Агентство "Альма Трейд"

— Да, как я ранее говорил: в Аду проблема перенаселения. Мы должны сделать хоть что-то, чтобы уменьшить поток.

— Ты поэтому не забрал мою душу? Соединил наши души специально? — Мишель попыталась состроить хитрое лицо. Но судя по довольной улыбке Айдана, у неё не получилось.

— Вижу, время в компании демонов не прошло даром. Или это сытная еда так влияет на твою дерзость?

Мишель вспыхнула и поспешила отвернуться. Дерзость тоже была грехом. Отцу она и слова поперёк не могла сказать. Мишель привыкла к давящей тишине, привыкла молчать, а потом долго прокашливаться, вспоминая свой собственный голос.

Несс шутила не зря. В Аду девушка действительно успела произнести больше слов, чем за всю жизнь. Она не боялась спрашивать, стала отстаивать свои границы (хоть и получалось плохо). Интересно, это было потому, что Мишель общалась не с отцом или потому, что демоны позволяли ей так говорить с ними? Она была более чем уверена, что какой-нибудь Кроу при возможности уже задушил бы её.

Цирк Барнума стоял на окраине Ричмонда. Огромный шатёр в красно-белую полоску, гирлянды фонарей, запах попкорна и лошадиного помёта. Люди толпились у входа, дети визжали, шарманка играла что-то весёлое и фальшивое.

Мишель почувствовала, как Айдан наклонился к её уху и зашептал, обжигая холодную шею горячим дыханием.

— Здесь пахнет не попкорном, а сладкой гнилью тел, в цирке тошнотворном есть кукольный отдел…

По спине девушки пробежали мурашки. Она дёрнулась от демона. Тот только ухмылялся. Мишель ненавидела жуткие легенды и песенки, ходившие вокруг игрушечных кукол и их кукловодов. Мол, то пропавшие девочки, забальзамированные и превращённые в живые экспонаты. Однажды, увидев у одной девочки в церкви замороженную Шарлотту[1], Мишель долго снились кошмары о том, как эта куколка оживает и бросается на хозяйку.

— Представление уже началось, — продолжил Айдан. — Лайтвуд примет нас после. А пока пойдём посмотрим.

Мишель остановилась.

— Зачем?

— Затем, что ты никогда не была в цирке. Я прав?

Она отвела взгляд.

— Прав.

— Тогда идём.

Они вошли в шатёр. Внутри было тепло и людно. Арена светилась, воздух дрожал от музыки. Пока Айдан решал вопрос билетов с дамой в шутовском колпаке, Мишель вцепилась в поручень, глядя на арену.

Выступали гимнасты. Две девушки в блестящих костюмах крутились на трапециях, перелетая друг к другу. Мишель даже позволила Айдану взять её под локоть и отвести на места. Никогда она ещё не видела в одном месте столько красок и детского смеха.

После гимнастов вышел клоун — толстый, в рыжем парике, с красным носом. Он жонглировал кеглями и ронял их, пытался поймать и падал сам. Вытаскивал из кармана платок — а за ним тянулась верёвка. Верёвка тянулась, тянулась, тянулась — через всю арену, через барьер, в первый ряд. Мальчишка в первом ряду дёрнул за неё, и клоун улетел за кулисы. Вернулся на четвереньках. С букетом, который оказался на палке. Клоун понюхал его и чихнул так, что парик слетел.

Дети визжали от восторга. Мишель забыла следить за лицом, забыла про Ад, забыла про души.

Пахло попкорном — тёплым, масляным, с солью, сладкой ватой — приторной, липкой, пахло опилками, которыми была усыпана арена, пахло духами — дорогими и дешёвыми, смешавшимися в один густой, душный аромат.

Мишель вдыхала полной грудью, не отрывая глаз от сцены.

Клоун упал ещё раз. Прямо перед их сектором. Посмотрел на Мишель, подмигнул и протянул ей цветок — бумажный, помятый, но яркий. Мишель застыла и вместо неё букет принял Айдан, протягивая ей.

Мишель отчего-то раскраснелась, даже не поблагодарила Айдана, держала в руках букет и продолжала следить за сценой.

Клоун поклонился и убежал. Краем глаза она всё же заметила, что Айдан смотрит на неё, а не на арену.

Мишель чувствовала себя так, словно стала одной из детей. Впервые за всё время она обычная девочка. Не испуганная, не забитая, не молящаяся. Просто девочка, которая смотрит на чудо.

— Нравится? — спросил Айдан.

Мишель дёрнулась, собралась и кивнула. Не отрывала глаз от арены.

— Я никогда… — начала она. — Папа говорил, что цирк — это грех. Что там развлекаются, вместо того чтобы думать о Боге.

— А ты?

— Я думала, что там красиво, — она посмотрела на букет в руках. Такой неидеальный, но такой прекрасный. — Я слышала, как дети на службе шептались про гимнастов, клоунов, слонов. Я хотела пойти, когда к нам приезжал бродячий цирк. Думала забраться под шатёр и подсмотреть, но отец…

Она замолчала.

Айдан ничего не сказал. Просто двинулся ближе. Так, чтобы их плечи соприкасались. Его аромат смешивался с запахами цирка.

На арене появились лошади. Белые, с длинными гривами, украшенными лентами. Девочка-наездница в розовом костюме — тонкая, как тростинка, — стояла на спине одной из них и раскинула руки. Толпа ахнула.

Мишель ахнула тоже. Айдан улыбнулся.

— Смотри, — он указал пальцем. — У неё на ногах бесцветное крепление к спине лошади. Видишь? Она держит равновесие, это сложно, но фокус в том, чтобы казалось, что она летает.

Мишель увидела крепления и удивилась. Она бы ни за что это не заметила. Её рука, лежавшая на поручне, чуть сдвинулась. Ближе к демону. Айдан накрыл своей горячей перчаткой её холодные пальцы. Мишель снова накрыло мурашками от внезапной волны тепла.

Они сидели так до конца представления. Мишель оправдывала это тем, что просто хотела согреться.

После они прошли через служебный вход. Их встретил человек в цилиндре и с пышными усами — Рэндольф Лайтвуд. Маленький, толстый, с бегающими глазками. Он пожал руку Айдану, поклонился Мишель.

— Мистер Флеминг! Какая честь! И… — он оглядел Мишель. — Ваша спутница?

— Помощница, — улыбнулся Айдан. — Мисс Карсон.

Мишель и забыла, что её ищут. Ей нельзя раскрывать свою настоящую фамилию. Рэндольф Лайтвуд повёл их внутрь. Арена была пуста, но воздух дрожал от напряжения. Где-то за кулисами ржали лошади, гремели клетки, перекликались артисты.

— Я всё обдумал, — говорил Рэндольф, семеня рядом. — Я готов. Я хочу возрождения моему цирку.

— Возрождения? — переспросила Мишель. Она не заметила никакого упадка. Шатёр был заполнен.

— Да… — мужчина вздохнул. — Скоро люди перестанут к нам приходить, потому будет некому выступать. Почти весь основной состав болен. Мы похоронили уже троих. Я не могу себе позволить дальше терять людей.

— Ещё раз напомните, сколько душ вы отдаёте? — спросил Айдан.

— Включая себя, пятеро. Три моих сына и дочь.

— Несовершеннолетние надеюсь? — Айдан вздёрнул бровь.

— Почти. Старший сын уже познал грех. Я знаю, что цена высока и вам подойдут только невинные души, но за остальных ручаюсь.

Мишель остановилась.

— Вы продаёте души своих детей за здоровье труппы?

Рэндольф стыдливо почесал шею.

— Цирк моя жизнь. У меня нет выбора. Мои дети малы, им ещё нечего терять. А старшему и так место в Аду. Да и… Мир слишком жесток, я не хочу, чтобы они превратились в таких же монстров, как их отец и продали потом своих же детей.

Мишель хлопала глазами и не верила своим ушам. Айдан положил руку ей на плечо, намекая, что не стоит говорить с мужчиной об этических нормах.

Как можно продать всех детей и себя Аду для процветания какого-то шоу? Мишель не понимала. Но ей хотелось понять, ведь она была такой же — тоже продала душу за что-то.

— Вы сами сейчас всё увидите, мисс Карсон.

Рэндольф повёл их вглубь цирка. За ареной начинался лабиринт из маленьких шатров — серых, выцветших, перелатанных. Пахло дымом, потом и чем-то кислым, застоявшимся. Совсем не как внутри главного купола. Мишель шла следом за Айданом, стараясь не дышать слишком глубоко.

Первый шатёр был самым дальним от арены. Рэндольф откинул полог.

Внутри стоял полумрак. Печка, набитая углями, стояла в углу, от неё тянуло теплом. На матрасах лежали люди. Судя по круглым лицам — молодые. Но выглядели они стариками. Кожа серая, губы синие, пальцы скрюченные.

— Это наши акробаты, — вздохнул Рэндольф. — Братья Уилсон. Были лучшими на всём юге Англии.

Мишель подошла ближе. Один из братьев — тот, что лежал у печки, — открыл мутные глаза. Он попытался улыбнуться, но не получилось.

— Мисс… — прошептал парень. — Вы доктор?

— Медсестра, — поправила его Мишель. — Но я хочу помочь.

Она присела рядом, взяла его руку. Пальцы оказались холодными, ногти посинели. Пульс был слабый, неровный.

— Что вы чувствуете?

— Слабость… — он сглотнул. — Всё время сплю. Голова болит. Иногда… — он замолчал.

— Что?

— Иногда я не помню, где я, кто я. — Он посмотрел на неё, глаза были полны слёз и боли. — Вчера я назвал брата чужим именем.

Мишель сжала его руку. Оглянулась на второго парня — тот лежал неподвижно и тяжело дышал.

— Он давно такой? — спросил Айдан.

— Неделю, — ответил Рэндольф. — Сначала просто начал больше уставать. Потом стал растерянным. Теперь… — он махнул рукой, явно сдерживая слёзы.

Мишель поднялась и пошла дальше. Второй шатёр. Третий. Четвёртый. Везде одно и то же — печки, угли, серые лица, слабость, дрожь, онемение в пальцах. Кто-то бредил, у кого-то шли судороги, кто-то не узнавал родных.

Айдан шёл следом. Когда они пришли в очередной шатёр, Мишель повернулась к демону и отвела его в сторону, пока Рэндольф общался с девушками-дрессировщицами.

— Они отравлены, — Мишель скривилась, ей не хотела выносить приговор. — Я не знаю чем, но это яд и он убивает их изнутри.

— Ты уверена?

— Посмотри на них. Слабость, головные боли, потери памяти, судороги. Это не болезнь. Что-то в воздухе. Или в еде. Или… — она ещё раз осмотрела шатёр. — Не знаю, нужно время.

Айдан задумчиво потёр подбородок.

— Ты сможешь отговорить Рэндольфа от сделки?

— Думаю, да. — Мишель сама не верила, что говорит это. Обычно она предпочитала оставаться в стороне. Да кому врать? Мишель ненавидела работу в лазарете. Но что тогда толкало её вперёд? Неужели жалость к тем детским душам? Возможно. Возможно её тронуло то, что люди, приносящие радость всему миру, включая того клоуна, медленно умирают. Мишель сжала кулаки. — Мне нужно понаблюдать, осмотреть всех, понять, что именно их травит. Тогда у нас будет шанс.

Айдан оглянулся вокруг.

— Ты уверена, что найдёшь причину?

— Нет, — честно сказала Мишель. — Но я должна попробовать.

Айдан кивнул и подошёл к Рэндольфу.

— Мисс Карсон останется, — начал он. — Она тщательнее осмотрит ваших людей. Соберите всех и представьте её как врача. Мне нужно отлучиться на несколько часов. И если с ней что-то случится… — От взгляда Айдана на мужчину у Мишель волоски на руках встали дыбом. — Я сожгу ваш цирк.

Рэндольф побледнел и закивал.

— Да-да, конечно, мистер Флеминг. Всё будет сделано.

Айдан повернулся к Мишель и наклонился.

—Если что-то пойдёт не так — кричи. Я услышу.

— Хорошо.

Он ушёл. Мишель осталась стоять посреди шатра, всё ещё поражённая увиденным. Никто её ещё так не защищал. Точнее… Никто никогда её не защищал. Она понимала, что Айдан это делает только для работы и только потому, что Мишель клиентка. И всё же… Видеть напуганного Рэндольфа было приятно. В секунду Мишель задумалась об исповеди, но тут же осеклась. Поздно молиться Богу, когда искренне радуешься тому, что тебя защищает демон.

Она повернулась к шатрам. Вокруг серые лица, тлеющие угли, запах болезни и смерти.

Рэндольф подал ей руку и вывел её на небольшую деревянную сцену по середине лагеря.

— Все сюда! Быстро!

Из шатров начали выползать люди, те, кто ещё мог ходить. Кто-то опирался на палку, кто-то — на товарища. Они смотрели на Мишель с недоверием, кто-то с усмешкой.

— У нас гостья! — объявил громко и чётко Рэндольф. — Доктор мисс Карсон.

— Врач? — хрипло спросил мужчина, держащий в руках кролика. Фокусник, вероятно. — Женщина?

— Очередная шарлатанка, — пробурчал другой с татуировками по всему телу.

— Что она может? — воскликнула курящая девушка с бицепсами размера в три руки Мишель.

Рэндольф зашипел на них.

— Замолчите! Она здесь по поручению моего партнёра. Если кто-то скажет ещё слово — останется без жалованья.

Толпа притихла. Мишель вышла вперёд.

— Я вижу, как вы страдаете. Это ужасно, — ответила она честно. Перед толпой Мишель выступала часто: в церкви приходилось читать молитвы и петь в хоре по праздникам. — Но я хочу понять, что с вами. И, возможно, помочь. Мне нужно осмотреть каждого, поговорить. Это займёт время. Но если вы позволите — я найду причину.

Люди переглянулись. Кто-то пожал плечами, кто-то кивнул.

— Ладно, — сказал мужчина с тростью. — Всё равно хуже уже не будет.

Мишель выдохнула. Она искала в толпе Айдана, но понимала, что он ушёл. Его запах всё ещё был на ней, но его быстро съедали едкие ароматы цирка.

Мишель начала с мужчины с тростью. Его звали Гарри, он был наездником — одним из тех, кто держал равновесие на лошади. Оказывается, грим может скрывать ужасные вещи: кожа мужчины была серой, как мокрый пергамент, под глазами — тёмные круги, губы потрескались.

— Когда началось? — спросила Мишель, присаживаясь рядом с ним на скамью. Дерево скрипнуло под ней, и Гарри поморщился — даже звук причинял ему боль.

— Где-то пол месяца назад, — он говорил медленно, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Сначала просто чаще стал уставать, потом начались головные боли. Свет стал резать глаза. Я думал, простуда какая-то.

— А потом?

— Потом… — он посмотрел на свои руки. Пальцы дрожали мелкой дрожью, как у старика. — Потом забываться начал.

Мишель записала в блокнот. «Гарри, наездник. Слабость, головные боли, потеря памяти. Два месяца».

— Благодарю, поправляйтесь.

Гарри усмехнулся и продолжил разминать свои немеющие ноги.

Следующей, кого Мишель опросила, была молодая женщина, воздушная гимнастка. Её звали Элоиза. Она лежала на койке, глядя в потолок. Глаза пустые, как у куклы. Мишель взяла её за руку, кожа была холодной, влажной. Пульс — нитевидный, едва прощупывался.

— Сколько ей? — спросила Мишель у Рэндольфа, который почти на шаг от неё не отходил.

— Девятнадцать.

— Выглядит на сорок, — Мишель сказала это вслух и пожалела. Рэндольф опять начал хныкать и сморкаться в свой пёстрый платок.

Мишель приподняла веко Элизы. Зрачок не реагировал на свет. Она провела рукой по её волосам — те выпадали клочьями.

— Когда она перестала выступать?

— Месяц назад, — ответил Рэндольф между всхлипами. — Упала с трапеции. Хорошо, что сетка была.

— А до этого?

— До этого… — он замялся. — Она жаловалась на головокружение. Говорила, что руки немеют. Я думал — нервы. Все волнуются перед выступлением. А она у нас новенькая. Бросила отчий дом, отказалась от наследства. В последний раз сказала, что я заменил ей отца…

Рэндольф начал рыдать ещё сильнее и Мишель подумала о надобности собственных детей такому человеку, как он. Может, жена хотела? В любом случае, эти несчастные не заслужили такого отца.

Мишель сжала челюсти и записала. «Элиза, гимнастка. Судороги, кома. Больше месяца».

Она обошла ещё нескольких. Записывала в блокнот имена, симптомы, даты. У кого-то были судороги — мышцы сводило так, что люди кричали. У кого-то — онемение в ногах, они не чувствовали пальцев. У кого-то — провалы в памяти, они называли братьев чужими именами, забывали, где находятся, пытались уйти в темноту. У кого-то — всё сразу.

Один старик, бывший силач, лежал у самой печки и был похож на труп сильнее, чем все остальные.

— Давно он такой? — спрашивала Мишель.

— Три дня, — отвечал его сосед, который выглядел не лучше. — Вчера пытался встать, но не смог.

Мишель присела рядом, взяла его руку, пульс слабый, но ровный. Дыхание поверхностное. Она посмотрела на печку — угли тлели, от них шло тепло.

Вдруг выпрямилась и огляделась. Что-то было не так. Что-то не сходилось.

Она побежала в первый шатёр к братьям Уилсон. Тот, что лежал у печки, был почти без сознания. Тот, что дальше, ещё держался. Разница пара метров.

Мишель переводила взгляд с одного на другого. Потом на печку, потом снова на братьев. Потом пробежала через все шатры. Кто был ближе к печам — тот хуже. Кто дальше — тот лучше.

Она резко обернулась к Рэндольфу, который едва поспевал за ней.

— Кто из них спит здесь? — спросила она, тяжело дыша. — В этих шатрах. У печей.

— Все спят, — ответил мужчина, пожимая плечами. — Где придётся.

— А кто не спит? Есть кто-то, кто ночует на улице, караулит?

Рэндольф почесал подбородок и пошёл вперёд. Они пришли к сцене и Лайтвуд подозвал к себе белобрысого паренька. Он выглядел почти здоровым. Бледный, но не серый. Глаза ясные.

— Ты же спишь на улице, да, Микки? — спросил Рэндольф, поглаживая парня по плечу.

Парень закивал.

— Я, — ответил он. — И ещё трое: Барнс, Коди и Филиция. Мы спим на улице, под звёздами. Внутри шатров нам душно. Зимой конечно другое дело, но пока не наступили холода…

— Под звёздами, — перебила его Мишель. — Вдали от печей.

Она снова вбежала в ближайший шатёр и посмотрела на угли, потом на больных. И её осенило.

— Принесите мне мешок с углём, — скомандовала она, расстёгивая пуговицы на запястьях платья и закатывая рукава.

Рэндольф кивнул кому-то. Через минуту перед Мишель положили мешок. Тяжёлый, тёмный, перевязанный верёвкой. Пахло от него странно — не только гарью, но чем-то ещё. Чем-то сладковатым.

Мишель развязала его и заглянула внутрь. Затем высыпала угли на землю и присела на корточки. Угли были чёрными, блестящими, с острыми краями. На вид обычными. Но, стоило поднести один из них к огню, Мишель увидела серые вкрапления и ужаснулась.

Она взглянула на мешок, осмотрела его. Снизу был шов, тонкий, едва заметный.

— Мешок был вспорот и зашит заново. Кто-то вскрывал партию. — Объявила она. — А на угле свинец.

— Свинец? — Рэндольф тоже взял уголёк, рассматривая. — И что?

Мишель посмотрела на него так, будто он только что спросил, зачем человеку нужно мыть руки.

— Что? — переспросила она. — Вы вдыхаете это каждый день. Свинец — яд. Он накапливается в теле. Мозг, нервы, кровь — всё разрушается. Ваши люди не болеют какой-то смертельной болезнью. В их телах находится один из самых ядовитых тяжёлых металлов.

Мишель никому не могла похвастаться знаниями молитв. Среди сверстников это едва ли было достоинством. Но что-то церковный приход всё же ей дал. Монахини любили приглашать на лекции в трапезную студентов из Оксфорда. Тогда Мишель ещё не знала, чем занимались молодые монашки в кельях с будущими врачами и почему вторые охотно приезжали в их глушь. Зато под рассказы про химию, опасные вещества и их влияние на человеческий организм было приятнее хлебать постные щи и жевать хлеб с отрубями.

Как оказалось — память Мишель смогла запомнить не только молитвы и главные сцены из Библии.

Рэндольф уставился на уголёк в своей руке.

— Но… — он сглотнул. — Мистер Барлоу. Он не мог. Он двадцать лет поставляет нам самый лучший уголь.

— А враги у вас есть?

Рэндольф нервно рассмеялся.

— Враги? Мисс, это цирк. У нас полно врагов. Конкуренты, кредиторы, бывшие артисты. Половина Лондона. Но Барлоу ни с кем из них бы не связался.

— За двадцать лет можно успеть стать врагом. Или продаться тому, кто им стал. — Мишель выпрямилась.

Рэндольф замолчал.

— Барлоу живёт далеко отсюда?

— Он живёт в Гринвиче. У него своя лавка.

— Пошлите кого-нибудь. Пусть привезут его сюда.

Мишель знала, что у неё не хватит духу и ума пытать поставщика, но надеялась, что к тому времени Айдан уже вернётся

Рэндольф кивнул. Махнул рукой — двое конюхов сорвались с места и побежали к выходу. Мишель снова присела над углями. Перебирала их, рассматривала. Вкрапления были на каждом третьем-четвёртом. Кто-то добавлял свинец в уголь аккуратно, дозированно. Чтобы убивать медленно.

Мишель вытерла руки о подол. Оставалось надеяться, что в этой беготне она надышалась не так сильно, чтобы отравиться.

— А теперь гасите угли во всех печах и выносите тех, кто уже не может ходить, на улицу. Нужно промыть желудки, всем выпить минимум по литру воды. И… — Она подошла к Рэндольфу. Мужчина взмок, пот стекал с его висков, усы подрагивали. — Нужны профессиональные врачи. Кому-то понадобится госпитализация. Передайте, что все здесь, включая вас и меня отравились свинцом.

Рэндольф едва не упал в обморок, он еле-еле подошёл к молодым рыжим парням, передавая указания. Мишель сглотнула и подошла к одному из лежащих.

— Пройдёмте сэр, на улице вам станет легче. — Она помогла светловолосому мужчине подняться и, несмотря на ужасную тяжесть, начала тащить его к выходу.

К ней подбежал молодой мальчик, Микки, кажется, и, подперев мужчину с другой стороны, помог ей вынести его на улицу, где уже раскладывали матрасы.

— Когда вернётся мистер Флеминг? — спросил у неё Рэндольф, вытирая пот с лица тем же платком, в который сморкался.

— Не знаю, — Мишель нахмурилась, заправила рукава сильнее. — Но я сделаю всё возможное, чтобы помочь.

***

Айдан

Оставлять Мишель было глупо, но Лайтвуд был не единственным, кого сегодня предстояло отговорить от сделки. Да и этот мужчина, несмотря на намерения продать души собственных детей, славился порядочностью и обходительностью. И Айдан не мог не заметить, как загорелись глаза Мишель. Может, её внутренний мир был гораздо шире узкой кельи, полной боли и страха, чем он себе представлял? Ему хотелось на неё положиться, хотелось, чтобы Мишель обрела силу, хотелось показать ей что-то ещё, что-то такое, на что она будет смотреть с таким же восторгом, как на скачущих акробатов и клоунов.

Это всё отвлекало. Она отвлекала. Несс будто специально надела на девушку это шикарное синее платье, чтобы подразнить Айдана, а стоило ему увидеть подкрашенные алым губы Мишель, как сознание и вовсе стало покидать тело. Он едва держал себя в руках. Несс всегда отвечала ему взглядом, полным желания и ласки. В карих глазах Мишель не было ни страсти, ни похоти — только обида (вероятно, на Айдана) и усталость, словно она тащила на своих костлявых плечах бремя всего мира. И почему-то всё равно его тянуло к ней, а не к демонице.

Благо в мокром холодом Лондоне влияние Ада было не столь велико, и отвратительный трепет отошёл на второй план. А оставив Мишель в цирке, Айдан и вовсе выдохнул с облегчением. Перед девушкой ему приходилось слишком много думать, чтобы не отпугнуть её.

Следующим в списке был Майкл Тёрнер — вдовец, отец семилетней дочери, рабочий с доков. Жил в Ист-Энде, в комнате над прачечной. Айдан нашёл его в пабе на набережной — тот сидел над кружкой портера, которая явно была не первой. Лицо опухшее, от него пахло стиркой, рыбой и безнадёжностью.

Айдан сел напротив. Заказал два коктейля с кофе и ромом. Один пододвинул Майклу.

— Мистер Тёрнер, — начал он. — Я слышал, вы хотите продать душу.

Уильям вздрогнул. Посмотрел на Айдана мутными глазами. Красноволосого мужчину трудно было принять за кого-то кроме демона, но Майкл всё-таки спросил:

— А вы кто?

— Айдан Флеминг из «Альма Трейд». Вы недавно подавали заявку. Возможно я смогу решить вашу проблему. — Айдан отпил коктейля. — Расскажите.

Майкл вздохнул.

— У меня долги хозяину прачечной. Он грозится выгнать на улицу мою красавицу Санни, а она болеет. Лекарства дорогие, а доктор берёт по шиллингу за визит. Я не знаю, что делать. Если продам душу, мы с Санни сможем жить дальше.

Айдан слушал, кивал и смотрел на его руки — красные, потрескавшиеся, с въевшейся грязью.

— У меня есть идея получше, — ответил он после рассказа Майкла.