C любовью, Шерил

Майя Устюжанина

C любовью, Шерил

Пролог

Они все уходили осенью. Точно засыпали заодно с природой. Кто-то из них выбирал дождливый, теплый день. Мрачный из-за низких серых туч, протяжно-тоскливый от сырого марева, размывающего на горизонте серые холмы. В такой день на дорожках становится грязно, но густая, серо-зеленая трава все еще живет, а в воздухе пляшут крохотные полупрозрачные мошки.

Кто-то из них уходил в день, схваченный слабым утренним бесснежным заморозком, в день сухой и, кажется, даже солнечный. Наверное, это было правильно. Ей казалось, что иначе и быть не могло, ведь слишком странно уходить весной, в то время, когда теплыми вечерами пробуют свои голоса соловьи. Или же жарким летом, в разгар огородных работ, когда земля только отдает, но никак не принимает в себя.

Днем было ветрено и дождливо. После полудня она добавила в печь несколько сухих поленьев. Огонь за толстой металлической решеткой разошелся, затрещал. Пока вино грелось, она, поглядывая в окошко, нарезала на дольки яблоко, достала из навесного шкафчика остро и пряно пахнущую гвоздику, а еще мускатный орех и сухую маленькую палочку корицы. Задумалась, смотря на то, как из-за дверцы печи полыхает красным. Нужно успеть до темноты, иначе потом будет велика вероятность промокнуть под дождем или споткнуться и упасть на пригорке.

Поверх домашнего простого синего платья она надела коричневый короткий шерстяной плащ с объёмным капюшоном. Перекинула через локоть сумочку, сшитую из остатков старого серого твида. В сумочке лежали ломоть хлеба, спички, серебряная ложка. С навесной полки она захватила старую свечу, а после, подхватив остывающий глиняный котелок с вином, вышла за порог. Было уже довольно поздно. Сырой осенний день плавно скатывался в мрачные сумерки.

Идти нужно было по дороге, ведущей к ферме. У прозрачной рощи свернуть направо, пройти сквозь нее, и выйти к кладбищу, где на крохотном клочке земли спали четыре поколения ее семьи.

Она была совершенно одна. И, словно дерево, крепко держащее ветви, она так же крепко держала в себе воспоминания. Свое неживое фамильное древо. Она до мелочей: до вздоха, звука шагов, запаха, помнила людей, связанных с ней узами крови, любви. Она берегла эту память как самое ценное свое сокровище и каждый раз, посещая место упокоения, прислушивалась: все ли она помнит? Ничего ли не забыла?

Шла неспешно. Стройная высокая фигура в широком плаще словно плыла вдоль сколоченного из неровных длинных палок забора, который ограждал поле от скота. Дорога была покрыта липкой грязью и травой. Ветер уже утих. Дождь моросил мелко, часто, и вскоре незаметно перешел в теплый уютный туман.

Кладбище заросло густой травой. Сейчас трава была уже неживой, желтой, с неопрятными мокрыми метелками на длинных тонких стеблях. Из нее торчали, точно выглядывали, серые плоские камни – надгробия.

Она остановилась. Опустила котелок на землю. Затем достала из сумки свечу, зажгла, опустила на ближайший камень. Света от нее почти не было, но он и не был ей нужен, ведь по этим дорожкам она могла бы пройтись, закрыв глаза. Наклонившись, она взяла котелок и неспешно начала обходить могилы. Это был ее собственный осенний ритуал, потому что они все уходили осенью. Остатки вина она относила домой и выпивала сама, сидя на своей кухне перед пылающей печью, возле черного ночного окна, в абсолютной тишине и одиночестве.

Глава 1

На ярмарку ехали с управляющим и его женой. Купленный отцом Шерил несколько лет назад тильбюри с откидной гибкой крышей, вмещал троих, не слишком плотных людей. Друг другу они не мешали. Лошадью, послушной и неторопливой коричневой кобылой, правил управляющий.

Они не торопились, потому что выехали заранее. Схваченный слабым утренним морозом воздух чуть искрился в тусклых лучах поднимающегося над лесом солнца. Дышалось легко. У всех троих было радостно на душе. Впереди была зима, а это означало, что будет чуть меньше работы, будут праздники, вкусная и сытная еда и долгие, уютные вечера у домашнего очага. А ночами за окном будет свистеть и завывать ледяной северный ветер. В их прибрежных краях бывало мало снега, да и температура опускалась не так уж низко. Но именно приход холодного сырого ветра говорил о том, что осень перешла в зиму.

Лес засыпал. Последние, ярко-желтые и бурые листья, меланхолично парили среди голых веток, навевали дремоту. Не было слышно ни шороха, ни пения птиц. Природное безмолвие нарушали лишь механические и человеческие звуки: мерное цоканье железных подков о дорожные камни, стук колес, скрип мощных пружин, да еще низкий, грудной голос жены управляющего. Соскучившаяся на домашнем хозяйстве женщина все не могла наговориться. Когда она слишком сильно повышала тон, то ее муж, худой и невысокий усатый мужчина, пихал ее локтем в бок.

– Мисс Коутс устала от тебя, Марта. Глупая ты женщина! Ну почему ты не можешь ехать молча? Даже сорока не стрекочет так быстро, как умудряешься это делать ты!

– Простите, мисс Шерил, я слишком шумлю? – встревоженно спрашивала Марта.

Шерил, едва заметно улыбаясь, качала головой. Она не вслушивалась. От Марты сладко пахло молоком, видимо она стряпала с утра, возилась со сливками и маслом. Шерил чувствовала себя хорошо рядом с этими людьми. Она смотрела на дорогу и на лес вокруг. Порою кроны старых дубов смыкались над их головами. Деревья тянули навстречу друг-другу длинные крепкие, уже оголившиеся ветви. Эта дорога была хороша, и особенно красива весной, когда лесная земля, напитавшаяся растаявшим снегом, покрывалась желтыми, голубыми и белыми первоцветами. Солнце пригревало, и их сладкий медовый запах вынуждал человека жадно вдыхать воздух полной грудью.

– Уокер, как ты думаешь, нам лучше купить одну корову или две? Или, может быть, все-таки взять молодую лошадь? – спросила после долгого молчания Шерил.

Голос у нее был низким, грудным, но мягким. Говорила она мало, обычно коротко и сдержанно, а вопросы задавала лишь по делу. Управляющий ответил не сразу. Он задумчиво уставился на лоснящийся, поблескивающий на солнце капельками росы, коричневый лошадиный круп.

– Для чего нужна новая лошадь, хозяйка? Агата еще на стара.

– Мне жаль Агату. Хочу забрать ее к себе. Она была любимицей отца.

– Лошадь должна работать. Простой сильно навредит ей. Ведь это не комнатная собачка, чтобы баловать и жалеть ее.

На это Шерил ничего не ответила, и управляющий продолжил.

– Если только вы будете ежедневно ее объезжать. И, чтобы ухаживать за ней, в усадьбе должен быть конюх. К тому же, новая лошадь, это большие расходы. Прибыли не так много, вы сами знаете.

– Видимо, я не из тех леди, которые могут позволить себе конные прогулки по парку. Так, Уокер?

Управляющий улыбнулся. По лицу Шерил трудно было угадать ее настроение и мысли. Она всегда оставалась спокойной, в меру холодной, здравомыслящей. И она редко по-настоящему сердилась. Работники фермы уважали ее за сдержанность и деликатность, но, при этом не особо ее слушались и совсем не боялись.

– Я думаю, чуть позже можно будет перевести Агату в ваш двор. Когда она постареет, вы сможете жалеть ее. Кормить хлебом, сахаром и морковью. Она хорошая, послушная девочка и заслужила это. Ну а пока она еще может родить жеребенка, может даже и не одного. Тогда у нас появится молодая лошадь. Так что лучше купить породистую молодую корову. А лучше – две. Проку будет больше.

Шерил перевела взгляд на миссис Уокер.

– Скажи, Марта, как там поживает моя крестница?

– Алисия? Ох уж эта девчонка… -Марта вздохнула. Ее грудь, все еще высокая и налитая, несмотря на большое количество рожденных и выкормленных детей, плавно приподнялась и опустилась. -Алисия редко выходит за калитку. Она рукодельничает и много чего делает по дому. Хорошо шьет, стежки у нее один к одному. Вот что значит молодые глаза. Хозяйка она будет хорошая. Вот только куковать ей весь век с нами. Но это и не плохо. Будет кому позаботиться о нас в старости.

– Ну ты тоже! – перебил Марту ее муж. -Может и выйдет замуж еще. Даром, что хромая. Душа у нее добрая и лицо красивое. Ей-то всего шестнадцать лет.

– Дома ей, конечно, грустно. Сестры ее и другие девушки, бывает, гуляют по улице, смеются промеж собой. А она не может пойти с ними. Как от дома отойдет, так схватывает ей ногу. Дальше двора, считай, никуда и не выходит.

– Привезите ее ко мне.

– К вам, мисс Шерил? Вы хотите забрать Алисию к себе? В прислуги? – растерянно спросила Марта.

– В компаньонки. Если она сама захочет, то пусть перебирается жить ко мне. Я попрошу Грейс приготовить для нее комнату на первом этаже. Самую чистую и теплую. А когда будет нужно, мы будем садиться в двуколку и выезжать. Пусть она подумает. Скажите, что я буду ее ждать.

Шерил улыбнулась Марте и перевела взгляд на дорогу. Лес заканчивался. Дальше шли просторные, плоские ветренные луга, за которыми вот-вот должны были показаться коричневые городские крыши.

***

Осенняя ярмарка в Уорентоне привлекала людей из соседних городков и деревень. В эти дни в город стекались торговцы, фермеры, наемные рабочие, ищущие себе место. Повозки, телеги и коляски заполонили улицы. Они все двигались в едином направлении. Пешеходы вынужденно жались к стенам. Слышалась брань, громкие выкрики, вопли испуганных животных. Повозки грохотали и тряслись. От колес во все стороны летели комья глинистой земли, и вся шершавая серая городская брусчатка была, точно сельская дорога, покрыта грязью.

Шерил Коутс и ее спутники проехали по центральной городской улице, вдоль ряда старых конюшен и кожевенных мастерских, из которых пахло одновременно и дурно, и сладко. Миновали старую мукомольню и маленькую пекарню. Промчались мимо утопленной посреди высоких жилых домов, старинной церкви, и остановились у площади.

Каменная старинная площадь имела круглую форму. По центру ее располагался старый маленький деревянный помост. Невысокие, по большей части, двухэтажные каменные дома с маленькими окнами, были расположены полукругом, а улицы расходились от площади в разные стороны, как лучи.

Площадь носила имя Джека Расмуса. Достоверно не было известно, но кажется, лет двести назад, в этом месте находился общественный колодец. И однажды в него упал ребенок. Что это был за ребенок, об этом все уже давно забыли. Но ходила легенда, что некий Джек Расмус спустился по веревке на самое дно и вытащил его. Прошло много лет. Колодец давно исчез, однако же, легенда, как и имя этого храброго мужчины, продолжали жить.

С раннего утра на площади было не протолкнуться. Торговцы и фермеры выставили в ряд телеги, раскладные дощатые столы, заняли каждый свободный угол и даже каменные лестничные ступени помоста, вывалив на них ярусами свой товар. Мешки с зерном, крупой и мукой, кованый и деревянный инструмент, посуду, ткани, выделанные кожи и шкуры, всякую обувь и ношеную одежду, привезенную из города. На телегах горой лежали наваленные картофель, морковь, капуста, брюква, тыквы, яблоки. Огромные куски мяса лежали на телегах, укрытые соломой, а рядом находились живые животные: козы, бараны. Куры и гуси, сидя в плетеных клетках, подавали громкие голоса. Здесь же продавалась готовая еда и напитки. Торговля велась бойко, шумно, суетливо. Под ногами, на щербатой каменной мостовой, валялись искромсанные капустные листья, солома, навоз, щепки и рваная бумага. Все это втаптывалось в щербатую мостовую сотнями ног.

Шерил отправила Уокера и его жену в скотный ряд, а сама вышла у текстильной лавки. Времени у нее было немного, но она не могла отказать себе в этой единственной своей слабости.

Наряды хозяйка фермы любила, пожалуй, больше всего на свете. Платья всегда были ее лучшими игрушками и самыми преданными друзьями. Добротное, теплое, красивое платье давало ощущение защищенности, уюта и поддержки. Поэтому раз в полгода, а в скудные времена, и того реже, она ездила в город и покупала в лавке ткань. А после, не спеша, кропотливо и тщательно шила себе новое платье. Платья ее были все на один манер, достаточно простые, шить других фасонов она не умела, да и не хотела этому учиться. Но зато она не экономила на отделке. Покупала красивые пуговицы и шнурки, красивые крепкие кружева, такие, какие могла себе позволить.

Две текстильные лавки, что снабжали городок разного вида тканями, на любой вкус и кошелек, располагались рядом. Маленькие, темные, отделанные изнутри деревом, с одинаковыми крохотными тусклыми витринами. В одной из них торговали, кроме прочего, готовым нижним бельем и поношенной, уже вышедшей из моды, мужской и женской одеждой.

Шерил Коутс любила побыть в каждой из них подольше. Тщательно выбирая материал для простыней, скатертей, пошива сорочек и нижних юбок, пуговицы и шнурки, она всегда была спокойной и довольной. Убогая обстановка ее не смущала, поскольку она никогда нигде не бывала, никогда не видела огромных, в несколько этажей, просторных, как центральная улица Уорентона, роскошных и полных света столичных магазинов.

В ярмарочный лавка была забита покупателями. Низкий деревянный полоток с необработанными, закопчёнными темными балками угрожающе низко нависал над головой. Маленькие пыльные окна давали недостаточно света, было душно. Свернутые в толстые рулоны ткани лежали на деревянных, чуть прогнувшихся под их весом полках, выложенные по цветам и сезонам, новые, чистые, пахнущие шерстью и краской. Женщины в объёмных шляпках, обступив прилавок, шумно разговаривали, смеялись, щупали и рассматривали товар. Шерил подошла с краю, времени у нее было совсем мало. Но она уже знала, что именно ей нужно, поэтому жестом подозвала к себе бледного низкорослого лавочника. Тот быстро, с помощью деревянной линейки отмерил для нее кусок темной коричневой шерстяной материи, лязгнул огромными ножницами и так же ловко превратил большой плотный отрез в аккуратный ровненький сверток. Шерил достала кожаный кошелек, расплатилась и вышла на улицу.

Погода, за то время, которое она провела в лавке, уже переменилась. Этот осенний день был переломным. Как коридор, соединяющий сырую теплую осень и промозглую, холодную зиму. Изменил свое направление ветер и воздух вдруг стал пахнуть снегом. Солнце теперь изредка пробивалось сквозь сизую пелену. Оно мимолетно освещало короткими тусклыми желтыми вспышками покатые черепичные крыши, холодную и грязную каменную мостовую, беспокойные, суетящиеся человеческие головы и плечи.

Шерил Коутс, жмурясь от света и ветра, быстрым шагом пересекла улицу и оказалась на площади, посреди шума и грандиозной толчеи. Осматриваясь по сторонам, ища короткий путь, она рассчитывала пройти через торговые ряды минуя самую оживленную часть ярмарки. Но протиснуться в толпе становилось нелегко. Площадь была перекрыта телегами и прилавками. Все ряды были заполнены хаотично движущимися людьми. Какое-то время она еще пыталась пройти. Ее толкали и задевали, и в итоге, какой-то грузный старик, тяжело навалившись, больно наступил ей на ногу. Шерил выдернула ступню из-под чужой подошвы и отпрыгнула. Сунув сверток подмышку, она приподняла подол платья, чтобы его не оборвали и решительно двинулась в обратную сторону – в обход всех торговых рядов.

Громко присвистнул торговец свининой, крепкий бородатый румяный молодчик, надеясь, видимо, что эта статная молодая женщина обернется. Но она уходила все дальше, лавируя в разномастном людском потоке, высокая, стройная и гибкая, как молодая лоза. Ее гордо посаженная голова в сером атласном капоре и узкие, обтянутые темно-красным бархатом плечи мелькали среди коричневого, серого и тускло-зеленого.

В то самое время, когда Шерил Коутс быстрым шагом удалялась от центра площади, мелкие оборванные мальчишки, стайкой, громко вопя, неслись к ее центру. Точно низколетящие воробьи, они ловко проскочили под ногами у прохожих, не задев при этом никого из них.

– «Нечистому» будут пилить рога!!

– Черта накажут! Скорее!

– Рогатый человек в городе! Спешите видеть!

Захлебываясь от восторга, дети горланили на всю площадь. Люди оборачивались и Шерил, пройдя еще немного, тоже остановилась и посмотрела им вслед. Такие маленькие глашатаи никогда не врали. И действительно, за рядами из высоких темных кибиток, кривых навесов и наспех сколоченных прилавков уже началось большое оживление. Бросив свои дела, люди, точно по чьему-то приказу, двинулись в одном направлении, потоком стекаясь к центру. На помосте стояли вооруженные, одетые в форму служители закона. А из здания напротив, через людской коридор, вели заключенного. Его черная голова и белая сорочка ярко выделялись на фоне тусклых серых домов. Было похоже, что он упирается и борется. При его появлении, на площади мгновенно начались невероятный шум и возбуждение.

– Мисс, скажите, а что, в Уорентоне и в правду живут рогатые люди?

Шерил резко обернулась. К ней обращался деревенский подросток. Он был одет в грубую поношенную рубаху и черный лоснящийся жилет, невероятно для него широкий. Глаза этого губастого паренька горели болезненным любопытством. Переведя взгляд за его спину, она увидела, что мальчик охраняет телегу полную готовой к продаже конной упряжи.

– Никогда их здесь не было. По-моему, вышла какая-то путаница. Думаю, они там сейчас быстро во всем разберутся.

– Да какая же путаница, мисс? Все только и кричат про рогатого. Хоть бы одним глазком посмотреть на такого. Говорят, что они умеют колдовать.

– Умей человек творить такие дела – думаешь он позволил бы так с собою обращаться?

– Смотрите сами, мисс, вон он стоит. Руки у него связаны. Стало быть, для того, чтобы ничего не натворил над людьми. Эх, жаль отсюда ничего не рассмотреть! Вы не видите, мисс, если у него на голове какие-нибудь рога?

Заключенного уже возвели на помост, и теперь он стоял там, со всех сторон окруженный полицейскими. Его темноволосая макушка возвышалась над овальными черными форменными кепками.

– Я ничего не вижу, – раздраженно бросила Шерил. – Мне нужно идти. Прости, но мне нечего тебе рассказать.

Люди торопливо шли ей навстречу. Все теперь стремились попасть поближе к центру. Разговоры в толпе еще больше разжигали интерес и тревогу.

– Как же повезло фермеру Хадсону, что этот нелюдь не убил ни его, ни кого-то из его семьи!

– Так это он его сюда приволок?

– Нет. Его привезли констебли. Никто не знал, но его держали в тюрьме почти целую неделю.

– Что же он тут забыл? Таких как он, тут отродясь не водилось.

– Он, видимо, шел к морю.

– Ну, вплавь ему домой точно не добраться.

– Смотри-ка! Смотри, он дерется с полицейскими. Вот ведь ужас! А если он все-таки вырвется, что же тогда будет?

Шерил услышала выкрики. Снова обернулась. Было видно, что на помосте идет борьба.

– Идемте с нами, мисс. Не бойтесь. Опасности нам никакой не грозит. Всего лишь один рогатый. В нашем городке нечасто увидишь такое, – заботливо сказал проходящий мимо отец большого семейства. Он и его жена, люди крепкие, размеренные и спокойные, шагали не спеша и вели за руки своих детей. Испуганный и растерянный вид, с каким эта хорошенькая молодая женщина стояла посреди пощади, вызвал в них сочувствие.

– Для чего это все? Что они собираются с ним сделать? – быстро спросила Шерил.

– Думаю, отпилят рога. В наказание. Прежде в столице с ними часто так поступали. -Идите с нами, мисс, посмотрите сами. Редкое, по нынешним временам, зрелище.

Шерил нерешительно смотрела в сторону помоста.

– Они очень интересные, эти рогатые. Не такие, как мы. Идите и взгляните, не пожалеете. Его скоро уведут, закинут обратно за решетку. Он и присмиреет. Будет сидеть в тюрьме, покуда не отыщется его хозяин.

Шерил не хотела туда идти. Но теперь она не могла перестать смотреть на старый помост, завороженная, как и все остальные. Была во всей этой ситуации какая-то нелепая дикость, странность. Что-то неправильное происходило и очень опасное, как массовое безумие или средневековая, пришедшая в город, чума.

Заключенного пытались поставить на колени. Он не поддавался, упираясь изо всех сил, молча и яростно. Разозленные служители закона гнули ему голову, били по спине и шее веревками и кулаками, выкручивали ему руки. В толпе теперь тоже громко кричали и размахивали руками.

– Ты посмотри, как он борется. Видать он сильный и здоровый.

– Что же он такого натворил, бедняга? Надеюсь, мы это узнаем.

Семейство двинулось дальше. Шерил смотрела в центр площади. Заключенный не поддавался. Он боролся и сопротивлялся до тех пор, пока кто-то из карателей, окруживших его, не догадался стукнуть прикладом ружья под его колени. Тогда ноги у него подломились, он рухнул вниз.

Шерил сорвалась с места и быстрым шагом направилась следом за большим семейством.

Толпа гудела. Со всех сторон слышались крики, свист, улюлюканье, смех. Где-то рядом громко орал испуганный младенец. Хмурые констебли в застегнутых до горла мундирах, стояли неподвижно с застывшими лицами и не сводили с заключенного глаз. Их овальные кепки с рельефным гербом и начищенные пуговицы на мундирах сверкали. Шерил протиснулась ближе. Она была высока ростом, поэтому прекрасно видела все по над чужими головами. Стоящий на коленях мужчина был бос. Руки его были связаны за спиной. Белая тонкая рубашка на его спине надувалась от ветра. У него были темные волосы и на его макушке действительно находились небольшие темные рожки.

Ей стало дурно. Едва она увидела его голову – мир словно разом перевернулся. И все стало иным: изменились цвета и формы. Мягкое стало твердым, а воздух превратился в пепел. Шерил почувствовала, что под ногами у нее теперь вода и что она плещется, играет, а ей самой никак не устоять. Все звуки, доносящиеся до ее слуха, стали похожи на скрежет. Она на время перестала понимать человеческую речь и впервые ощутила на своей коже холодное и черное дыхание смерти. Ее детство, все прочитанные ею книги, ее впечатления, все страхи и горести, что пришлось пережить, разом всколыхнулись, как будто в последний раз. То, что она перед собой видела, было невозможным. Этот человек не был создан тем богом, которого она знала. Такого, как он, просто не должно было существовать. Но, все-таки, она его видела и продолжала смотреть, не отрываясь.

Это был человек. С руками, ногами. С вполне обыкновенными человеческими ладонями и ступнями. Высокий, кажется, еще молодой. Он продолжал молча сопротивлялся, делая безуспешные попытки подняться. Очень бледный, с кровоподтеками вокруг рта и носа. Плотно сжав губы, он продолжал смотреть на людей из-под упавших на лоб темных волос. Кажется, он глазами искал кого-то в толпе, искал помощи.

Мистер Зонгер, помощник судьи, человек уже немолодой, уважаемый и хорошо известный в городе, обратился к рогатому с вопросом. Зонгер говорил тихо, склонившись к самому его лицу. "Нечистый" ничего не ответил, он даже не посмотрел на него. Сразу после этого, соблюдая, очевидно, все церемонии, на помост поднялся другой констебль. Перед собой он нес на дощечке небольшую садовую пилу.

Некоторые женщины в толпе, увидев пилу, вскрикнули. Послышался громкий свист, а затем из толпы раздался выкрик.

– Зонгер, что вы творите? Оставьте мужику его рога! Он же без них умрет! Или вы так глупы, что перепутали его с чертовым деревом?!

По толпе волной прокатился громкий смех. И тут же с разных сторон посыпалось:

– А что он такого сделал? Скажите, мы тоже хотим про это знать!

– Мистер Зонгер, так за что же его все-таки судят? Мы про это ничего и не слышали!

– А то глядишь, завтра приметесь и за нас! А у нас-то рогов – нет! Начнете пилить сразу с шеи?

По всей площади пронеслась волна хохота. Мальчишки свистели. Помощник судьи вскинул голову и сверкнул белками выпученных от напряжения глаз.

– Исполняется закон. По приказу судьи! Публичное наказание беглого корнуанца за неповиновение закону. Моррис, давай сюда пилу. Быстрее! – зло и нервно приказал он.

Джим Моррис, под осуждающий свист, протянул помощнику судьи пилу, которую тот, в свою очередь вручил стоящему рядом констеблю.

– Не трогайте меня!

Голос у заключенного был громким и сильным. После его выкрика все остальные разом смолкли. Стоящий над ним, с пилой в руке, констебль, замер. Сотни глаз впились в него, а он, сделав какое-то неимоверное усилие, вырвался и поднял свою голову. Его обескровленное лицо казалось фарфоровым. Оно не было искажено ни страхом, ни злобой. Он лишь пристально и строго смотрел на собравшихся вокруг помоста людей. И в его взгляде была большая сила.

Кто-то из охраны поднял приклад ружья над его головой. Шерил Коутс увидела это. Она вскинула руку вверх и выкрикнула. Собственный голос, сильный и звонкий, показался ей в тот момент незнакомым. Уже гораздо позже, раздумывая над тем, как все это случилось, она решила, что кто-то ей помог. Кто-то потянул ее за руку и сдавил грудь, заставив кричать. У нее самой бы на это не хватило духу. И, вполне возможно, это были те, кто лежал в эту пору на тихом семейном кладбище, заросшем высокой тонкой лесной травой. Уж они-то точно встали бы на ее сторону – она это знала.