
Полная версия:
Абсолют. Черный ключ
— Что именно блокирует? Магия? Кто-то? Она сама?
— Не знаю, — он провёл рукой по повязке. — Я смотрю на неё — и там пустота. Не та пустота, где нет жизни. Другая. Как стена. Как занавес. Кто-то не хочет, чтобы я видел.
— Малахор, — сказал. Это было первое, что пришло в голову.
— Мёртв, — напомнил Миар. — И братья его мёртвы. Я проверил — их нет. Ни в этом мире, ни в том.
— Тогда кто?
— Не знаю, — повторил он. — Но блок есть. Он не злой. Не агрессивный. Просто — защита. Как будто её кто-то укрыл. От нас. От меня.
Мы стояли в коридоре. Тишина давила.
— Ты говорил Эларану?
— Нет. Ты первый.
— А Эларан? Он что-то видит?
— Он видит тело. Пульс, давление, мозговую активность. Сказал, что всё идёт по плану. Но он не видит того, что вижу я. Я не знаю, как ему объяснить.
Подошёл к нему. Положил руку на плечо.
— Мы разберёмся. Вместе. Ты не один.
— Я знаю, — он посмотрел на меня. — Но боюсь, что когда она проснётся… она будет не той, кого мы ждали.
— Это ты видел?
— Нет. — Он покачал головой. — Это я боюсь.
Постояли ещё минуту. Потом сказал:
— Иди спать. Завтра поговорим с Элараном. И с остальными.
— Не надо с остальными, — возразил Миар. — Пока не надо. Только ты и он. И Марта.
— Почему Марта?
— Она ведьма. Она чувствует то, что не видят другие. Может, почувствует блок.
Кивнул.
— Хорошо. Завтра.
Он ушёл. Бесшумно, как всегда. Остался в коридоре. Смотрел на закрытую дверь его комнаты и думал. О том, что Малахор мёртв, но что-то осталось. О том, что блок не злой — но чужой. О том, что она скоро откроет глаза — но мы не знаем, кто на самом деле откроет их.
Вернулся в спальню. Не раздеваясь, лёг на кровать, уставился в потолок.
Завтра. Завтра будет разговор.
Утро настало быстрее. Точнее, я не спал вообще.
После разговора с Миаром ушёл в тренажёрный зал. Отжимался, пока пол не стал скользким от пота. Бил грушу — раз за разом, пока она не начала срываться с креплений. Делал всё, чтобы тело устало. Но оно не уставало. Магия вернулась. Вместе с ней — странная, пугающая выносливость. Сердце билось ровно, мышцы не отказывали, дыхание оставалось спокойным, даже когда выжимал из себя невозможное.
Остановился, только когда понял, что могу продолжать вечность. И никуда это не приведёт.
Поднялся наверх. Принял душ — ледяной, чтобы отключить голову. Не помогло. Оделся. Прошёл в комнату медитаций.
Миар и Эларан уже были там. Сидели на подушках, напротив друг друга. Миар — с закрытыми глазами, Эларан — с открытыми, но смотрел он не на сына, а сквозь него, в ту пустоту, о которой говорили вчера.
Снял обувь, сел на подушку рядом. Никто не спросил, зачем пришёл. Здесь слова были не нужны.
Через несколько минут дверь открылась. Марта вошла бесшумно — в чёрном брючном костюме, без макияжа, но с идеальной осанкой. Села на свободную подушку. Посмотрела на Миара.
— Рассказывай, — сказала она.
Миар открыл глаза. Повторил всё, что говорил мне ночью. Про блок. Про стену. Про занавес, который не пускает его взгляд. Спокойно, без лишних эмоций, как доклад на совещании. Только голос чуть дрожал в конце — когда сказал: «Я не знаю, что это».
Эларан слушал, не перебивая. Потом спросил:
— Ты пробовал снять повязку?
Миар помедлил.
— Нет, — сказал он. — Не там. Не при ней. Если блок увидит мой глаз…
— Что? — спросил.
— Не знаю, — он покачал головой. — Может, ничего. Может, всё.
— Не надо рисковать, — сказал Эларан. — Не сейчас.
— Я и не собирался, — ответил Миар.
Марта тёрла виски. Пальцами, круговыми движениями — видел, как она это делает, когда пытается понять то, что не поддаётся логике.
— Я не вижу магии, — сказала она. — Совсем. В ней — нет. Вокруг — есть. В больнице, в палате, в аппаратах — есть. Но в ней — пустота. Как выключили свет.
— Блок, — повторил Миар.
— Блок, — согласилась Марта. — Но что это — даже я не знаю. Не могу понять.
Она убрала руки от висков, посмотрела на меня.
— Это не магия Малахора. Не его почерк. Не его тварей. Кто-то другой. Или что-то другое.
— Мы убили всех, — сказал. — Малахор мёртв. Его братья мёртвы. Легионы рассыпались в прах.
— Значит, не они, — ответила Марта. — Кто-то, кто был с ней. Или в ней. Или до неё.
Тишина.
— Первородные, — сказал Эларан. — Её родители. Они могли что-то оставить. Защиту. Печать. Что-то, что сработает, когда она будет на грани.
— Нет, — сказал Миар. Голос его был ровным. Спокойным. И от этого спокойствия стало холоднее, чем от любого отрицания. — Мириэль не ставила больше печатей. Кроме тех, что сломались ещё тогда.
Посмотрел на него. Миар сидел с закрытым глазом. Он не врал. Миар вообще не врал.
— Ты уверен? — спросил Эларан.
— Да, — ответил Миар. — Я видел её. Мириэль. Она приходила. Во сне. Сказала, что больше ничего не оставила. Что всё, что могли — они уже сделали. Дальше — только мы.
— Ты не говорил, — заметила Марта. В её голосе не было упрёка — только констатация.
— Не спрашивали, — ответил Миар.
Он был прав. Мы не спрашивали. Мы привыкли, что Миар говорит, когда нужно. А когда молчит — значит, не время.
— Миар, — Марта откинулась на подушку. — Если ты не видишь, то я не знаю, что сказать. И какие варианты ещё могут быть.
Тишина. Где-то в доме заиграла музыка — Адриан, наверное, снова взялся за гитару. Глухо, через стены, но мелодия пробивалась. Грустная, тягучая, не похожая на него. Или похожая — на того Адриана, которого никто не видел.
— Варианты есть всегда, — сказал Эларан. — Даже когда кажется, что их нет.
Он произнёс это так спокойно, как будто речь шла о погоде или о том, что завтра снова идти на стройку. Но знал — за этим спокойствием стояли годы, столетия, когда он учился не паниковать. Даже когда мир рушился. Даже когда пациент умирал на столе. Даже когда сам не знал, сможет ли спасти.
— Например?
— Например, та акклиматизация, — он посмотрел на меня. — Как у нас всех было. Мы привыкали к этому миру. К его воздуху, к его магии, к его правилам. Тело перестраивалось. Медленно. Болезненно. Но перестраивалось.
Он сделал паузу, подбирая слова. Или собираясь с мыслями.
— Только она попала в аварию. Её тело получило травмы, которые в нашем мире залечила бы магия. Здесь — пришлось лечить хирургам. И лекарствам. И времени.
Он кивнул в сторону больницы, туда, где она лежала.
— Восстановление идёт медленнее. Её организм тратит ресурсы не только на адаптацию, но и на заживление. Кости, ткани, внутренние органы… это не мгновенно. Даже с лучшими врачами и моей поддержкой.
— И блок? — спросила Марта. — Тоже от этого?
— Возможно, — Эларан развёл руками. — Или нет. Я не могу заглянуть в её разум. Я вижу только тело. А тело выздоравливает. Медленно, но верно. Всё остальное — догадки.
— Не нравятся мне твои догадки, — сказала Марта.
— Мне тоже, — ответил Эларан. — Но других нет.
— А если это не акклиматизация? — спросил Миар. Голос его был тихим, почти шёпотом.
— Тогда будем искать дальше, — сказал Эларан. — Варианты есть всегда. Даже когда кажется, что их нет.
Он повторил свою фразу, и в этот раз она прозвучала не как утешение, а как приказ. Себе. Нам. Миру.
Кивнул.
— Хорошо. Ищем.
Мы вышли из комнаты медитаций. Марта — в ресторан, Эларан — в больницу, Миар — в свой кабинет, работать с отчётами. Остался в коридоре. Смотрел на море за окном, на волны, которые бились о скалы. Триста лет ждал. Потом — ещё несколько месяцев. Теперь — месяц. И неизвестность.
«Варианты есть всегда», — сказал Эларан.
Хотел верить.
Наш бизнес рос. Не только в Ноктэрре — за его пределами тоже. Люди узнавали имя Valorian Motors. Шептались по барам, обсуждали за ужинами, спрашивали в элитных клубах: «Кто этот Валориан? Откуда? Как ему удаётся?»
Им никто не отвечал. Но они приезжали.
Частные джеты садились в аэропорту Ноктэрры в любое время суток. Утром, в полночь, под дождём, в туман — неважно. Важно было успеть. Заключить контракт. Войти в список. Получить доступ к тому, что продавалось только здесь — и только по знакомству.
Диар не поднимал головы от бумаг и своего ноутбука. Он сидел в кабинете за стеклянной стеной, откуда был виден весь выставочный зал. Машины на чёрных подиумах, мягкий свет, тишина — и он, как дирижёр оркестра, который не взмахивает палочкой, но без него никто не сыграет ни ноты.
Очередь из клиентов была расписана на год вперёд. И не заканчивалась. Кто-то предлагал суммы с девятью нулями и больше — лишь бы попасть к Диару в ближайшие дни. Лишь бы он лично осмотрел их будущую машину. Лишь бы сказал: «Да, эта — ваша».
— Мы не продаём время, — ответил он одному особо настойчивому нефтяному магнату из-за океана. — Мы продаём машины. Хотите машину — ждите. Хотите время — купите часы.
Магнат купил часы. И остался ждать.
Киан собирал мотоциклы сам. По запросу. Клиент приходил в просторный зал на верхнем этаже, где пахло кожей, бензином и чем-то ещё — тем, что Киан называл «свободой». Клиент нервничал, теребил запонки, смотрел по сторонам. Киан слушал. Не слова — голос. Не просьбы — желания.
— Ты хочешь скорость, — говорил он. — Не просто быструю поездку, а чтобы земля уходила из-под колёс. Так?
Клиент кивал, не понимая, как он догадался.
— У меня есть такой. Чёрный матовый, карбоновая рама, двигатель — двести лошадей. Но он не прощает ошибок. Ты готов?
Клиент был готов. Всегда был готов. Почти всегда.
Диар помогал Киану иногда — когда речь заходила о редких деталях или нестандартных решениях. Подсказывал по тормозам, по подвеске, по тому, какую сварку лучше использовать на алюминиевой раме. Но чаще Киан справлялся сам.
— Он понимает клиента, — сказал как-то Диар, глядя, как брат разговаривает с очередным заказчиком. — Едва тот переступает порог и открывает рот — Киан уже знает, что тот хочет. Иногда — лучше, чем сам клиент.
— Дар, — ответил я.
— Харизма, — поправил Диар.
— И то, и другое.
А Миар с Локейрином читали людей.
Не в прямом смысле — Миар не снимал повязку в присутствии посторонних. Но ему хватало и одного глаза. И того, что скрывалось под повязкой.
Они сидели в переговорной — Локейрин напротив партнёра, Миар чуть в стороне, с блокнотом на коленях. Локейрин говорил, улыбался, задавал вопросы. А Миар слушал. И смотрел.
Потом, когда партнёр уходил, он открывал блокнот и писал. Цифры, выводы, оценки рисков. Локейрин сверял, кивал, иногда спорил, чаще соглашался.
— Он слишком часто смотрит на часы, — сказал Миар про одного инвестора. — Не ждёт, что переговоры затянутся. У него билет на самолёт через два часа. Он хочет подписать сейчас, не вчитываясь.
— Ловушка? — спросил Локейрин.
— Нет, — Миар покачал головой. — Просто занятой человек. Но пункт десять, раздел три — он пропустил. Там штрафные санкции, которые не обсуждались. Попросите юристов подчеркнуть.
Локейрин сделал пометку. Через час пункт был переписан. Инвестор подписал контракт с улыбкой — и улетел довольный.
Однажды вечером зашёл в кабинет к Диару. Он сидел откинувшись на спинку кресла. Ноутбук светился, бумаги лежали стопками, ручка замерла в пальцах.
— Устал? — спросил я.
— Нет, — он открыл глаза. — Думаю.
— О чём?
— О ней, — он кивнул в сторону окна, за которым был Ноктэрра, а за ним — больница. — Она бы спросила: «Зачем вам столько машин? Вы их есть будете?»
— Спросила бы, — согласился я.
— А я бы ответил: «Нет, мам. Мы их продаём. Чтобы ты могла не думать о деньгах».
— Она всё равно бы думала.
— Знаю, — он усмехнулся. — Но хотя бы попытался.
Сел напротив.
— Ты молодец, сын.
— Я знаю, — он убрал ручку, закрыл ноутбук. — Пойду, пройдусь. Посмотрю, что в цеху.
— Иди.
Он вышел. Я остался сидеть, смотреть на его стол, на бумаги, на портрет на стене — её портрет. С чёрной лилией в руках.
Диар повесил его в первый же день. Сказал: «Чтобы помнили, для кого работаем».
Этот портрет появился не случайно. Варидан нашёл художника — старого аэлара, который помнил Аурэль-Лар. Помнил Ираэля и Мириэль. Он жил в Ноктэрре уже двести лет, рисовал портреты для элиты, но в душе оставался тем, кто видел Первородных.
Мы привели его в больницу. Художник смотрел долго. Молчал. Потом сказал:
— Боги… я будто смотрю на Мириэль. Такая же улыбка. Нос Ираэля.
Никто не перебивал. Ждали.
— Я нарисую её, — сказал художник. — За два дня. Но я не буду спешить. Каждая линия должна быть правильной.
Он сдержал слово. Через два дня портрет уже висел на стене. Ада смотрела с холста спокойно, чуть улыбаясь, как улыбалась Мириэль, когда смотрела на Ворхейма, Локтейю и Локверона.
Художник, сдавая работу, сказал:
— Я не рисовал Мириэль. Она ушла слишком рано. Но я видел её. Много раз. Когда она проходила мимо, воздух становился светлее. Она была счастлива. Ираэль рядом. Я помню это. А Адаэлла… она похожа. Сильнее, чем просто кровь. Она — продолжение.
— Спасибо, — сказал.
Художник ушёл. А портрет остался.
Мы помнили. Бизнес рос. Контракты множились. Очередь из клиентов не заканчивалась. А она всё спала. Но знали — скоро. Очень скоро.
В ресторане было жарко. Особенно на кухне. Даже система вентиляции, которую Мортифер ставил лично (потому что никому не доверял), не справлялась, когда включались все плиты, духовки и грили. Воздух дрожал, металл блестел, а над кастрюлями поднимался пар, густой и ароматный, как музыка.
Повар был аэларом. Варидан пригласил его — тихого, сосредоточенного мужчину с пепельными волосами и руками, которые помнили ещё Аурэль-Лар. Он не говорил лишнего, не спорил, не доказывал. Он просто готовил. И Марта работала с ним как равная. Вместе разрабатывала меню, вместе пробовала, вместе ругалась, когда что-то шло не так.
Они могли до утра закрыться на кухне. Готовить. Дегустировать. Переделывать. Если что-то было не так — тарелки, кастрюли, сотейники летели в гарбич. Без жалости, без сожалений. Потому что вкус — это не терпение. Вкус — это правда.
— Ещё раз, — говорила Марта, облизывая ложку. — Соус кисловат.
— Добавлю мёда, — отвечал повар.
— Добавь. И соли чуть. И базилика — последним.
Он кивал. Начинал заново.
И однажды пришёл он.
Ресторанный критик. Марта узнала его сразу — по походке, по манере оглядывать зал, по тому, как он поправлял очки перед тем, как взять меню. Она знала всех критиков в городе, их фотографии, их вкусы, их слабые места. Он думал, что его не раскроют. Думал, что сможет прийти анонимно, как простой гость, и написать разгромную рецензию, потому что его не пригласили на закрытый ужин.
Марта усмехнулась. Поправила фартук. Зашла на кухню.
— Этого я беру на себя, — сказала она повару. — Отдыхай.
Он не спорил. Отошёл к плите, где томился бульон.
Марта приготовила ему лично. Всё — по правилам. Закуска, горячее, десерт. Подала сама, с улыбкой, которая ничего не обещала. Он ел медленно. Пробовал. Жевал. Что-то писал в маленький блокнот, который достал из кармана пиджака. Морщил лоб. Пил вино. Снова ел.
Я сидел за соседним столиком с Локейрином, наблюдал. Марта стояла у барной стойки, сложив руки на груди, и смотрела на критика так, будто могла испепелить его взглядом.
— Он что, резину жрёт? — сказала она, не скрывая голоса. — Жуёт как корова.
Засмеялся. Локейрин усмехнулся в бокал. Адриан, который сидел за угловым столиком с какой-то блондинкой, обернулся и приложил палец к губам — мол, тише, ты испортишь мне вечер. Марта послала его на три буквы. Взглядом.
Критик доел. Вытер губы салфеткой. Поднял голову. Подошёл к Марте.
— Мадам, — сказал он. — Соус к основному блюду не доведён до баланса. Слишком кислый. Перебивает вкус мяса. Я бы рекомендовал уменьшить долю цитрусовых и добавить сладости. Например, печёный перец.
Марта побелела. Не побледнела — побелела. Как мел. Как та купель в Элизиуме. Как полотно, на котором ещё не начали писать.
— У тебя член не доведён до баланса, идиот! — закричала она. — Пошёл отсюда вон!
У кого-то выпала вилка. Кто-то разбил стакан — звон стекла прокатился по залу, как выстрел. Официантка замерла с подносом в руках, не зная, бежать или прятаться. Адриан сполз под стол — то ли от смеха, то ли чтобы его не задело.
Критик открыл рот. Закрыл. Покраснел. Потом — выбежал.
Дверь за ним хлопнула.
Тишина.
Марта выдохнула. Поправила фартук. Повернулась к залу.
— Всем спасибо, — сказала она. — Ужин за счёт заведения.
Никто не возражал.
— Марта, — позвал её, когда она прошла мимо.
Она остановилась.
— Да?
— Ты могла бы просто сказать, что он не прав.
— Могла бы, — она усмехнулась. — Но он обидел мой соус. Я его две недели вылизывала.
— И как? — спросил Локейрин.
— Что — как?
— Соус.
— Нормальный соус, — она пожала плечами. — Ему просто не угодишь. У него рецепторов нет. И члена тоже, судя по всему.
Локейрин покачал головой, но улыбнулся.
Вышел на улицу. Звёзды горели, ночь была тёплой. Из ресторана доносилась музыка — джаз, кажется. И смех. Уже не Марты — гостей, которым разнесли бесплатный ужин.
— Она у тебя с характером, — сказал Варидан, выходя следом.
— Она у меня Генерал, — ответил я.
— Это одно и то же.
Постояли молча. Потом пошли к машинам.
А утром Марта снова была на кухне. У плиты. С поваром-аэларом. Они переделывали соус. Уже пятый раз за неделю.
Никто больше не рисковал критиковать. Но если бы рискнул — Марта знала, что сказать. И не только сказать.
Это случилось вечером, после совещания по бюджету «Истока».
Все разошлись. Кто-то в клуб, кто-то в спортзал, кто-то — как Марта — на кухню, переваривать итоги. Локейрин и Тейрн остались в кабинете. Не потому, что были нужны — потому что привыкли. Тишина. Виски в бокале. Город за окном.
— Ты видел, что Варидан прислал? — спросил Локейрин, не поднимая головы от телефона.
— Нет, — ответил Тейрн.
Он сидел в кресле у стены, сложив руки на груди, смотрел в одну точку. Или не смотрел. Тейрн вообще редко смотрел куда-то конкретно.
— Смайлик, — сказал Локейрин с таким видом, будто обнаружил новый вид заклинания.
— Какой?
— Дьяволёнок. Красный, с рожками. Улыбается.
— Зачем?
— Не знаю. Думаю, он просто смеётся над нами. Потому что мы здесь, а он — в клубе, с Адрианом.
— Отправь ему что-нибудь, — посоветовал Тейрн.
Локейрин задумался. Это было видно — по тому, как его пальцы зависли над экраном. Архитектор, который просчитывал шахматные партии на тридцать ходов вперёд, сейчас решал: что лучше — нейтральный смайл или агрессивный?
— Что именно? — спросил он.
— Не знаю, — Тейрн повернул голову. Его ледяные глаза скользнули по экрану, но ничего не выразили. — Ты же умный.
— Это не вопрос ума. Это вопрос этикета.
— В переписке с Вариданом?
— Да.
— Отправь ему дьяволёнка, — Тейрн отвернулся к окну. — Он поймёт.
Локейрин отправил эмодзи дьяволёнка .
Через минуту пришёл ответ. От Варидана. Три дьяволёнка подряд. И вопрос: «Ты завис?»
— Я не завис, — сказал Локейрин вслух. — Я анализировал.
— И что наанализировал? — спросил Тейрн.
— Что этот мир сошёл с ума.
Он отложил телефон, взял бокал с виски, отпил. Поставил. Посмотрел на Тейрна.
— А ты не пользуешься?
— Чем?
— Эмодзи.
— Нет.
— Почему?
— Мне не нужно. Я могу выразить эмоции без картинок.
Локейрин усмехнулся. Взял телефон. Открыл чат с Тейрном — тот был пуст, если не считать сообщения с подтверждением встречи от позапрошлого месяца.— Смотри, — сказал Локейрин. — Я сейчас научу тебя.
— Не надо.
— Легко. Нажимаешь сюда…
— Я сказал — не надо.
— Смотри, вот этот — смех. Этот — грусть. А этот — злость.
Тейрн молчал. Потом протянул руку, взял телефон, посмотрел на экран. Нажал несколько раз. Вернул.
Локейрин взял телефон. Открыл чат. На экране горело: ️.
— Что это? — спросил он.
— Меч, — ответил Тейрн. — Означает, что ты достал меня со своими смайликами.
— Я тебя достал?
— Уже да.
Локейрин посмотрел на него. Тейрн не улыбался. Тейрн вообще никогда не улыбался. Но в его глазах, казалось, мелькнуло что-то похожее на теплоту.
— Ладно, — сказал Локейрин. — Больше не буду.
— Будешь, — ответил Тейрн.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что тебе нравится меня бесить.
— Тебя нельзя бесить. Ты как скала.
— Скалы тоже трескаются.
Они замолчали. Виски в бокале закончился. За окном горел Ноктэрра.
— Завтра отправлю ему кота, — сказал Локейрин.
— Кому?
— Варидану.
— Кота?
— Да. Есть такой смайлик. Кот улыбается.
— Ты больной, — сказал Тейрн.
— Это я архитектор, — ответил Локейрин.
Он поднялся, взял бокал, пошёл к бару — налить ещё. У двери обернулся.
— Ты так и не отправишь мне ничего, кроме меча?
Тейрн подумал. Достал свой телефон — тот самый, чёрный, без единой царапины, который он носил во внутреннем кармане пиджака. Открыл чат с Локейрином. Написал: «Спокойной ночи». И добавил: эмодзи снежинки ️.
— Что это? — спросил Локейрин, глядя в свой экран.
— Снежинка, — ответил Тейрн. — Означает, что я желаю тебе спокойных снов.
— Снежинка? Правда?
— Ледяная. Как я.
— Ты — снежинка?
— Не беси меня, Локейрин.
— Не буду, — пообещал он.
И отправил Тейрну бокал с виски.
— Это что? — спросил Тейрн.
— Виски. Без тебя скучно.
Тейрн посмотрел на экран. Потом поднял взгляд на Локейрина.
— Хорошо, — сказал он. — Завтра выпьем.
— Завтра, — согласился Локейрин.
Они так и стояли — один у бара с бокалом, другой в кресле с телефоном в руке. Два Генерала. Два древних, опасных существа. Которые обсуждали смайлики, как подростки.
Я заглянул в кабинет через полчаса. Никого не было. Горел только ночник. И забытый телефон Локейрина лежал на столе.
Экран светился.
На нём — переписка с Тейрном.
Последнее сообщение от Локейрина: эмодзи бокала с виски .Последнее сообщение от Тейрна: ️эмодзи снежинка.
И больше ни слова.
Покачал головой. Выключил свет. Закрыл дверь.
Где-то в коридоре послышались шаги — наверное, Адриан вернулся из клуба. Или Киан — с мотоцикла.
А эти двое… они справятся.
Без меня. Без смайликов. Даже без слов.
Снова был у неё. Там, где она и тишина. Там, где можно просто молчать и быть счастливым, потому что она жива. И этого достаточно.
В палате горел мягкий, ровный свет — не тот, режущий, операционный, а вечерний, приглушённый. За окном темнело. Аппараты пищали ровно, мерно, как второе сердце. Медсестра, та, поправила капельницу, кивнула мне и вышла.
Сел на стул у кровати. Как всегда. Как каждый день, когда мог вырваться.
Она лежала всё так же — белая сорочка, белая простыня, белый свет. Только чёрные лилии на тумбочке нарушали стерильность. Живые. Настоящие. Как она. Взял её руку — осторожно, как будто боялся разбудить. Как будто она могла проснуться.
Как обычно, массировал ей ноги, пальцы рук, кисти. Делал это не спеша, привычно, как ритуал. Эларан сказал: «Мышцы не должны атрофироваться». Но делал это не только поэтому. Делал это, чтобы чувствовать её. Чтобы помнить, какая она — тёплая, живая, нежная.
Взял её руку в свою. Она была как листок лилии. Нежной. Хрупкой. Белой. Мои пальцы гладили её пальцы — медленно, круговыми движениями, как учила Марта. «Это усиливает кровообращение, — сказала она. — И ей приятно. Даже если она не показывает».
Водил пальцем по её ладони, по внутренней стороне запястья, по костяшкам. Знал, что от этого у неё всегда были мурашки. Всегда, когда касался её так. Может быть, они и сейчас есть. Там, где она сейчас. В темноте. В тишине. В том месте, куда мы не можем заглянуть.
Положил её руку на одеяло. И замер.
Мизинец шевельнулся. Не дёрнулся, не вздрогнул — шевельнулся. Плавно. Осознанно. Как будто она хотела что-то сказать, но ещё не набралась сил.
Потёр глаза. Эларан и медсестра говорили об этом много раз. «У неё есть рефлексы, — сказал он. — Редкие. Бессистемные. Мы не можем предсказать, когда и что произойдёт». Они видели это на приборах. По показателям. По сухой статистике, по пикам мозговой активности, по электрическим импульсам, которые бежали по нервным окончаниям.
Но лично не видел ни разу.
Смотрел на её руку. На бледные, тонкие пальцы. Ком встал в горле. Тяжёлый, горький, почти физический. Не верил своим глазам — но они не врали. Её тонкие, длинные пальцы едва подрагивали. Едва. Но это уже было движение.
— Ада, — прошептал я. Голос сел, превратился в хрип, в шорох, в молитву. — Ада, ты слышишь?

