Читать книгу Правило номер три (Мия Палм) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Правило номер три
Правило номер три
Оценить:

4

Полная версия:

Правило номер три

Белая была маленькая, из тех, что стоят как моя общага вместе с жильцами.

— Я езжу сама, — сказала она, открывая дверь белой. — А ты можешь бежать сзади. Ты же спортсмен.

Инструкция Геннадия Петровича на этот счёт была простая: объект в свою машину не сажать, объект ездит с Максом. Для инструкции, наверное, это просто. Инструкция не видела объект.

Я не стал спорить. Обошёл машину, открыл пассажирскую дверь и сел.

— Эй! Кто тебе разрешил?

— Договор с вашим отцом, пункт четыре, — сказал я, застёгивая ремень. Пункта четыре я не читал. Даже не знаю, был ли там вообще пункт четыре. Но звучало убедительно.

Соня села за руль, секунду смотрела на меня, а потом так резко тронулась с места, что из-под колёс брызнул гравий. В зеркале я увидел, как Макс спешно выруливает следом.

Ехала она быстро, но хорошо. Это было обидно: я рассчитывал, что найду в ней хотя бы один настоящий недостаток. На каждом повороте она притапливала чуть сильнее, чем нужно, и косилась на меня. Ждала, что я схвачусь за ручку над дверью.

Я достал из кармана второй пирожок и начал есть.

— Ты ешь в моей машине.

— Нина Петровна дала.

— Она и тебя успела прикормить? Предательница. — Она помолчала, перестраиваясь в левый ряд без поворотника. — С капустой?

— С капустой.

— С капустой — самые вкусные, — сказала она с такой обидой, будто я украл у неё детство.

Я не предложил. Во-первых, она бы не взяла. Во-вторых, пирожок был последний.

***

Парковка у факультета журналистики состояла из таких же маленьких дорогих машин. У нас, на спортивном, парковка состоит из велосипедов и машины завхоза. Два корпуса стояли через дорогу, но между ними были целые вселенные.

Соня заглушила мотор и повернулась ко мне. Теперь она была спокойна, и это было хуже, чем когда она смеялась.

— Слушай, Гардиан. Давай честно. Тебе сколько заплатили? Я дам тебе столько же, чтобы ты сегодня же уволился. Ты получишь деньги, я получу свободу. Все довольны.

Я посмотрел на неё. На кольцо с камнями, дороже которого у меня в жизни ничего не было. На чёрные ногти, которыми она постукивала по рулю. Стук, стук, стук. Нервничала. Хорошо скрывала, но нервничала.

Я подумал, что она, наверное, часто так делает. Покупает свободу. И что те трое до меня, может, ушли не с нервным тиком, а с двойной зарплатой.

— Нет, — сказал я.

— Ты даже не дослушал.

— Дослушал.

— Почему? — В её голосе впервые было настоящее любопытство. — Тебе же всё равно, откуда деньги.

Можно было ответить про честность. Про то, что я дал слово её отцу. Это была бы правда, но не вся.

Вся правда была в том, что вчера вечером задаток уже пришёл на карту. И мама сегодня в семь утра написала мне: «Кирюш, нас записали к профессору. Откуда деньги?» А я ответил: «Работа нашлась. Хорошая». И если через два дня эта работа кончится, то кончится и профессор.

Но это было не её дело. У неё и так были сорок тысяч просмотров моего сна.

— Потому что мне не всё равно, — сказал я и открыл дверь. — У вас первая пара через семь минут, аудитория двести десять. Вы опаздываете.

Она прищурилась.

— Откуда ты знаешь моё расписание?

— Геннадий Петрович читал мне его вслух полчаса. А в папке у вас ещё фотография. С бантами.

По тому, как она покраснела — даже сквозь тональный крем, — я понял, что нашёл на сегодня достаточно слабых мест.

Мы шли к корпусу: она впереди, я в трёх шагах сзади. И я чувствовал, как с каждым шагом на нас поворачивается всё больше голов. Кто-то уже доставал телефон.

Соня Белова и парень из её же ролика. Я даже знал, как назовут следующий ролик. В жизни они все называются одинаково: «Вы не поверите».

У дверей она обернулась:

— Спорим, ты уволишься до пятницы?

— Я не спорю на работе, — сказал я.

Это была правда. Но если бы я спорил, то поставил бы на себя. На все двенадцать тысяч, которых у меня уже не было.

Глава 4. Соня

Я узнала его не по лицу.

Лица в моём ролике не было, только затылок и куртка вместо подушки. Я узнала его по тому, как он стоял в холле. Ровно. Тяжело. Как будто пол под ним был чуть твёрже, чем под остальными. Так выглядел тот парень на лекции, когда вздрогнул от удара по кафедре и сразу выпрямился. Секунда, которую я вырезала из ролика, потому что она портила смешное.

Я её помнила. Оказывается, всё это время помнила.

Сначала мне стало страшно, что он пришёл мстить. Потом стыдно, потому что сорок тысяч человек посмеялись над тем, как он спит, а я даже не спросила себя, почему он спит. А потом я сделала то, что делаю всегда, когда мне стыдно: засмеялась. Громко. Над нашивкой. Пусть лучше смеются над ним, чем смотрят на меня.

А он сказал: «Вы блогер».

Два слова. Он даже не целился. Он просто сказал то, что видел, тем же голосом, каким сказал: «Доброе утро». И попал туда, куда за семь лет не попал ни один комментатор. Туда, где сидит Ева.

Всю дорогу до факультета я ехала быстрее, чем надо, и ждала, что он схватится за ручку. Он ел пирожок. Я его за это ненавидела. И немножко за то, что пирожок был с капустой, а мне он не предложил.

***

К обеду про нас знал весь факультет.

Не про «нас», конечно. Никаких «нас» не было. Была я и была тень в чёрном бомбере, которая сидела на последнем ряду аудитории двести десять и не спала. Я специально проверяла. Три раза оборачивалась за пару, и все три раза натыкалась на его взгляд. Тяжёлый, исподлобья, спокойный, как у собаки, которая не лает, потому что ей не нужно.

На четвёртый раз я не обернулась из принципа.

— Он симпатичный, — прошептала Лика, вися у меня на плече. — Ну правда симпатичный. В ролике по затылку не было понятно. А его скулы ты видела? Об них порезаться можно.

— Вот и порежься.

— Сонь. Ну согласись.

— У него лицо, как у закрытой двери, — сказала я. — И он ест в чужих машинах.

Лика посмотрела на меня так, будто это не довод, а романтическая подробность.

Лика вообще разбирается в скулах. У неё самой такие, что на фотографиях ей не нужен контуринг. Тёмное каре до подбородка, яркая помада, стрелки длиннее моих. Она на полголовы ниже меня и поэтому всю жизнь ходит на каблуках. Говорит, это не комплекс, а выравнивание.

На самом деле меня бесило другое. Не скулы и не пирожок. Меня бесило, что на сегодняшний вечер у меня были планы, и он в них не входил.

В семь вечера меня ждала Зоя Ивановна с пятого этажа дома на Заречной. Та самая, которая спит в куртке. Она обещала показать мне старые бумаги, которые ей выдали при заселении. Там могло быть имя подрядчика. Имя, которое ждал «Сквозняк».

Зоя Ивановна знала меня как Еву. Как скромную девочку в джинсах и без косметики, которая приезжает на автобусе. И никак не должна была узнать, что у Евы есть телохранитель с надписью «Хранитель» на груди.

После пар я отогнала машину домой: переодеться в платье и собрать сумку для Евы. Гардиан всю дорогу молчал и держался за ручку двери, хотя я ехала ровно шестьдесят. Наверное, назло. А у ворот нас уже ждал Геннадий Петрович и сказал, что теперь я езжу только с Максом. По инструкции. Пункт четыре. Ключи он у меня не забрал, только посмотрел на них так, что я сама убрала их в ящик.

Значит, нужен план.

***

План был идеальный.

В шесть мы с Ликой и Ариной сидели в кафе на Пушкинской. Я специально выбрала его: женский туалет там на первом этаже, а окно выходит во двор. Я знала это, потому что в десятом классе уже сбегала оттуда со свидания. Из двора две минуты до остановки, двадцать минут до Заречной. В сумке с ноутбуком лежали джинсы, старая толстовка и влажные салфетки, чтобы стереть Соню Белову с лица прямо в автобусе.

Гардиан сидел за соседним столиком с чашкой чая. Не кофе — чая. Чёрного, без сахара, за сто двадцать рублей, самого дешёвого в меню. В самом розовом кафе города, среди бархатных кресел и пастельных макарун, он выглядел как танк на детской площадке. Официантка уже дважды подходила спросить, не нужно ли ему чего-нибудь ещё. Дважды и поправляла волосы.

В шесть сорок я встала.

— Я в дамскую комнату, — сказала я девочкам так, чтобы слышал и соседний столик. — С сумкой. Женские дела.

Гардиан даже не поднял глаз от чая. Я сдержала улыбку номер два, «победную», до самой двери.

Окно оказалось уже, чем в десятом классе. Или я стала шире. Думать об этом было некогда. Я выкинула сумку на улицу, встала на крышку унитаза, потом на подоконник, потом села на него боком, как на лошадь. Двор был пуст и темен. Пахло мокрыми листьями и свободой.

Я перекинула ногу наружу. Десятисантиметровая шпилька повисла над темнотой. И в эту самую секунду снизу спокойный голос сказал:

— Каблуки сними. Неудобно же.

Я чуть не упала. В буквальном смысле.

Он стоял прямо под окном, прислонившись плечом к стене, и держал в руке мою сумку. Он её поймал. Гардиан поймал мою сумку, пока я залезала на унитаз.

— Как ты… Ты же сидел с чаем!

— Сидел, — согласился он. — Потом ты сказала «с сумкой». Девушки не объявляют, что идут с сумкой. Они просто идут с сумкой.

Я сидела на подоконнике, одна нога в туалете, другая во дворе, и понимала: сейчас нужно было что-то сказать. Что-то острое, смешное, чтобы победила я. В сто раз более дурацких ситуациях я всегда находила, что сказать. Это была моя суперспособность.

Суперспособность молчала.

— Назад или вниз? — спросил он.

Вернуться назад через туалет, мимо Лики, Арины и официантки, которая поправляет волосы, было хуже смерти.

— Вниз, — сказала я сквозь зубы.

Он поставил сумку на сухое место у стены, подошёл и протянул руки. Не руку — руки. Я посмотрела на них с подозрением.

— Сама спрыгнешь на шпильках на мокрый асфальт — сломаешь ногу, — пояснил он. — Тогда мне придётся носить тебя на лекции на руках. Я не хочу.

— Я тоже не хочу.

— Вот видишь. Хоть в чём-то мы согласны.

Я сняла туфли. Сначала одну, потом другую, и бросила их вниз, стараясь попасть ему в голову. Он поймал обе, не глядя, и поставил рядом с сумкой. Ровно, пятка к пятке.

Потом я перенесла наружу вторую ногу и осторожно наклонилась вперёд. Он взял меня за талию и снял с подоконника так легко, как снимают с верхней полки коробку с ёлочными игрушками. На секунду я оказалась в воздухе, а потом мои босые ноги коснулись холодного асфальта.

Руки он убрал сразу. Раньше, чем я успела поставить вторую ногу. Так быстро, будто обжёгся.

Я почему-то это запомнила.

***

Мы стояли в тёмном дворе. Я босиком, с каблуками в руке. Он с моей сумкой на плече. Из открытого окна туалета доносилась фоновая музыка кафе, что-то романтичное про любовь и Париж. Хуже саундтрека придумать было нельзя.

— Так, — сказал он. — Раз уж мы здесь. Давай договоримся о правилах.

— Мы уже на «ты»? Утром ты мне выкал.

— Утром ты ещё не лезла в окно. — Он поднял один палец. — Первое. Ты всегда в зоне моей видимости. Всегда. Хочешь сбежать — скажи, куда, — я тебя отвезу.

— Очень смешно.

— Я серьёзно. — Он поднял второй палец. — Второе. Если я говорю «стоп», ты останавливаешься. Сразу. Без вопросов. Потом можешь спрашивать сколько угодно. Но сначала стоишь.

— А «пожалуйста» в комплекте идёт?

— Нет.

Я ждала третьего пальца. Правила всегда бывают по три. Это знает любой, кто хоть раз писал статью или смотрел кино. Три совета, три желания, три поросёнка.

Третьего пальца не было. Он опустил руку.

— А третье? — спросила я.

И вот тут с ним что-то произошло. Крошечное. Доля секунды, не больше. Он посмотрел не на меня, а чуть в сторону. На талию, за которую держал минуту назад. И сразу отвёл глаза.

— Третье не для тебя, — сказал он. — Третье для меня.

Хороший журналист не отстал бы, пока не узнал. Хороший журналист понял бы, что именно так выглядят самые интересные секреты. Но я стояла босиком на холодном асфальте, и у меня начинали мёрзнуть пальцы.

— Предсказуемо, — сказала я и стала обуваться, опираясь на стену. — У тебя даже правила как у закрытой двери.

Если он и понял, что это значит, то не показал.

***

Машина с Максом ждала на выезде из двора. Конечно, она ждала именно там. Девочкам я написала «простите, срочно домой». Лика ответила семью смайликами, и все семь намекали на неприличное.

В машине он не спросил, куда я собиралась. Я ждала этого вопроса всю дорогу и приготовила ответ: «На свидание». Даже придумала парня: высокий, на мотоцикле, полная противоположность охране.

Он не спросил.

На последнем светофоре перед домом я не выдержала:

— Тебе даже не интересно, куда я бежала?

— Интересно.

— И?

— И не моё дело. — Он смотрел в окно. — Моё дело, чтобы ты туда доехала. И обратно.

Помолчал и добавил:

— На свидание не берут ноутбук. И старую толстовку тоже.

Я заглянула в сумку. Из неё торчал рукав толстовки. Серой, с дыркой на локте, самой немажорской вещи на свете.

Он заметил. И не спросил. Я не знала, что из этого хуже.

У дома я вышла из машины и наклонилась к его открытому окну.

— Слушай меня, Гардиан. Это был первый раунд. И если ты думаешь, что выиграл, то ты просто не знаешь, с кем связался. Это война.

Он кивнул. Спокойно, как кивают, когда сверяют расписание.

— Хорошо. Завтра в восемь сорок.

***

У себя в комнате я села на пол и написала Зое Ивановне: «Здравствуйте, это Ева. Извините, сегодня не смогу. Можно перенести?»

Ответ пришёл через двадцать минут. Зоя Ивановна писала медленно и без запятых: «Конечно дочка я всегда дома куда мне идти только одевайся теплее у нас дует».

Я сидела и смотрела на это «у нас дует», пока буквы не расплылись.

Потом пришло сообщение от Лики: «Ну что там с нянечкой? День второй из семи».

Я вытерла глаза рукавом и написала одно слово:

«Война».

И уже засыпая, почему-то думала не про войну. А про то, как быстро он убрал руки. И про третье правило, которое «не для меня».

Глава 5. Кирилл

Она думала, что я выиграл первый раунд. Я так не думал.

В кафе я сидел с чаем за сто двадцать и смотрел на дверь туалета, и в голове у меня крутилась одна мысль: если она сейчас вылезет в окно на шпильках и сломает ногу, Варю весной никто не прооперирует. Звучит цинично. Петрович сказал бы: честно.

А потом я стоял под окном с её сумкой, тяжёлой, с ноутбуком, и смотрел, как она сидит на подоконнике: одна нога там, другая здесь. И вдруг увидел не дочку Белова. Девчонку, которая куда-то очень хотела попасть. Так хотела, что полезла в окно туалета в розовом кафе. Я так лез через забор стадиона, когда мне было десять, — на бесплатную тренировку.

И когда я снял её с подоконника — она весила меньше мешка с песком у нас в зале, пахла ванилью и на секунду вцепилась мне в плечи, чтобы не упасть, — я убрал руки так быстро, как убирают руку с горячей плиты. Не потому, что обжёгся. Потому что понял, что могу обжечься.

Она это заметила. Я видел, что заметила. Она всё замечает, просто делает вид.

Пока Макс разворачивался у ворот, я видел, как у неё на втором этаже загорелся свет и на подоконник села тень. Села и обняла колени. Я решил, что она строит план. Война же.

Я написал Геннадию Петровичу «чисто». Про окно в туалете не написал. Это был мой первый секрет от начальства. И первый — ради неё.

***

На второй день я стал нянечкой.

Не официально. Официально я числился в службе безопасности «Белстроя», и каждые два часа писал Геннадию Петровичу слово «чисто». Он ни разу не ответил. Каждый раз под сообщением появлялись две синие галочки, и я представлял, как он читает и разочарованно хмыкает: ещё жив.

А неофициально я был нянечкой. Соня представляла меня именно так. Каждому. Даже тем, кто не спрашивал.

— Познакомьтесь, это моя нянечка, — говорила она старосте курса, девочке в гардеробе, охраннику на входе. — Он следит, чтобы я вовремя кушала и не разговаривала с незнакомыми дядями.

Охранник на входе, дед лет семидесяти, посмотрел на меня с таким сочувствием, будто я добровольно ушёл в армию.

Я не спорил. Нянечка — так нянечка. У нас в секции одного парня два года звали Пельменем, и ничего, до мастера спорта дошёл. К тому же я заметил простую вещь: чем спокойнее я реагировал, тем быстрее ей надоедала шутка. Соне нужен был ответ. Без ответа шутка висела в воздухе, как промахнувшийся боковой.

К обеду она перестала представлять меня людям. Зато начала обращаться ко мне вслух:

— Нянечка, подержи сумку. Нянечка, принеси кофе. Нянечка, отвернись, я крашу губы.

Сумку я держал. За кофе не ходил. Отворачиваться тоже не стал — правило первое.

***

На паре по журналистской этике я сидел на последнем ряду, как вчера. Вчера я почти ничего не слышал, потому что смотрел на двери и окна. Сегодня двери и окна я уже знал, и невольно стал слушать.

Оказалось интересно. Преподавательница, маленькая женщина с огромными серьгами, рассказывала про журналиста, который двадцать лет назад написал правду про завод, и завод закрыли, а полгорода осталось без работы. И спрашивала, прав ли он был.

Спорили все. Кроме Сони. Соня сидела на третьем ряду и что-то быстро записывала, и по тому, как напряглась её спина, я понял, что ей тоже интересно. Только она не хотела, чтобы это заметили.

А потом преподавательница посмотрела на последний ряд.

— Молодой человек. Вы у нас новенький? Как думаете, что такое журналистская этика? В двух словах.

Вся аудитория обернулась. Вся, кроме Сони.

Я мог сказать, что я не студент. Мог сказать «не знаю». Но из меня вылетело первое, что пришло в голову. Так бывает в спарринге: рука выходит раньше, чем ты успеваешь подумать.

— Не снимать людей, когда они спят.

Аудитория секунду молчала. Потом кто-то хрюкнул, кто-то захлопал. Все видели тот ролик. Все поняли.

Преподавательница приподняла брови, проследила взгляды студентов до третьего ряда и сказала:

— Что ж. Для двух слов — неплохо. Засчитаю вам активность, если скажете фамилию.

Я сказал, что учусь на другом факультете. Она сказала, что это очень жаль.

А Соня так и не обернулась. Я видел только её затылок и кончики ушей. Кончики ушей были красные.

И мне стало паршиво. Я же вчера решил не бить туда, где у неё болит. А сегодня ударил при ста людях. В спарринге за такое просят прощения, касаясь перчаткой. Перчаток у меня с собой не было.

После пары я сказал:

— Я не хотел. Она спросила, я ответил.

— У тебя получилось смешно, — сказала Соня, не глядя на меня. Голос был ровный. — Радуйся. Теперь ты тоже звезда.

И на весь остаток дня перестала называть меня нянечкой. Я не понял, хорошо это или плохо.

***

На третий день был торговый центр.

У меня долго была теория, что торговый центр — это место, куда ты заходишь за носками и выходишь с носками. Соня разрушила эту теорию за четыре часа.

За четыре часа мы побывали в одиннадцати магазинах. В девяти из них она ничего не купила. В двух купила столько, что у меня в каждой руке было по четыре пакета. Я знал цену каждого, потому что чеки торчали сверху. В самом лёгком пакете лежал шарф. Этот шарф стоил две мои стипендии.

Я старался об этом не думать. Не получалось.

В одиннадцатом магазине она набрала охапку платьев и скрылась в примерочной. Я встал напротив шторки. Из-за шторки высунулась голова.

— Ты ещё тут?

— Правило первое.

— На примерочную твоё правило не распространяется, извращенец.

Девочка-консультант рядом посмотрела на меня с тревогой. Я подумал и отступил на три шага, к вешалке с невозможно дорогими ремнями.

— Ладно, — сказал я. — Поправка к правилу первому. В примерочной ты в зоне слышимости. Поэтому говори.

— Что говори?

— Что угодно. Молчишь дольше минуты — я захожу.

Шторка резко задёрнулась. Девочка-консультант на всякий случай отошла к кассе.

Восемнадцать минут подряд из примерочной неслось непрерывное бурчание. Сначала Соня перечисляла, что она думает обо мне. Перечисляла долго и с подробностями. Потом тема кончилась, и она перешла на платья. Потом на какую-то певицу, которая носит такое же платье, и это преступление. Потом про то, что в детстве у неё было такое же синее платье в горошек, его купила мама, и Соня носила его, пока оно не стало трещать под мышками…

И тут она замолчала. На полуслове. Думаю, поняла, что сказала больше, чем хотела.

Я посмотрел на часы. Пятьдесят секунд. Пятьдесят пять.

— Синее бери, — сказал я.

Из-за шторки была тишина. Потом:

— Ты же его даже не видел.

— Ты про него дольше всех говорила.

Синее она не взяла. Из принципа, я думаю. Но на выходе оглянулась на вешалку дважды.

***

На эскалаторе вниз она вдруг обернулась ко мне. У неё было то лицо, с которым Варя в детстве нажимала все кнопки в лифте.

— Слушай, а твоё правило номер два работает в обратную сторону?

Я не успел ответить.

— Стоп! — сказала она в тот момент, когда наша ступенька доехала до низа.

И я встал.

Не потому, что хотел ей подыграть. Просто честность не может быть в одну сторону. Если я требую от неё останавливаться по слову «стоп», то и сам должен. Иначе это не правило, а дрессировка.

И вот я стоял на самом выходе с эскалатора с восемью пакетами. Сзади на меня наехала женщина с ребёнком на руках, за ней подростки, за ними пожилой мужчина с лыжами в чехле. Откуда в октябре лыжи, я так и не понял. Все они спрессовались в пробку и громко возмущались.

Соня смотрела на меня, открыв рот.

— Ты что делаешь?! Иди!

— Не могу. Ты сказала «стоп».

— Я пошутила!

— Правило не различает шутки.

— Парень! — сказал мужчина с лыжами.

— Извините, — сказал я ему через плечо. — Это работа.

Соня покраснела полностью, от шеи до косичек. Вокруг начали оборачиваться. Кто-то уже доставал телефон, и я подумал, что в этот раз звездой станет она. По справедливости.

— Ладно! — шепнула она. — Иди!

Я стоял.

— Пожалуйста! — почти крикнула она.

Я сделал шаг вперёд. Пробка за мной рассыпалась по блестящему полу, мужчина с лыжами прошёл мимо, бормоча про нынешнюю молодёжь.

— Видишь, — сказал я. — Работает в обратную сторону. Но только с «пожалуйста».

Она не разговаривала со мной до самой парковки. Но у машины, когда я складывал пакеты в багажник, я услышал странный звук. Обернулся. Соня стояла, отвернувшись к стене, и плечи у неё тряслись.

На секунду я испугался, что она плачет.

Она смеялась. Беззвучно, в ладони, так, чтобы я не видел.

Я сделал вид, что не видел.

***

На четвёртый день я отомстил.

Не специально. Просто у меня есть своё расписание, и в таблице Геннадия Петровича оно никак не учитывалось. Три раза в неделю в шесть утра у меня тренировка. Пропускать нельзя: через полтора месяца первенство области.

А если правило первое — всегда в зоне видимости, то…

В пять тридцать утра я стоял у двери её комнаты и стучал. Долго. Потом дверь приоткрылась сантиметров на десять, и в щели показался один глаз и спутанная прядь волос.

— Ты сумасшедший, — сказал глаз.

— У меня тренировка. Оставить тебя я не могу. Значит, едешь со мной.

— Сейчас ночь.

— Сейчас пять тридцать.

— Это и есть ночь! У нормальных людей это ночь!

Дверь захлопнулась. Я посмотрел на часы и постучал снова. В конце коридора открылась другая дверь, и оттуда выглянул сам Белов в халате. Он секунду смотрел на меня. Потом на дверь дочери. Потом снова на меня.

И вдруг усмехнулся — впервые за всё время, что я его знал. И тихо закрыл свою дверь.

Через двадцать минут Соня сидела в машине. В пижамных штанах с медвежатами, кашемировом пальто и солнечных очках. В шесть утра в октябре. Солнца не было и не предвиделось. Очки, насколько я понял, были нужны, чтобы никто не увидел её без стрелок.

Всю дорогу она спала, привалившись к окну. Или делала вид. С ней никогда не поймёшь.

***

Наш спортзал в шесть утра пахнет так, как пахнут все спортзалы в мире: резиной, хлоркой и чужим упорством. Лампы моргают. В углу висит мешок, заклеенный изолентой в трёх местах, ему лет столько же, сколько мне.

Соню я посадил на лавку у стены. Она не сняла ни пальто, ни очки и сидела так, будто попала в ад и пишет на него рецензию.

Петрович вышел из тренерской со свистком на шее, остановился и долго смотрел на лавку.

— Громов. Это кто?

— Работа, Николай Петрович.

— Работа, — повторил Петрович. У него есть особенность: он повторяет твои слова, и ты сразу слышишь, как глупо они звучат. — Работа будет сидеть тихо?

— Будет, — сказала Соня из-за очков. — Работа мечтает о смерти.

Петрович хмыкнул, что в его исполнении практически означало хохот, и дунул в свисток.

Я тренировался полтора часа. Скакалка, бой с тенью, лапы, мешок. И всё время чувствовал спиной лавку у стены. Это было непривычно: на мои тренировки никто никогда не приходил. Мама работала в две смены. Отец был за сигаретами.

bannerbanner