C любовью, Шерил

Собственный голос, сильный и звонкий, показался ей в тот момент незнакомым. Уже гораздо позже, раздумывая над тем, как все это случилось, она решила, что кто-то ей помог. Кто-то потянул ее за руку и сдавил грудь, заставив кричать. У нее самой бы на это не хватило духу. И, вполне возможно, это были те, кто лежал в эту пору на тихом семейном кладбище, заросшем высокой тонкой лесной травой. Уж они-то точно встали бы на ее сторону – она это знала.

Как бы то ни было, она это сделала. И внезапно оказалась одна. На секунду, в полной тишине, среди заполненной людьми площади, она почувствовала себя так, словно находится на пустынном острове.

– Кто это сказал? – суровым басом поинтересовался Джозеф Зонгер. Помощник судьи свирепо рыскал глазами по лицам.

– Право «вето»! – сильным и уверенным голосом повторила она. – Меня зовут Шерил Ринна Коутс. Я использую семейное право «вето». Я отдаю его за этого человека!

***

Пыльный узкий коридор, в котором ему приходилось ждать, был холодным, пустым и темным. Узкие старые лавки, страшно неудобные, жёсткие и скользкие, как будто специально были созданы для того, чтобы посетители посильней измучились и устали. Или же вообще, ушли, передумав решать свои насущные дела.

От этого всего у него испортилось настроение. Джейсон Марек, человек знающий цену времени и деньгам, остро чувствовал любое неуважение к себе и воспринимал его очень болезненно. Кроме этого, он ощущал глухое недовольство и тоску. На него, словно тяжелый камень, давила стопка купюр, взятая недавно в банке и хранящаяся теперь в кармане жилета. Она казалась ему слишком тяжелой для бумажных денег. Как человек, собственным трудом выбивающийся из бедности, он расставался с деньгами болезненно. А сейчас он принес в это неуважительное и холодное место целую пачку своих денег.

– Жуткий сегодня денек. Эта ярмарка и этот рогатый. Будь он проклят. Народ точно с цепи сорвался. Джозеф, кто бы мог подумать, что Куотсы имеют какие-то права. Я и фамилии-то такой до сего дня не слыхал. Ты что-нибудь знаешь про них?

– Нет, господин Кентлер, я ничего не слышал про их «право». Семья живет далеко, за городом. Кажется, бедные фермеры, ничего особенного. Да и то, как стало известно, эта семья почти вся вымерла.

– Хм… А вроде бы прадед этой Шарлотты был членом парламента. Или я ошибаюсь?

Было слышно, как в кабинете шуршат старыми ссохшимися бумагами.

– Девушку зовут Шерил. Господин Кентлер, я поднял кое-какие документы и, смотрите, нашел его фамилию в списках. Да, действительно некий Коутс служил в парламенте. На незначительной, впрочем, должности. И было это еще в середине прошлого века. А вот и его сын… Тут указано, что он всю жизнь служил священником в одном из местных приходов.

– В Уорентоне?

– Нет, тут в окрестностях, в Лесной долине. У него было в собственности довольно много земли. И был еще лес. Видимо, он сдавал все это в аренду и на эти деньги содержал приход. Я припоминаю его… Землю он оставил своим сыновьям. Один из них потом уехал в столицу. А второй остался на родине. Он-то как раз и построил ферму.

– Получается, Шерил Коутс – дочь того самого фермера?

– Именно так.

– Ну и девица! Очень странная. Видно, что выросла в лесу. В окно видел – завопила так громко – народ от нее в стороны шарахнулся.

– Но про свои права, она, между тем, знает. Стало быть, образованная.

– И кто же это позволил женщинам учиться?

Судья Кентлер некоторое время молчал. А затем устало и шумно вздохнул.

– Неужели она сделала это из жалости? Я не очень-то в это верю. Но зачем тогда он ей сдался? Да неужели она сладит с ним? Зонгер, ты же сам его видел. Этот рогатый черт ничего не боится. Он не поддается полиции. Дьявол во плоти, не иначе.

– Подозреваю, она просто не соображает, что делает. Женщины бывают такими упертыми и глупыми. Был бы у нее хотя бы муж, так он бы выбил из нее всю дурь одним махом.

Помощник судьи негромко засмеялся.

– Боюсь, разговаривать с ней придется нам.

– Ты прав, Зонгер, муж не позволил бы ей такое сотворить. А теперь – что? Зарежет ее ночью этот рогатый, как пить даст. И потом убежит. И кем после этого окажемся мы?

– Я тоже подумал об этом. Проблем у нас только прибавится.

– Поделом ей будет. – Судья, кажется, стукнул по столу кулаком. – Уж как я устал от него за эту неделю! Думать ни о чем больше не могу. Этот рогатый дьявол навевает жуть. Хочу закрыть это дело и забыть о нем. Пусть разбирается с ним сама. Если он сбежит еще раз, то я отдам распоряжение застрелить его. Столько проблем из-за него, что у меня уже пухнет голова. Но с ней, этой Коутс, все равно нужно хорошо поговорить. И при свидетелях.

– А народ на площади, господин Кентлер? Почему-то они сочувствовали ему. Я это видел. Может, оно и к лучшему, что так сложилось. Время покажет, как оно будет. Давно наши люди горя не знали. Живут в мире и покое под хорошей защитой и сочувствуют всяким… Со стороны-то, оно хорошо быть добренькими и справедливыми.

Джейсон Марек с кислым выражением лица слушал доносящиеся из-за неплотно прикрытой двери кабинета глухие мужские голоса. Он ощущал бессилие и усталость. Сидя на деревянной скамье и ожидая пока его пригласят, он лишь крепко сжимал кулаки в карманах пальто. Он ждал, когда придет Шерил. Все что он мог сейчас, так это вытерпеть все это до конца, помочь ей выкупить рогатого человека и затем увезти ее домой.

***

Возвращались уже в сумерках. Этот день казался бесконечно долгим и все никак не заканчивался. Шерил молчала. Поначалу Джейсон тоже сидел тихо. Он лишь цокал языком, мягко подгоняя свою ленивую, ухоженную кобылу. Коляска его не издавала ни скрипа, ни треска. На дороге в это время суток было пусто. Все давно уже сидели по домам и лишь они одни ехали через поля, в сторону леса, все дальше и дальше от теплых и чужих городских огней. Ветер на лугах уже утих, но воздух стал холодным. Он пах прелой травой, сыростью и болотом.

Казалось, что-то изменилось с утра. С того самого момента, как взволнованный Джон Уокер примчался на своей коляске к дому фермера Марека. Шерил нужна была помощь. Она что-то там натворила в городе и теперь ждет его в полицейском участке. Джейсон Марек бросил свои дела, велел запрячь коляску, наспех переоделся в чистое и помчался в Уорентон.

Он все устроил, он помог ей. Он не ждал благодарности, но жаждал от нее другого. На этой темной дороге, в уединенности, в таинственности приближающейся ночи, ощущалась романтика. Джейсон чувствовал это, как чувствовал запах ее волос, тепло ее тела. Она сидела с ним рядом, очень близко, касаясь его локтем и бедром. И это делало его счастливым. В голове его роилось множество мыслей, шея и руки были напряжены. Но он молчал. Шерил Коутс не знала того, как сильно этот человек боится задеть или обидеть ее. Начать разговор ему было сложно еще и потому, что он не мог понять ее настроения. Но молчать всю дорогу ему было трудно и Джейсон все-таки заговорил:

– Шерил, я только хотел сказать… Ты должна понимать, что такие маленькие фермы, как твоя и моя, совсем скоро станут убыточны. Ведь я уже говорил тебе, промышленность в городах развивается стремительно. А эти проклятые монополисты захватывают рынок. Очень скоро они придут и сюда. Я уверен, так и будет. Стоит только открыть газету, как на тебя сразу же валится вся эта истерия. Нашей спокойной жизни скоро придет конец. Железная дорога меняет наш мир. Ты думала о том, как будешь платить налог? Теперь нам придется беспокоиться еще и о том, как удержать свои земли.

Он высказал все это тихим и нежным, заботливым и, как ему казалось, романтично звучащим голосом. Возможно, он и хотел бы сказать ей что-то более приятное, но сейчас все его мысли вертелись лишь вокруг ее пошатнувшихся дел и туманного будущего.

– Я даже не знала, что могу воспользоваться этим правом в личных целях. Мне всегда казалось, что оно касается только дел общественных, – задумчиво ответила она.

Джейсон Марек, услышав это, чуть было не застонал.

– Я вообще не знал, что ты его имеешь. То есть, имела в прошлом. На самом деле, ведь твои давние родственники были куда умнее и образованнее моих. Узнай я об этом чуть раньше… Но что теперь говорить? Теперь уже поздно.

– Чем ты так взволнован, Джейсон? Я купила себе рогатого слугу. Ничего особенного не произошло.

– Это был бездумный поступок, Шерил. Ты только не думай, я не осуждаю тебя…

– Не нужно меня обманывать. Не старайся. Но, знай, что я очень благодарна. Спасибо. Ты очень мне помог.

Шерил подняла голову и, едва коснувшись, легко поцеловала его в небритую щеку. Джейсон в ответ потянулся к ней всем телом, но она уже отвернулась, опустила свое лицо. А он смирился со всем произошедшим. С ее безрассудством, своим бестолково проведенным днем, и тем, как он впустую потратил деньги. Большую сумму, которую, как он догадывался, она вряд ли когда-то сможет ему вернуть. Он многое ей прощал и, наверное, мог бы простить еще больше. За ласковый взгляд, за один поцелуй. Порой ему становилось тошно от собственной слабости. Но и в такие моменты он лишь ненавидел сам себя, но никогда не думал плохо о ней.

Они въехали в лес, где их окружила чернильная темнота. Джейсон на время передал своей спутнице поводья, а сам достал из-под сидения масляный светильник, чиркнул спичкой. Со светом стало немного теплее. Лошадь бежала шустро, чувствуя, что скоро окажется дома.

– Законы, касающиеся рогатых людей запутанны и двусмысленны. Насколько я знаю, беглый «нечистый» считается преступником, который после поимки попадает под власть того, кто его поймал? – спросила она.

– Да, именно так. Прежде эти переселенцы бунтовали и творили всякое беззаконие. Хозяева не желали нести ответственность за их проступки. Бывало такое, что, не сумев сладить, хозяева их выгоняли, и тогда никто не знал, чей же это рогатый человек. Так что закон не запрещает купить его. Поэтому тебе и позволили это сделать. Ох, милая… Знай я, что ты сегодня поехала в город с Уокером, я присоединился бы к вам. И я бы сумел удержать тебя от этого поступка. Сейчас ты вела бы домой пару отличных молодых коров. Ну а теперь? Поселишь его на ферме? И дальше? Я не знаю… Может быть, мы с тобой попробуем его продать? В другой город. Или отвезем его в столицу. Там его точно купят. Как ты думаешь?

– Я не знаю. Я очень устала, Джейсон. И ничего не ела с самого утра. Я не могу сейчас ни о чем думать.

Он тут же послушно замолчал. И старался теперь ехать тише. Она была рядом и сидела, опустив голову на широкое мужское плечо, измученная тяжелым днем, укутанная в теплое чужое пальто. Джейсон был спокоен и счастлив.

Шерил не спала. Она притворялась, чтобы не разговаривать со своим спутником. Коляска плавно покачивалась. И хотя ее веки были закрыты, она все еще отчетливо видела, как с деревянного помоста, вниз по ступеням, ведут высокого темноволосого мужчину в белой рубашке. Эта картина крепко отпечаталась в ее памяти. Этот человек поразил ее своим видом до самых глубин души и сердца. И странное наваждение теперь ее не отпускало. Чувство было сильное, живое. Болезненное и тянущее. Оно чем-то напоминало зарождающуюся болезнь. Шерил изо всех сил старалась не думать ни о чем и все сваливала на сильную усталость.

Глава 2

Утром следующего дня Шерил Коутс проснулась на рассвете, в своей спальне, на втором этаже старого большого дома. Из-за хмурой погоды в доме было сумрачно. Она лежала на спине, укрывшись пуховым стеганым одеялом по самый подбородок. Ее темные длинные волосы разметались по подушке, потому что спала она беспокойно. В спальне, несмотря на обилие вещей: одежды, всяческих покрывал и подушек, было довольно холодно. Тепло было только под ее одеялом. Шерил пошевелила ногой, чувствуя онемение в обеих ступнях. Лежа в кровати, она ощущала, как ее лба то и дело касается гулящий по комнате сквозняк.

Нужно было начинать новый день. Не вылезая из-под одеяла, она наощупь натянула чулки, которые висели на придвинутом к кровати стуле. Села, спустила ноги с кровати и всунула ступни в теплые, обитые кроличьим мехом домашние туфли. Быстро скинула с себя теплую шерстяную сорочку и натянула холодящую, тонкую, вышитую голубым узором, нижнюю рубашку. Затем влезла в теплую серую нижнюю юбку и взяла со стула уже изрядно потертый белый корсет. Двигаясь, Шерил постепенно согревалась.

Умывшись холодной водой, она растерла онемевшее от холода лицо полотенцем, протерла мятным эликсиром зубы, пригладила треснувшей деревянной щеткой, скрутила и убрала наверх волосы. И вот щеки ее раскраснелись, глаза заблестели. Она улыбнулась, довольная отражением в старом, темном зеркале.

Приходящая служанка уже гремела на кухне кастрюлями, слышался треск поленьев в печи и звон льющейся в жестяное ведро воды. Чуть позже, наспех выпив горячего травяного чаю и хорошенько согревшись, хозяйка фермы взяла связку ключей и снова поднялась по старой узкой лестнице на второй этаж. Ей нужно было попасть во вторую половину дома. В той, старой части, каменные стены не были обшиты деревом и прикрывались лишь ветхими, доставшимися ей по наследству от прадеда гобеленами, да выцветшими коврами. Несколько заброшенных комнат были просторны, светлы и по-своему красивы, но жить в них было нельзя. Старые деревянные рамы в окнах прогнили и от того совсем не держали тепла. Зимою внутрь комнат, на подоконники и даже на пол, сквозь щели наметало ветром снеговые кучи. От этого заводилась сырость, портились доски пола, зеркала и мебель. Но прогревать и ремонтировать нежилые комнаты ей было не на что.

Шерил отперла тяжелую, темно-коричневую дверь отцовского кабинета. В лицо тут же ударило сыростью. Она замерла на несколько секунд, пытаясь уловить хотя бы остатки тех запахов, что витали здесь прежде. Аромат отцовских сигар, выделанной кожи, запах множества книг, что хранились здесь прежде. Но нет… Эти знакомые, родные запахи растворились, за прошедшие годы, без остатка.

Отстукивая по полу деревянными подошвами, она прошла к окнам, одернула тяжелые старые портьеры. В нежилую, серую комнату полился холодный дневной свет. Солнце поднималось. Скрытое за небесной пеленой, оно слабо светилось над темным лесом бледным лимонным пятном. За стеной свистел ветер. Через маленькие оконные стекла, дрожащие в ссохшихся рамах, была видна холмистая долина, перемежавшаяся кое-где островками прозрачно-серых зарослей. Эти просторные пастбища принадлежали когда-то деду Шерил Коутс, Александру Патрику. Позже они были проданы соседу, Эдуарду Мареку, а ныне владельцем их был его сын Джейсон. Летом пастухи бесконечно перегоняли по этим холмам стада овец, и поэтому, с раннего утра до позднего вечера, с пастбищ доносились блеяние, звон колокольчиков и звонкий лай пастушьих собак. Сейчас же луга и холмы были пусты. Ни движения, ни звука. Только на деревьях чернели пятнами пустые вороньи гнезда.

Шерил отошла от окна и принялась стягивать с комода сшитый из старых тряпок чехол. Пыль полетела ей в лицо, и она несколько раз громко чихнула. На глазах выступили слезы. Справившись с чехлом, она распахнула узкие дверцы. Вещей было немного, но все самое нужное: жестяная, покрытая черной эмалью коробочка с бритвенными принадлежностями и маленьким зеркалом в кожаной раме, новые зимние ботинки, которые отец так и не успел сносить, его зимний шерстяной коверкот, вязаный жилет, серая фетровая шляпа. И стопка рубашек. Все это Шерил сложила в одну большую стопку.

Довольно скоро за ней должен был заехать Уокер. Хозяйка дома вышла из старого кабинета и прикрыла дверь. Кто знает, как скоро ей понадобится войти сюда снова? Эта комната больше не вызывала в ней сентиментальных чувств. Дух отца здесь больше не ощущался, да и его вещей ей было не жаль. Что было толку хранить их годами? Вещи портятся быстрее, если ими не пользоваться. Кожа на ботинках потрескается от времени, а моль все-равно доберется до шерсти. Шерил со скрипом провернула ключ в старом замке.

Уокер немного задержался. Хозяйка фермы разглядывала сырые, поникшие головки бархатцев и хризантем, оглушенные ночными заморозками. Рассматривала тусклую тропинку, усыпанную мелкой галькой, что вела к парадному крыльцу ее дома. Сад, разбитый прямо перед домом, в эту пору казался унылым, он тихо засыпал.

За серыми толстыми ивами, что росли вдоль дороги, мелькнула черная тень, послышались цокот и шорох. Шерил подхватила с земли свою плетеную корзину и быстрым шагом вышла за калитку.

Управляющий, увидев ее, улыбнулся, приподнял свою широкополую черную шляпу.

– Здравствуй, Уокер. Ну что, он уже здесь?

Уокер спрыгнул на землю, взял из ее рук корзину.

– Констебли привезли его еще вчера, мисс Шерил. Был уже поздний вечер, я как раз собирался ехать домой. Но потом увидел, что городской кэб свернул в сторону фермы. Они подъехали к самому крыльцу. Один из констеблей сошел на землю и открыл дверь. И он вышел из кэба. Такой высокий. Толком я его сразу-то не рассмотрел. Кажется, носом у него сочилась кровь. Он едва посмотрел на меня и сразу же зашел в дом.

Шерил внимательно, не упуская ни слова, слушала управляющего.

– Шляпы на нем не было никакой, но одет очень прилично. С виду он вроде ничего, обычный мужчина. Высокий, статный. Но вот эти рога на его макушке – страх божий. Я вошел в дом – следом за ним. Зажег свет. И тогда чуть не обмер от страха. С этими рогами он выглядит как дьявол во плоти, не иначе. Ох, право слово, лучше бы он сбежал по дороге. Не знаю, смогут ли люди привыкнуть к нему. Ей богу, мисс Шерил, да лучше бы вы скупили для себя разом всю тряпичную лавку. Простите, но я ума не приложу, что мне теперь со всем этим делать.

– Пожалуйста, Уокер, не суетись и не наводи смуты, – хмурясь ответила она. – Для начала нам нужно с ним поговорить.

Управляющий закинул корзину на сидение и бросил на хозяйку фермы короткий взгляд. Вид у нее был неважный, хотя она изо всех сил старалась держать лицо. Он лишь вздохнул. А затем подал ей руку, помогая сесть.

– С утра это все началось. Марта уронила на пол полную соли чашку, а я споткнулся о левую ногу, когда выходил за порог. А потом и вовсе – увидел сороку на грядке. Все это дурные знаки. Нужно нам было в этот день оставаться дома. К чему все это приведет – ума не приложу. Ох, мисс Шерил, он ведь совсем не прост. Судя по внешнему виду – он все это время жил в городе. Возможно, в столице. Уж больно дорогой на нем сюртук.

– Скоро мы все узнаем. Я хочу тебе сказать – я ни о чем не жалею. И непонятно мне только одно мне. Почему никто на площади не подумал заступиться за него?

– Заступиться? Пойти против решения властей? Но ради чего?

– Ну как ты думаешь, Уокер? Разве можно отбирать у людей их части тела? Это все какая-то дикость…, – пробормотала хозяйка фермы, рассеянно водя глазами по сторонам. – В чем я не права? Из Локторна к нам проложены железные пути, а мы здесь до сих пор живем, точно дикари. Преступники сидят в тюрьме, грешники каются в церкви, непослушных детей секут плетьми. Это привычно, так поступают везде. Но только у нас человека вывели на прилюдную казнь. Как будто мы сами застряли и до сих пор живем в диких временах. Почему люди этого не видели? Они стояли и смотрели, не чувствуя ничего, кроме интереса. На этом зрелище отдыхали их глаза, но где при этом были их души? Где был городской священник? Почему он не заступился на него? Ведь этот человек – такое же божье создание. Как и все мы.

Управляющий кивал в такт ее словам.

– По-своему, вы правы, мисс Шерил. Но вот только нам самим предстоит узнать, в чем именно он провинился. Может быть, он все это заслужил.

– Насколько я знаю, он не убийца.

– Достоверно это никому неизвестно.

Коляска легко шла под горку. Они проехали вдоль рощи и мимо высокого одинокого холма с оголенной меловой верхушкой. И по уже совсем расхлябанной дороге, спустились в долину, к ферме. По обе стороны дороги расстилалось перепаханное поле, на котором летом выращивали турнепс, морковь и картофель.

Ферма располагалась среди лугов, в обширной низине, которую делил на две части неглубокий чистый ручей, текущий строго на запад, по направлению к морю. Ферма Коутс состояла из главного здания – маленького двухэтажного каменного домика, покрытого красной черепицей. Вторая часть была хозяйственной. В ней были обустроены птичий двор и конюшня. Чуть дальше стоял выложенный из красного кирпича и дикого камня коровник, длинный и приземистый. За коровником находились сараи для хранения зерна, овощей, инвентаря, повозок, ну а в конце двора возвышалось большое деревянное сенохранилище. Чуть ниже фермерского двора был вырыт глубокий колодец за которым располагался просторный выгон, обустроенный летними кормушками и длинным, широким металлическим желобом для воды.

Не дожидаясь пока Уокер выйдет и подаст ей руку, Шерил легко выпрыгнула из коляски, затем выволокла свою корзину и бодрым шагом направилась к главному дому. Под ногами была скользкая грязь. Тонкие маленькие каблучки ее ботинок вязли, проваливаясь в мягкую землю. Она приподняла подол, чтобы не запачкать его.

Кое-как отряхнув обувь на пороге, она вошла в «молочный домик». Сам этот домик и был кухней, на которой вот уже двадцать пять лет обрабатывали все надоенное на ферме молоко. Девушки-работницы все были заняты делом. Они дежурно поприветствовали хозяйку.

Шерил придирчиво осмотрелась. Полы были надраены, светились чистотой большие кастрюли на деревянных полках, установленных у стены от пола и до самого полотка. Еще в передней на нее пахнуло сладким запахом свежего масла. Шерил прошла на кухню и взяла тупой столовый нож. Масло лежало перед ней на столе, в большой глиняной посудине. Пышное, светлое, точно взбитая пуховая подушка. Резалось оно легко и мягко. Элисон, старшая молочница, улыбаясь, подала хозяйке на тарелке кусок свежего хлеба. Шерил намазала хрустящий теплый хлеб маслом и съела прямо так, не присаживаясь. Только здесь, на ферме, взбитое руками ее работниц, масло имело этот неповторимый орехово-цветочный привкус, точно само лето таяло у нее на языке.

Элисон довольно кивала. Она помнила Шерил еще резвым подростком, вечно худощавым и голодным. Проба свежего масла и хлеба были для них обеих теперь ритуалом.

–Великолепно.

Шерил отправила в рот последний кусочек, отряхнула руки и улыбнулась.

– А как насчет сыра с трюфелем? Хотите попробовать?

– А он готов?

– Уже готов. Вы сможете взять с собой головку.

– Нет, для меня одной слишком много. Четверти будет достаточно.

Обе спустились по широкой и короткой деревянной лестнице в подвал. Подвал был выложен камнем и мелом, деревянный пол был устлан тонким слоем соломы. Свет попадал внутрь из приоткрытой двери и из нескольких маленьких окошек, прорезанных в стене на уровне земли. На краях каменных выступов лепились оплывшие свечи.

Шерил осмотрела сыры, выложенные в несколько рядов на широких деревянных полках. Сырных голов было не очень много и все они шли на продажу. Элисон помогла ей выбрать головку и ловким жестом разрезала ее прямо там, на высоком и широком пне, заменяющем стол. В нос обеим женщинам ударил дивный, нежный земляной аромат.

Шерил склонилась над сыром.

– Какой дурманящий запах… Я надеюсь, что не зря заплатила за этот рецепт. И за трюфели тоже.

– Я думаю, этот сыр готов мисс Шерил. Вот только цена на него выходит слишком высокой. Вряд ли наши деревенские смогут покупать такое.

В подвале они пробыли недолго. Хозяйка спешила. Выходя из дома, она потянула Элисон на крыльцо.

– Элис, скажи, я сделала большую глупость, ведь так? – тихо спросила она.

Старшая молочница заглянула за дверь, чтобы убедиться в том, что поблизости нет лишних ушей. Шерил внимательно смотрела на нее. Плотный льняной передник на груди Элисон был крепко натянут, покрыт пятнами и разводами. Тонкие задорные завитки, выбившиеся из прически, окружали круглую голову рыжеватым облаком. Элисон выглядела озадаченной.

– Мисс Шерил, сегодня утром работницы были в ужасе, – негромко начала она. – Я еле успокоила их. У Мери, так вообще, случилась истерия. Но она, конечно, еще глупышка. А что касается остальных: Катарины, Джины, Агнес, Дорис…. Мне пришлось пригрозить им расчетом, чтобы они замолчали и перестали возмущаться.

– Но сейчас все выглядят вполне спокойными.

– Я очень сильно пригрозила им, – с нажимом уточнила Элисон. – Но, скажу сразу, будь поблизости другая работа, они бы точно сбежали.