди. Разогретые котлеты, сметана, папа в рубашке с расстёгнутым воротником. Телефон он кладёт на стол экраном вниз. Раньше он так не делал. Я замечаю. Замечать — моя работа.

— Как учёба? — спрашивает он.

У меня есть ответ. У меня есть очень большой ответ: про Еву, про дом на Заречной, про старушку с пятого этажа, которая спит в куртке, потому что через трещину в стене дует. Я открываю рот.

— Нормально, — говорю я. — Скучно.

Папа кивает, будто именно такого ответа и ждал. Потом откладывает вилку, и я понимаю, что ужин был не ужином. Ужин был подводкой.

— Соня. С завтрашнего дня у тебя будет новый сопровождающий.

Сопровождающий. Как будто я детский автобус на экскурсию.

— Четвёртый, — говорю я. — Ты ведь помнишь, что четвёртый? Третий продержался одиннадцать дней. Это рекорд, если что.

— Этот не уйдёт.

— Все так говорили.

— Этот — не уйдёт, — повторяет он, и в голосе появляется то, что мама когда-то называла «режим переговоров». В этом режиме он не спорит. Он просто повторяет, пока мир не согласится.

— Зачем? — спрашиваю я. — У тебя и так Геннадий с его цепными псами. Кто меня вообще может тронуть? Я блогер, а не дипломат.

Он смотрит на меня дольше, чем обычно. На скуле дёргается мышца. У него так бывает, когда он что-то решает не говорить.

— Сейчас неспокойно, — говорит он. — Рабочие моменты. Тебе не нужно вникать.

Хороший журналист на моём месте спросил бы, какие именно моменты. Хороший журналист заметил бы телефон экраном вниз и мышцу на скуле и надавил.

Но папа сидит напротив меня двадцать минут. Уже двадцать минут, подряд. И если я надавлю, он встанет и уйдёт в кабинет.

Поэтому я не давлю. Я говорю:

— Ладно. А он хотя бы симпатичный?

Папа впервые за вечер улыбается.

— Он боксёр.

— Это не ответ.

— Это именно ответ, — говорит он. И в эту секунду телефон на столе жужжит.

Он переворачивает его. Я успеваю увидеть на экране «Витя». Дядя Витя, папин партнёр, который на каждый мой день рождения дарит плюшевого медведя, хотя мне давно не девять.

— Мне нужно ответить, — говорит папа и уже встаёт. — Доедай без меня, хорошо?

Дверь кабинета закрывается. Тихо, потому что в этом доме всё закрывается тихо. Я доедаю. Потом мою за собой тарелку и за ним тоже, хотя утром Нина Петровна всё равно перемоет.

***

В половине первого ночи я пишу Лике:

«У меня с завтрашнего дня новая нянька. Боксёр».

Она отвечает мгновенно, потому что Лика не спит никогда:

«Симпатичный??? Скинь фотку!!»

«Не знаю. Папа сказал, что он не уйдёт».

«Ха-ха-ха. Спорим, дольше недели не продержится?»

«На что?»

Пауза. Три точки прыгают на экране.

«Если продержится больше недели — ты целый день ходишь без косметики. Со своими веснушками. И снимаешь ролик… хи-хи»

Я смотрю на себя в тёмном окне. Без стрелок, в розовом свитере, с веснушками на носу, которые не видел ни один мой подписчик. Девочка в отражении выглядит на пятнадцать.

«Договорились, — пишу я. — Ставлю на четыре дня. Максимум пять».

Из кабинета всё ещё доносится папин голос. Он не кричит, он никогда не кричит. Но одну фразу я всё-таки разбираю, потому что он повторяет её дважды:

— Дочь сюда не вмешивай. Слышишь, Витя? Дочь не вмешивай.

Я записываю её в заметки рядом с «добрыми людьми». Просто по привычке. Я записываю всё, что не понимаю.

Потом выключаю свет и долго слушаю, как в идеальном доме со стеклянной лестницей ничего не происходит.

Глава 3. Кирилл

Я спал.

Это было в начале сентября, на общей лекции по истории, куда сгоняют все факультеты сразу, потому что аудитория большая, а преподаватель один. Я пришёл туда прямо со склада. С десяти вечера до шести утра мы с двумя мужиками из соседней общаги разгружали фуры с плиткой, и за ночь я перетаскал, по моим подсчётам, полторы тонны чьих-то будущих ванных. Платили наличными. Варе как раз нужно было на анализы.

Я положил бомбер на стол и решил, что закрою глаза на минуту. Петрович говорит, что минута сна перед боем — как глоток воды. А лекция по истории — это почти бой. С собой.

Проснулся я от удара. Преподаватель стукнул ладонью по кафедре, и тело сработало раньше головы: я выпрямился, руки сами пошли к лицу, в защиту. Петрович бы похвалил. Аудитория засмеялась. А в проходе, в трёх рядах от меня, стояла девушка в пальто цвета кофе с молоком. Спиной ко мне. И опускала телефон.

Лица я не видел. Видел только волосы, медовые, длинные, с двумя тонкими косичками у висков. И подумал: ну и пусть. Пусть снимает. Пусть все видят, как спит человек, который за ночь перенёс полторы тонны плитки. Не жалко.

Через неделю Тёма сунул мне под нос телефон. И я узнал косички. И название ролика: «Спорт за ваш счёт».

Вот тогда мне стало жалко. Не себя. Плитку.

***

Геннадий Петрович смотрел на меня так, как смотрят на пакет молока с истекающим сроком. Вроде ещё можно, но лучше не рисковать.

Ему было за сорок, и он был построен из прямых углов: квадратные плечи, квадратная челюсть, квадратная стрижка. Даже часы у него были квадратные. Мы сидели в комнате охраны в цокольном этаже дома Белова: шесть мониторов, кофемашина и календарь с рыбалкой за прошлый год.

— Сколько тебе? — спросил он.

— Двадцать.

— Служил?

— Учусь.

— Опыт в охране?

— Три лета охранял младшую сестру от пацанов из соседнего двора.

Он не улыбнулся. Я и не рассчитывал.

— Слушай меня, студент. — Геннадий Петрович наклонился вперёд. — Ты здесь не потому, что я так решил. Ты здесь, потому что Андрей Викторович насмотрелся кино про телохранителей. Я двадцать лет в безопасности. Люди с лицензией и опытом уходили отсюда с нервным тиком. Ты продержишься дня три.

— Ставки уже принимаются? — спросил я.

— Что?

— Ничего. Слушаю.

Он говорил долго. Про маршруты, которые нужно менять. Про телефон, который никогда нельзя выключать. Про то, что каждые два часа я пишу ему одно слово: «чисто». Выдал мне телефон с одним контактом и тревожной кнопкой. Потом подвинул тонкую папку.

— Объект. Изучишь дома.

На папке было написано одно слово: «Софья». Я открыл. На первой странице была фотография девочки лет двенадцати: два банта, недовольно сжатые губы, школьная форма.

— У вас посвежее нет?

— Свежих у неё в интернете два миллиона, — сказал Геннадий Петрович с глубоким отвращением. — Увидишь через пять минут. Она спускается в восемь сорок. Всегда в восемь сорок. Это единственное, в чём она пунктуальна.

Я закрыл папку. Надо было листать дальше. Там наверняка были название факультета, курс и ник в соцсетях. Но у меня есть привычка не читать про соперника до боя. Петрович, настоящий, мой, говорит, что так у меня свежая голова. В этот раз свежая голова сыграла против меня.

***

В восемь тридцать семь я стоял в холле у стеклянной лестницы. Холл был размером с наш спортзал, только с картинами вместо шведской стенки. Пахло кофе и чем-то цветочным. Из кухни выглянула пожилая женщина в фартуке, обследовала меня с ног до головы и сказала:

— Худенький. Пирожок с капустой будешь?

Я не худенький. Я в среднем весе. Но пирожок взял. Два.

В восемь сорок наверху хлопнула дверь.

Сначала я увидел ноги. Белые кроссовки на высокой подошве простучали по стеклянным ступеням, как по сцене. Потом пальто цвета кофе с молоком. Потом волосы, длинные, медовые, с двумя тонкими косичками у висков. Потом лицо.

И вот лицо я уже видел. Месяц назад. На экране телефона Тёмы, который совал его мне под нос и ржал: «Гром, ты звезда! Сорок тысяч просмотров, как ты спишь!» В том ролике она стояла в проходе аудитории и шёпотом говорила в камеру: «Вот на это идут ваши налоги, друзья». И показывала на меня.

Она остановилась на предпоследней ступеньке. По тому, как сузились серо-зелёные глаза за чёрными стрелками, я понял: узнала. Не сразу — секунды через две. А когда узнала, на лице передвинулись сразу три выражения. Испуг, потом что-то похожее на стыд, и сразу поверх них — насмешка. Насмешка победила.

— Нет, — сказала она.

— Доброе утро, — сказал я.

— Нет-нет-нет. Папа нанял тебя? Тебя? — Она спустилась на последнюю ступеньку, и теперь наши глаза были почти на одном уровне. Почти: кроссовки помогали. — Это что, месть? Ты пришёл мстить за ролик?

— Я пришёл на работу.

— Ко мне?

— Я не знал, что к вам.

— «К вам», — передразнила она. — Обалдеть. То есть ты согласился, не спросив, кого будешь охранять? Отлично. Профессионал.

На это мне нечего было возразить. В таких случаях я молчу. Молчание вообще лучшая защита: в него трудно попасть.

Соня обошла меня по кругу, как обходят машину на авторынке, и остановилась спереди. Взгляд упал на мой бомбер. На нашивку.

Она моргнула. Потом ещё раз. Потом засмеялась так, что из кухни выглянула женщина с пирожками.

— «Гардиан»? Хранитель, серьёзно? Тебе его вместе с должностью выдали? Или ты его сам вышил, чтобы не забыть, кто ты?

Бомбер я купил на рынке два года назад за тысячу двести. Из всех тёплых он был самым дешёвым, а нашивку я даже не читал. Тёма потом полгода называл меня Стражем Галактики.

— Совпадение, — сказал я.

— Я в совпадения не верю. Я журналист.

— Вы блогер.

Она перестала смеяться. Как будто выключили звук. На одну секунду у неё было такое лицо, будто я попал не в насмешку, а сильно глубже. Потом она снова улыбнулась. Другой улыбкой, холоднее.

Запомнил: у неё есть слабое место. И сразу решил туда больше не бить. Даже не знаю почему.

***

У крыльца стояли две машины. В чёрной за рулём сидел Макс — тот самый парень-водитель со склада, мой ровесник. Макс приветственно мигнул фарами. Соня прошла мимо него, даже не повернув головы.

123...5
bannerbanner