C любовью, Шерил

Шерил слабо улыбнулась, протянула руку и молча пожала плечо Элисон.

– Спасибо, милая. Я не знаю, чтобы я делала без тебя. Откровенно говоря, я и сама боялась, что девушки разбегутся. Но ведь мне некуда его поселить, кроме этого дома.

Элисон покачала головой. В ее светлых круглых глазах читалось неодобрение.

– Да неужто у нас мало работников, мисс Шерил?

– Дело не в этом. Не сердись. Так получилось, Элисон. Обратно уже не воротишь. Где он сейчас? – тихо спросила Шерил осматривая видимую часть обширного двора.

– Должно быть, где-то неподалеку, – старшая молочница махнула рукой. – С ним будет сложно, мисс Шерил. Этот человек другой нации и другой веры. И он не крестьянин. Он ведет себя как джентльмен. Да и выглядит так же. Для фермы и конюшни его сил, конечно, хватит. Но я не знаю, как можно заставить его заниматься этим всем. Прежде он явно не был ничьей прислугой. Но вы и сами это поймете, когда увидите его.

Шерил отпустила Элисон. Некоторое время она еще стояла у дома, теребя под подбородком ленты своего капора. Пальцы у нее дрожали. Но больше помощи ждать было не от кого, и она, тяжело шагая, отправилась на поиски. Ей пришлось пройти вдоль сараев через весь фермерский двор, прежде чем она, наконец, увидела того, кого искала. Чужестранец стоял в самом конце деревянной изгороди, облокотившись и почти улегшись на нее грудью. Он смотрел в сторону леса.

Шерил замедлила шаг, рассматривая его со спины и впервые – так близко. Перед ней был очень высокий и стройный человек. Он и без того был высок, но рога прибавляли ему еще больше роста. Они были расположены на самой макушке небольшими, в пару дюймов, заостренными конусами. Цвета они были такого же, как и его темные волосы. Она, хоть и старалась не цепляться за его макушку взглядом, но ее глаза, словно против воли, все равно соскальзывали на эту странную и жуткую человеческую голову.

Подойдя ближе, она сразу же обратила внимание на то, что его одежда была новой, красивой и очень добротной. Приталенный узкий серый сюртук был пошит из дорогой и качественной шерстяной ткани. Брюки были подогнаны под его высокий рост, а ботинки сделаны мастерски, из крепкой и качественной кожи. Шерил, мучительно размышляла, сжимая по очереди свои пальцы. Перед ней был не работяга, Элисон была права. Этот человек и близко не стоял к тяжелому физическому труду, которым они здесь все добывали себе пропитание.

Было ясно, как день, что ей этот рогатый человек достался лишь волей случая, слишком легко и дешево. Но делать больше ничего не оставалось. Шерил постаралась придать себе уверенное, спокойное выражение, а затем подошла к нему ближе.

– Добрый день.

Он повернулся и взглянул на нее.

– Меня зовут Шерил Коутс, – представилась она. – Я хозяйка этой фермы.

– Здравствуйте, мисс Коутс. Меня зовут Аллен Каландива.

Глаза его казались стеклянными. Однако же, его голос оказался приятным, глубоким, чистым. Он говорил, а слышалось так, будто мелкие камни с тихим шорохом осыпаются с крутого склона. Чужим языком он владел прекрасно, в его речи слышался лишь легкий акцент. Это означало только то, что он, живя на чужой земле, он много общался с людьми.

Не сводя с нее взгляда, он, по городской манере, слегка качнул головой, высказывая, таким образом, уважение незнакомой особе. С пол минуты они молча смотрели друг на друга. Его неподвижное лицо, хоть и в синяках, но с правильными, строгими и тонкими чертами, оказалось очень приятным. Оно было чуть вытянутой формы, подбородок был покрыт короткой темной щетиной. У него был тонкий ровный нос и блестящие глубокие глаза, которые сейчас казались застывшими и неживыми.

– Мистер Каландива…, мы ничего не знаем друг о друге. И вам нужно как-то познакомиться со всеми. Если хотите – мы можем сделать это сейчас. Со своей стороны, я хочу сказать, что все, кто здесь живут – люди простые. Я очень жалею, что не предупредила своих работниц заранее. Но у меня просто не было на это времени. Все произошло слишком быстро.

Он молчал. Шерил подождала немного, и затем, видя полное равнодушие в его лице, продолжила:

– Я знаю, что чем меньше образован и развит человек, тем больше он подвержен суевериям, страхам и домыслам. Я понимаю и то, что вы появились здесь лишь по воле случая. Но у меня работают хорошие, добрые люди. Они все смогут к вам привыкнуть. Ведь вы никому не причинил зла? Если это так, то нам нечего бояться. И я скажу своим работникам…

– Я никогда не причинял никому никакого зла, – ровным, низким голосом ответил он.

Шерил тут же поверила ему. Она поняла, что рассердила его этими словами. Об этом ей сказала тонкая и длинная вертикальная морщина, внезапно появившаяся между его бровей и ставший колким взгляд. Чувствуя неловкость, она опустила глаза.

Она не могла видеть, но за сараем, поодаль, уже собралась небольшая толпа из работников фермы. Молодые женщины и несколько мужчин с любопытством глазели на то, как молодая, отчаянно смелая хозяйка, один на один общается с высоким рогатым человеком.

– Нашего управляющего зовут Джон Уокер. Старшая на кухне – миссис Элисон Уинстон. Мы все бываем на ферме каждый день. Каждый из нас может помочь вам с любым вопросом. Поэтому, если вы в чем-то будете нуждаться…

– Спасибо, мисс Коутс. Я ни в чем не нуждаюсь.

Когда он говорил, краешки его белых зубов светились между сухих, обветренных губ. Он смотрел на нее холодно и устало. Шерил поняла только то, что сейчас ему плохо и очень трудно говорить. Его просто нужно было оставить в покое.

– Я думаю, вам нужно время, чтобы прийти в себя и отдохнуть. В доме тепло и безопасно. Комната наверху – она ваша. Свои вещи из шкафа я сейчас заберу. Ночью для охраны, на ферме остается кто-то из скотников, но их всех мы уже предупредили о том, что вы будете жить здесь. Поэтому… если что-то все-таки будет нужно – обращайтесь к Уокеру. Или к любому из моих служащих.

Не зная, что еще сказать, хозяйка фермы растерянно кивнула ему. А затем развернулась и, подхватив юбки, раскрасневшаяся, встревоженная, быстрым шагом направилась назад, к «молочному домику». Грязь из-под ее ботинок разлеталась клочьями.

Чужестранец отвернулся. Он снова прижался грудью к деревянное высокой ограде, сложил на ней руки. Его пронзительный тяжелый взгляд был устремлен вдаль, точно стрела, летящая над продавленным грязным скотным двором, сквозь прозрачную тонкую рощу, над коричневыми крышами дальних деревенских крыш. Он смотрел так далеко, как не умел смотреть никто из живших здесь людей.

Глава 3

Пушистая белая изморозь окутала старый дом, сад, рощу, землю. Она, точно плющ, приросла к каменным и деревянным частям дома, холодными цветами распустилась на старых яблонях и на уснувших травах. Это была еще не зима, но ее первый предвестник. Земля была схвачена слабым морозом, но еще поверхностно, игриво, как будто в шутку. Воздух был кристально-чистым и в коротких солнечных лучах сверкали, опадая, небесные блестки.

В маленькой каменной церкви с высоким и тонким шпилем, что стояла у крутого длинного холма, было полным-полно народу. В преддверии близящегося великого праздника, на проповедь явились не только жители деревни, но и большие семьи живущих в отдалении фермеров. Церковный дворик, дорога, а также небольшой лужок за низкой церковной оградой, были заполнены телегами и повозками. Кроме того, многие прихожане явились на службу пешком. От такого скопления людей внутри было душно, тесно и шумно. Визгливо всхлипывали маленькие дети, отдающиеся от высокого свода низкие голоса взрослых, гудели и умножались. Повсюду были видны гладкие, причесанные мужские макушки, нарядные воротнички, разноцветные женские шляпки, капоры и платки.

Войдя в церковь, Шерил увидела, что ее семейная лавка занята. Она не стала искать другого места, а остановилась недалеко от входа и скромно пряча руки в рукава пальто, осталась ожидать начала проповеди. От распахнутой двери тянуло сквозняком. Холодный дневной свет падал на кафедру и на остроносое, сухое, птичье лицо маленького старого священника.

Проповедь началась. Отец Николас начал с доброжелательного и даже душевного приветствия, но, по своему обычаю, быстро скатился к карам небесным. Это было ожидаемо. В преддверии Рождества он был очень строг, проповедовал сдержанность и умеренность в питье и пище, словах и деяниях.

Шерил слушала проповедь невнимательно. Рассматривая узкое витражное окно, расположенное справа от кафедры, она вспоминала как много лет назад посещала эту церковь вместе со своими матерью и отцом. Тогда они еще не имели никакой коляски и приходили пешком. Чинно и не спеша, нарядные, подготовленные, в прекрасном расположении духа. И каждый раз, завидев красный церковный шпиль, Шерил втискивалась между родителями, брала их обоих за руки и изо всех сил изображала из себя воспитанную девицу. Двадцать лет назад пастор в этой церквушке был другим. Шерил помнила, что он был особенно внимателен и требователен к детям. Так, как будто это были вовсе не дети, а коротконогие взрослые с дурными характерами.

Находясь в церкви, она перечисляла про себя имена родных и читала молитву. После окончания службы началась веселая суета. Шерил Коутс пыталась избежать столпотворения, но ее задержали короткой беседой один, а потом и другой раз. Разговаривать ей, как обычно, ни с кем не хотелось, и она всем своим видом давала понять, что очень спешит.

Выходя за церковную ограду, она ощутила легкий толчок в бок. Ее задела идущая следом Нетти Холлис. Моложавое, свежее лицо Нетти, обрамленное бело-розовым капором, делало ее похожей на чрезмерно крупную девочку. Нетти была ровесницей Шерил и женой мелкого фермера, живущего в деревне. Каждый раз, видя в церкви Нетти и трех ее маленьких дочерей, Шерил вспоминала, как летом в их дом неожиданно нагрянуло семейство Холлис. В старой, покрытой ковром повозке, приехали мать и отец, а также их младший сын. Шерил была встревожена и озадачена этим визитом. В те дни она разрывалась между умирающим отцом и фермой, на которой катастрофически не хватало рабочих рук. Это были самые тяжелые, самые мрачные дни в ее жизни.

Проводив Холлисов в гостиную, Шерил вернулась в спальню родителей и помогла отцу одеться. Джеймс кое-как спустился по лестнице. Сам, чего давно не бывало. На это ушли его последние силы. Он был очень плох, бледен и едва мог сидеть прямо, не заваливаясь. Но спину он держал ровно. Шерил помнила, как при виде него, такого молодого, поверженного, умирающего, у нее заходилось от боли сердце. Поднос с чайным сервизом в ее руках так и трясся.

– Вам нужна моя дочь? Вот для этого юноши? – Джеймс Коутс пристально взглянул на краснеющего, испуганного деревенского мальчишку. – Он ведь у вас младший? И из наследства ему не достанется ничего?

– Он сообразительный и сильный. Ваша дочь будет жить в достатке. А он сумеет сохранить вашу ферму. – сказал ему Холлис – старший.

– Сохранить нашу ферму? Вот, посмотрите на нее. – Джеймс указал кивком головы на свою дочь. -Она умна, молода и сильна. Она сама со всем управится! И замуж она выйдет тогда, когда сама этого захочет. Моя дочь не принадлежит этой ферме. Ферма, дом и эта земля – принадлежат ей! И никто из чужих не будет хозяйничать здесь до тех пор, пока фамилия Коутс жива.

В кухонное окно Шерил видела, как сидя в отъезжающей повозке, мать семейства Холлис плюнула на их порог. После этого, будущая хозяйка фермы велела работникам нарастить на металлической калитке еще одну секцию, так, чтобы протиснуться через ворота могла одна лишь ее легкая и маленькая коляска.

История эта до сих пор не забылась. Младший Холлис так и не разбогател, но женился все же удачно. И Нетти, каждый раз гордо проходила мимо Шерил, неся перед собой свою объемную грудь. Ее дочери семенили следом, похожие на бело-розовый ручеек. Шерил засмотрелась на чужих детей, и нарядная толпа окружила ее. И теперь, выбираясь на дорогу, она вынужденно отвечала на приветствия, кивала старым знакомым. Люди таращились на нее, женщины шептались. Шерил Коутс знали многие, многие считали ее гордячкой и чудачкой, многие ходили в ее деревенскую лавку. Но она дружбы ни с кем не водила. Кроме того, последние события еще больше отвратили людей от странной фермерши. Уокер осторожно сообщил ей на днях, что лавка пустует. Прознав про рогатого человека на ферме Коутс, многие стали опасаться покупать у нее молоко и сыр.

Идти по дороге было неудобно. Схваченная утренним морозом грязь оттаяла, и земля стала скользкой. Мимо то и дело проезжали коляски, скромные и модные, хорошо смазанные, а то скрипящие и старые. Тарахтели облегченные, крытые соломой деревенские телеги. Люди, напевая и громко переговариваясь, возвращались домой. На задках, болтая ногами, теснились детишки.

Ее больше никто не остановил и не задержал. Не затронул скучной пустой беседой и не предложил подвезти. Шерил была довольна. Последние повозки обогнали ее и теперь она спокойно шла своей дорогой. В ногах ее как будто находились сжатые пружины, идти было легко и весело. Дышалось свободно. Наконец-то стало тихо. Холмистый горизонт вдалеке затянуло розоватым маревом. Деревенская узкая улица была красива. Плавно уходящая вниз, с аккуратными каменными домиками, черными коваными калитками, крохотными палисадниками, в которых одиноко торчала на грядках несобранная капуста. Каменные стены, покрытые изрядно потрепанными, желто-красными одеяниями из дикого винограда, красные и рыжие крыши с дымящимися кирпичными трубами. И все это было украшено тающим, осыпающимся инеем.

Наконец, деревенская улица закончилась. И теперь впереди была только живописная, огибающая невысокий холм дорога, а затем пологий спуск вниз, мимо рощи, а дальше – долгий путь через порыжелые сонные луга.

На спуске ее догнал всадник. Шерил, слыша звук приближающейся лошади, сошла с дороги в сторону, желая пропустить попутчика, но всадник остановился. Он спешился подле нее. Кобыла Марека, дергая натянутыми поводьями, переступала с ноги на ногу, косила на девушку крупным голубым глазом.

Шерил сбавила шаг. Джейсон широко улыбался.

– Шерил! Доброе утро! Не ожидал тебя здесь встретить.

– И почему же? Разве таких, как я, уже не пускают на церковную службу?

Он рассмеялся. Глаза его так и блестели, искрились. Гладкие светлые щеки раскраснелись.

– Джейсон, как твоя матушка? Надеюсь, она в здравии?

– Слава Богу, ей стало получше. Матушка просит прощения за те слова. Она бывает резка, но это все из-за болей, ты же знаешь. Она уже почти не выходит, и очень сожалеет, что ты больше не навещаешь ее. Она очень тоскует в одиночестве. Нам так хотелось бы видеть тебя дома. Знаешь, та комната, где ты гостила, все так же ждет тебя. С тех пор там никто ни разу не ночевал.

– Ваша комната очень светлая, – сказала Шерил. – Боюсь, моя темная душа будет биться в ней, как птица в клетке.

Джейсон перестал улыбаться и дернул поводья, приноравливаясь к ее все ускоряющемуся шагу.

– Шерил, почему ты так говоришь? Неужели ты до сих пор обижена на нее за те слова? Я не могу в это поверить.

Она промолчала.

– Я понимаю… Ну что за компания в такой прекрасный морозный воскресный день? Старуха и скучный сосед, который не видит в своей жизни ничего, кроме стада овец. Да, я нигде не бывал, почти не читаю книг. Со мной, наверное, не так уж и весело. Но ведь ты могла бы зайти к нам совсем ненадолго. Хотя бы выпить чаю. Ведь до дома тебе еще так далеко. И почему ты никогда не берешь коляску?

– Уокеру коляска нужнее. А я люблю ходить пешком.

– Шерил… у тебя ведь до сих пор нет собственной коляски. Хочешь я подарю тебе новую?

– Нет! – Она резко остановилась и повернулась в его сторону. – С чего вдруг ты решил делать мне такие подарки? Тем более, я еще не скоро верну тебе долг.

– Забудь об этом! Я тебя умоляю, забудь, – протянул он, качая головой. – Я же знаю, тебе сейчас не просто.

–Джейсон, – Шерил глянула на соседа исподлобья. – Ты же понимаешь, что, не отдав этот долг, я буду вынуждена всю жизнь помнить об этом? Деньги достаются тяжело. Тебе ли не знать об этом. Я все верну, когда накопится нужная сумма.

Марек тяжело вздохнул. Кобыла за его спиной нетерпеливо переступала и фыркала.

– Ты еще не решила продать того беглого дьявола? Я так полагаю, что нет… А что с твоей лавкой? Ты же знаешь, что деревенские теперь боятся заходить в нее, потому что на твоей ферме живет рогатый. Шерил, тебе нужно чем-то платить аренду. Тебе нужно от него избавиться.

Она задумчиво покачала головой.

– Нет. Я не знаю. Он ведь человек…

– Но для чего он здесь? Он работает за троих? Сомневаюсь. Разве тебе нужен был еще один работник? Я знаю, у тебя доброе сердце. Ты просто пожалела бедолагу. Чтобы стало с тобой, побывай ты в столице? Там их сотни, я видел сам. И многие страдают от плохих условий, тяжело работают. Но разве всем поможешь?

– Им тоже пилят рога? А ты знаешь, что они умирают после этого долгой и мучительной смертью?

Джейсон задумался. Шагая рядом с ней, он потер красными пальцами свой широкий, покрытый светлой щетиной подбородок.

– Нет, я про это не знал.

– Этот метод наказания уже не применяется к ним, – сказала она, смотря вдаль, на туманный, голубоватый горизонт. – Я несколько дней назад получила письмо от моего дяди. Он много чего знает об этих людях. Он написал мне о том, что всем уже давно известно. Известно всему свету, кроме, конечно, жителей Уорентона. Отпиливание рогов ведет к гибели корнуанца. Он умирает не сразу, а через несколько лет. А перед этим, вообще, может сойти с ума! Очевидно, что эти рожки нужны им для того, чтобы жить и сохранять здоровье. Так что это вовсе не дар сатаны, а необходимая им для жизни часть тела.

Джейсон внимательно ее выслушал.

– Ты говоришь "корнуанец"?

– Да, так называют этот островной народ в столице.

– Стало быть, теперь ты тоже изучаешь их? И как же этот… корнуанец ведет себя на ферме? Не бунтует?

– Я не слышала от управляющего ничего такого. Он ведет себя очень тихо.

– Он общается с местными?

– Да. Но только на бытовые темы. Если ему не нравится, то, о чем его спрашивают, то он просто молчит.

– Конечно, что ж ему еще остается.

– Возможно, он сбежал от чего-то страшного. Но он не хочет говорить об этом.

– Я думаю, разговорить его можно. Если хочешь, я могу помочь тебе с этим.

– Нет, не стоит. Ты ничего не сможешь с ним сделать, – ответила она, переводя взгляд на схваченные холодом рыжие луга.

– Если ты не захочешь, я не буду вмешиваться. Ты умная женщина. Я восхищаюсь тобой. Смелости в тебе больше, чем в ином мужчине. Характером очень похожа на свою мать. Даже твой отец был более тихим человеком.

Шерил не ответила. Вздохнула. До дома оставалось еще полчаса пути.

– Шерил, я могу заглянуть к тебе на днях? – спросил Джейсон спустя пару минут. – Может, ты выйдешь со мной на прогулку?

– Если хочешь застать меня дома, то приезжай вечером, – ответила она. – Но, если я задержусь, подожди меня в доме. Тебя встретит Алисия.

– Кто такая Алисия?

– Старшая дочь Уокеров. Я забрала ее к себе. Дома ей слишком тяжело.

– Это та девочка, которая родилась с короткой ногой?

– Да. Именно она.

Джейсон, наконец, замолчал. Он тихо улыбался, вышагивая рядом и с явным удовольствием рассматривал раскинувшуюся под холмом, с которого они спускались, долину. Здесь начиналась его земля. Пастбище, маленькое озеро и новый белый красивый дом, который долгие годы строил его отец. Джейсон любил эту землю так же, как любила ее Шерил. В этой любви они были схожи.

– Шерил, помнишь, как мы убежали из дома, чтобы посмотреть на фьорды? – тихо спросил он. И не дожидаясь ответа, продолжил. -Море далеко, но мы были уверены, что дойдем до него и вернемся к закату. Травы тем летом росли такие высокие… Мы терялись в них, как куропатки. Расцарапали себе все руки и ноги.

– Нас нашли по следу на примятой траве, – сказала Шерил. -Ты это знал? Куропатки не топчут травы, а мы с тобой шли точно стадо свиней. Игрались и катались по траве. И не добрались до моря.

– Нас наказали, ты помнишь? Меня не выпускали из дома целую неделю, – с улыбкой проговорил Джейсон.

– А потом, когда наказание закончилось, наши родители отвезли нас на фьорды. Мы ехали, и ехали, и ехали… это, и правда, было далеко. Мы сидели в одной коляске и всю дорогу ели зеленые яблоки. А потом мы увидели конец мира.

– С моря дул такой холодный ветер, что пробирало до костей. А над морем серой пеленой шел дождь. И оно само было таким серым и необъятным, как пропасть. Казалось, что это мы стоим на облаках и смотрим вниз, на землю. Помнишь?

– Помню. Это было так давно. Точно в прошлой жизни.

– А мне кажется, что как будто вчера.

Шагая рядом, Джейсон остаток пути посматривал на нее, как ему казалось, незаметно, и все продолжал вспоминать вслух.

***

Ее старый большой, столетний дом плохо хранил тепло. Он стоял на небольшой возвышенности, открытый всем непогодам. И бывало, что ветер так сильно завывал в печной трубе, а сквозняк так крепко дергал входную дверь и оконные рамы, с таким яростным стуком швырял в стекла крупный дождь, что казалось, будто это не непогода, а целая армада врагов пытаются проникнуть внутрь. Тепло выдувалось сквозь дверные щели и окна, половицы скрипели, сырели углы, а потолочные балки первого этажа за долгие годы стали черными от копоти.

Вечерами Шерил и Алисия иногда сидели в маленькой, скромно обставленной гостиной, у камина. В одном кресле, прижавшись друг к другу плечами и укрывшись толстым шерстяным покрывалом. При свете масляного светильника Шерил читала вслух, а Алисия вышивала салфетку или вязала длинный серый чулок. Иногда Шерил согревала вино с размешанной в нем ложечкой меда, но чаще – готовила чай. Настоящий черный чай они могли позволить себе нечасто, поэтому она заваривала его из тех трав, что собирала сама. И он был не менее хорош, чем привезенный из-за океана. Шерил понимала в травах, умела готовить сухие смеси и чай у нее был душистый, терпкий, пахнущий холмами и летом.

Алисия была уже девушка по возрасту, но внешне больше походила на ребенка. Большая голова, тонкая шейка, узкие плечи, слабые руки, похожие на тонкие плети. Ее сложно было назвать даже симпатичной: широкий и шершавый бледный лоб напоминал бок незрелой тыквы, крохотный нос был похож на короткий птичий клюв, а жалобные большие глаза то и дело слезились. Но характер у нее был мягким, а душа доброй, и это скрашивало все ее внешние недостатки. К тому же, как и многие калеки, она была довольно умна и наблюдательна. Молчалива и преданна. Шерил любила Алисию за ее характер.

Первую неделю Алисия еще грустила по большой семье: по звонким, смешливым сестрам и шустрым младшим братьям. К тому же, она то и дело жаловалась на холод. Шерил уж было решила, что напрасно пригласила к себе крестницу. Она начала бояться того, что девчонка простудится до смерти. Но Алисия привыкла. Спустя время она осмелела и прочувствовала тишину, покой, простор, свободу большого дома. Ей было чем заняться, потому что она многое умела: испечь хлеб, сварить суп и приготовить жаркое. Она приноровилась вставать раньше Шерил и готовила завтрак. Встречала хозяйку дома накрытым на двоих столом, а после принималась за приготовление обеда. Приходящая служанка была довольна тем, что у нее убавилось работы. Она теперь только топила по утрам печь, мыла пол три раза в неделю и раз в неделю занималась стиркой да уборкой жилых комнат.

Алисию в доме Шерил Коутс никто не обижал. Не глазел на нее через калитку, когда она ковыляла через двор с чаном грязной воды, не толкал и не дразнил ее, не отнимал лакомый кусок. Жить с Шерил, с этой странной, своенравной, решительной и доброй хозяйкой оказалось куда приятнее, чем в родной семье, полной здоровых, сильных сестер и братьев.

Шерил Коутс была одинока и загадочна. О чем она думает догадаться было невозможно. С одинаковым выражением на миловидном и спокойном лице хозяйка фермы осматривала корову, разговаривала с работниками, читала книгу, ходила в церковь. И она больше не плакала, как в те, первые годы, когда осталась в большом доме совершенно одна. Алисия помнила ее в то время еще совсем юной, испуганной, растерянной. Шерил тогда как будто уменьшилась и все таяла, таяла… В те дни жена Джона Уокера, Марта, целый месяц ездила в хозяйский дом, чтобы ночевать вместе с осиротевшей девушкой. Но потом хозяйка фермы оправилась. И не стала выходить замуж, хотя все в округе думали, что только так ей можно будет выжить. Шерил отказала нескольким, вполне достойным претендентам, и этой решительностью очень удивила соседей. Она никому не доверилась и справилась со всем сама.

***

Одним утром, в начале декабря, землю устлал слой мягкого и пушистого снега. Шерил проснулась в своей комнате от привычного холода и необычно яркого света. За окном все как будто светилось. Она не спешила вставать и еще несколько минут лежала, рассматривая комнату.