После тебя. (не) плачу с дождем

Больше Алекс ничего не сказал. Ему и не надо было. Его недовольство я чувствовала каждым сантиметром своего тела. Целый час он решал какие-то дела, занимался документами. Что-то куда-то надо было отвезти… А у меня в голове только две мысли: «я виновата перед Алексом, я его ослушалась» и «Я не сделала ничего плохого. Я же сразу сказала, что люблю быть в гуще предновогодней суеты».

Нарочитое игнорирование убивало. Я была готова просить прощение, сама просить о наказании. Я даже пару раз пыталась сказать ему об этом, принося то кофе, то чай в кабинет. Но каждый раз натыкалась на суровый взгляд и вот это страшное слово:

– Дома поговорим.

Не поговорили.

Прошел долгий час до того, как мы поехали домой.

Когда Алекс сердился, он не позволял садиться рядом. И в этот раз пресекает попытку сесть к нему поближе, кивает на заднее сидение. Я не хотела, чтобы и в этот раз так было. Моя беда и мое спасение – это ослиное упрямство, исправить которое даже Алексу не по силам. Оно просыпалось редко, но обладало просто могучей силой. С ним я справляться не умела. Поэтому через страх прошептала:

– Тогда я с тобой не поеду.

Я до сих пор не понимаю, как осмелилась озвучить это!

Просто никто не имел право забирать у меня даже маленькую частичку Нового года. Это я точно знала. Поджала губы и сделала шаг назад.

…я не знаю, видимо, это загадочное ослиное упрямство действительно обладает могучей силой. Даже Алекс подчинился ему. Открыл дверь и жестом пригласил сесть рядом.

– Глупая девочка, во ты кто, Элис! Мне проще, если заболею я, а не ты. Я даже представлять не хочу, что через день ты сляжешь с насморком и температурой, глупая!

Не могу возразить. И все же несмело поднимаю глаза:

– Спасибо. Я …ценю это… Спасибо, что не сильно сердишься, я бы не хотела…

– Если б не видел твои глупые счастливые глаза, когда ты занималась своими букетиками и вдевала нитки в дольки апельсина, не уверен, что твоя задница не пострадала бы, – сердито ворчит Алекс.

Я счастлива. Я почти плачу от счастья и несмело целую губы Алекса, губы своего Господина, своего Бога в этот миг.

В тот день Алекс не поехал никуда с документами. Он набросился на мои губы, словно это была самая сладкая новогодняя конфета. Мы отъехали в более безлюдное место.

Ох, Алекс все же наказал тогда, сладко-сладко. Губы стали опухшими от силы его напора, на груди остались яркие следы его страсти, да и красные пятна на бедрах от хватки его железных рук не сразу стерлись. А я… я оказалась в каком-то ином измерении от его напора, от его силы, от его жесткой заботы. Я не знаю, как Алекс смог сесть за руль после всего, меня еще долго покачивало от переполняющих ощущений абсолютного счастья и любви.

– Что с тобой, Элис? Ты как будто не здесь сейчас? Все хорошо? Может, чашку чая? – заботливо спрашивает Дик. Но его забота кажется какой-то не такой, неправильной. Возможно, на фоне заботы Алекса, мне всегда так будет казаться.

– Нет, все хорошо, вспомнила прошлый Новый год. У меня тогда была совсем другая жизнь, но это не важно. Эта тема вообще закрыта.

Дик не настаивает, но в его взгляде мелькает что-то хищное, какое-то злобное удовлетворение, что ли?

…Господи, да что я несу? Разве не Алекс – хищник, который смог выкинуть меня из своей жизни? Разве не его отец – хищник, для которого деньги были важнее жизни людей? Не хватало все это на бедного Дика проецировать, Элис!

– А вообще, ты прав, Дик, от чашки чая бы не отказалась. И шоколадки!

-15-

– Какая красота, ты глянь, в наш кафе-бар теперь точно всех тянуть будет: и детей, и родителей, и даже бабушек и дедушек. За два часа такое чудо сотворить!

Розмари заливалась соловьем. Будто бы и передо мной, на самом деле больше перед Диком. Даже интересно наблюдать, как она будто нечаянно задевает его, постоянно оказывается рядом с ним и ей резко оказывается невозможным дотянуться до бокала, ручки или чего другого без помощи Дика. А мне без разницы, почти интересно. Даже то, что в ее словах нет-нет да звучат мысли о том, что одна я бы точно не справилась – не обижаюсь. Нравится ей Дик – пусть забирает, буду рада, если в нашем небольшом коллективе образуется сладкая парочка. Я уже узнала, что такое любовь – спасибо, больше не хочу.

Нет, чувство прекрасное! Теплое, согревающее. До Алекса я и думать не могла, что способна чувствовать что-то подобное, что один взгляд, одно прикосновение заставляет порхать весь день, а потом еще и снится. В моей жизни была только Грейс. Но моя любовь к ней – это совсем другое.

Любовь к Алексу вспыхнула во мне не внезапно и со всей силой. Скорее, мое сердце собирало ее как мозаику. Сначала – никаких чувств, только обыгрывание роли по прописанному ими сценарию. Играла такую, какая нравится именно ему – покорную, податливую.

Сложно было только в первый месяц. Я привыкла, что в детском доме стою горой и за себя, и за Грейс. А здесь училась подчиняться голосу, понимать и слушаться по интонации, с пониманием и радостью принимать наказания.

Как же я была зла на него, на наши отношения! Иногда колотила подушку, иногда ходила в тир, представляя на месте мишени сердце Алекса. Становилось легче. Домой возвращалась покорная Элис, которую знал Алекс.

Но все это очень быстро сошло на нет. В очередной раз стреляя в тире я попыталась представить, что бью по Алексу и … расплакалась. Не могла понять, на кого же я злюсь. Оказалось – на себя. За то, что больше не играю, за то, что вдруг оказалось жизненно необходимым греться в объятиях

Алекса, чувствовать его руку у себя на бедре.

Ихошибка – подготовили меня к боли, но забыли сказать, что после этого последует такая забота, от которой будет сносить крышу, будут катиться слезы, а затем наступит райское умиротворение.

Я даже начала ревновать Алекса, хотя поводов он не давал. Наверное, даже к Лике я бы приревновала, если б не знала, что она замужем и их отношения никогда не выходили за рамки «наказание – тепло и забота»*.

Я испугалась. Так не должно было быть. Оправдывалась перед собой, что это не любовь. Я не планировала влюбляться, любить и прочую чепуху. Только не я! Только не в этой жизни! Успокаивала себя, что просто попала под обаяние успешного и красивого мужчины, что это временно.

Нет! Все становилось куда серьезнее. Боролась с собой, корила себя, что влюбляясь в Алекса, восхищаясь им, я предавала Грейс, предавала их.

Однако мозаика любви выстраивалась с поразительной скоростью. Алекс и его отец уже не сливались для меня в единый образ. Да и я к тому времени знала о непростом характере их отношений, то есть об их отсутствии вообще.

Я умирала, представляя терзания Алекса, когда месть Николаса разрушит его бизнес – до основания. Тогда я еще считала, что дело только в бизнесе, что страшная месть ограничивается разрушением дела и разорением активов.

Я долго собиралась. Было страшно. Минуя посредников, я отправилась к самому Николасу – главному среди них.

Я ни разу не была в его доме. Только сейчас увидела, что его даже можно было назвать особняком. Тогда я впервые подумала: Николас вполне обустроен в жизни, что бы он раньше мне не рассказывал, гибель отца под обломками того дома, разрушения которого стала свидетелем Грейс, не так уж его подкосила.

– Глория, принеси нам два черных чая и яблочный пай для Элис.

Домработница согласно кивнув, ушла на кухню. В кабинете Николаса нас осталось двое.

Облегченно вздыхаю. Если Николас настроен на угощение, возможно, есть шанс объясниться и объяснить, что сын не должен отвечать за ошибки отца.

– Присаживайся, Элис, – кивает он на стул напротив себя. – Или тебе теперь привычнее стоять на коленях?

Шутка, подкол вообще не смешные, а обидные, но приходится молча проглатывать. Пусть! Главное, чтобы внял моим словам. А я в этом до сих пор очень сильно сомневаюсь. Пытаясь настроиться на … даже не то, что разговор, скорее, переговоры, делаю маленький глоточек чая. Слишком крепкий, слишком горький, во рту неприятно вяжет.

– Попросить, чтобы принесли сливки или молоко? – догадывается Николас. Ему вообще удается «читать» людей.

Прочищаю горло. Давай, Элис, сейчас или никогда. Стараюсь говорить внятно и уверенно:

– Я хочу аннулировать нашу договоренность. Я считаю, что Алекс не должен отвечать за отца.

Николас заливисто смеется. Долго смеется, смеется со вкусом, обнажая ряд белоснежных зубов.

– Неужели понравилось подставлять зад под плеть Алекса? Извращение заразно? Женщины, женщины…

Неприятно, но я опять проглатываю вырывающийся наружу грубый ответ.

– Он не извращенец. Алекс ответственный, справедливый и очень заботливый. И кстати, в отличие от отца, Алекс зациклен на безопасности своих сотрудников.

– Его забота, Элис, мне не вернет отца, не вернет твою сестренку. Впрочем, ты вольна делать, что хочешь. Но должен тебя кое о чем предупредить.

Я знаю, что в меня много вложено. Поэтому заранее согласно киваю головой:

– Я буду работать, могу перечислять вам часть зарплаты до конца дней своих… Я могу….

Снова раскатистый смех, но на этот раз он прерывается гораздо быстрее.

– Вряд ли ты будешь долго работать. Пей чай, а я пока тебе кое-что расскажу…

Нет никакого желания пить этот горький чай, но я почему-то послушно глотаю.

– Знаешь, Элис, я, наверное, никогда тебе не рассказывал. Расскажу сейчас. Я представляю нашу маленькую месть Алексу в виде торта. Красивого, безумно вкусного, многоярусного и с вишенкой, теперь точно уверен, что обязательно с вишенкой…

* Лика – героиня книги “Оставь свою жалость для (себя) меня”

***

Дорогие мои!

Нравится читать про сильных, суровых, но справедливых мужчин?

Книгу «Мой хан. Покорюсь тебе»

на этой неделе можно взять напрокат по 50% стоимости.

https://litnet.com/shrt/wtLL

Отчего-то становится больно. Я не хочу его разочаровывать, но и быть игрушкой тоже не хочу. Тело, хранящее следы плети, умоляет убрать лепешку на место и снять уличное платье. Сердце бьется, прося оставаться на месте и не уступать этому варвару хотя бы в таком безвинном действии.

Кажется, мы стоим целую вечность. Давит все. Огромное мускулистое тело Хана, что закрывает собой выход. Еще больше давит его тяжелый взгляд. Да эта проклятая плеть, которая нет-нет да и бросается в глаза тоже давит, вызывая легкую дрожь в теле. Но я не двигаюсь с места. Я должна иметь хотя бы маленькую свободу. Каждый человек должен иметь право на определенную долю свободу, пусть даже это будет выбор покормить Звездочку сегодня или завтра.

-16-

– Элис, такое чувство, будто спишь на ходу! Кажется, всю работу за тебя Дик выполняет. Хватит третировать новенького.

Розмари отчасти права. Этот Новый год дался мне тяжело. Прошла неделя после праздников, а я никак не могла вступить в новый год новыми силами. Наоборот, казалось, уходят последние силы.

Я действительно в последнее время мало и плохо сплю. Возможно, стоит обратиться к невропатологу, потому что если так будет продолжаться, упаду прямо на работе. Мое состояние заметил даже хозяин и предложил пару дней отлежаться дома. Вежливо отказываюсь. Три праздничных дня, когда в городе работали только крупные заведения стали для меня кошмарными. Не покидало тяжелое ощущение, что рядом со мной постоянно кто-то есть, кто-то невидимый следит за мной. Что кто-то появляется в доме, когда меня нет. Иногда всерьез задумывалась о том, чтобы поменять квартиру, но не хотелось беспокоить хозяев в праздничные дни.

Я была благодарна Дику за помощь. Он не позволял выполнять тяжелую работу, все время был на подхвате. А однажды, когда я пришла на работу, поспав всего пару часов и успела до обеда перепутать два заказа, закрыл в комнате для персонала, накинул плед и велел отсыпаться.

Пытаюсь слабо протестовать, что сегодня работаю всего лишь до шести, еще четыре часа смогу продержаться, но у Дика железное алиби: хозяин уехал и заглянет ближе к пяти, можно смело отдохнуть пару часов.

– Откуда ты здесь появился, такой понимающий и оберегающий? – говорю с благодарностью. Но моя паранойя в последние дни достигла такого предела, и мне мерещится – который раз! – злобная ухмылка, только в глазах, только на мгновение.

«Ладно, дома, там тебе кажется, что кто-то трогал книги, кто-то открывал твой ноутбук, но здесь-то ты точно в безопасности, Элис». Уговариваю себя прилечь и действительно, засыпаю, едва мое тело опускается на мягкий диванчик.

Ближе к пяти Дик разбудил меня тихим стуком.

– Хозяина нет, но, думаю, тебе стоит выпить кофейку и показаться перед гостями, – мягко сказал он. – Незачем давать повод для сплетен.

Прикрываю рот ладонью, чтобы не показать зевоту. Да, утром, кажется, я съела яблоко и йогурт, сейчас почти вечер, кофе и сладкое было бы очень кстати. Тем более зевота так и не проходит. Взгляд останавливается на маленьком подносе, что Дик поставил на столик.

Аппетит мгновенно пропадает, сон как рукой снимает. Я как будто снова попадаю в дом Николаса. Торт с вишенкой… Слова Николаса. Не надо, пожалуйста, я же не сделала ничего плохого и готова заплатить. Картинка из прошлого будто покрывается рябью, исчезает. Облегченно вздыхаю.

– Девочка, Элис, милая, что с тобой? Ты вся побледнела! Я принес кофе и маленький кусок торта. Ты следишь за фигурой? Так и так как тростиночка же, милая. Давай, подкрепись и выходи в общий зал. Мы ждем тебя, хорошо?

Дик уходит.

Пытаюсь выровнять дыхание. В нашем кафе много пирожных. Я не помню, чтобы была пирожное или торт с вишенкой. Откуда Дик его взял? Это просто совпадение? Это только я вижу во всем подтекст?

В желудке урчит, но ничто не заставит меня съесть кусочек этого торта. Это символ моей расплаты, символ моего предательства и мести, и в конечном итоге – это знак моей смерти. Даже не хочу вспоминать те слова Николаса. Зажмуриваю глаза, залпом выпиваю кофе, а пирожное отправляю в мусорку. Сверху накидываю бумагу, чтобы зловещая вишенка перестала смотреть мне прямо в глаза.

Я так не могу, я завтра запишусь к врачу. Ромашковый чай и мята оказываются бесполезной ерундой в борьбе с моими ужасами в голове.

Однако этот день, хоть и дал передышку в виде сна, оказывается, подготовил испытания посложнее.

Не помню, в какой момент атмосфера в зале меняется. Не для всех – для меня. Слишком знакомое ощущение. Слишком радостное, мучительно-восторженное, пробуждающее много ненужных воспоминаний.

Даже не оборачиваясь, понимаю, что за одним из столиков сидит Алекс. Я знаю его взгляд. Я умею чувствовать его спиной. Сердце перехватывает, но я должна обернуться. Вежливо обслужить. Все, что я должна – вежливо обслужить.

– Здравствуй, девочка.

Голос, такой родной заполняет всю изнутри, ласкает своим тембром.

«Девочка».

«Девочка»!

Он не сказал «Элис». Автоматически облизываю губы:

– Здравствуйте, Господин.

Что я творю! Времена, когда он был моим Господином, канули в Лету. Спешно исправляюсь:

– Вам принести меню, господин Алекс?

Вместо ответа – строгий взгляд. Сканирует меня с головы до ног. Каждую эмоцию чувствую сердцем. Новый цвет волос – не нравится, легко покачивание головой выдает это. Есть вопросы к моей фигуре – да, я похудела, это все нервы в последние дни. Смотрит прямо в глаза – во взгляде тревога и забота обо мне.

Нет! Это мне хочется так думать. Это какие-то запоздалые афтершоки наших отношений заставляют меня так думать.

Из оцепенения выводят слова Алекса:

– Присядь, девочка. Нам надо кое-что обсудить.

Беспомощно смотрю по сторонам. Так нельзя, но хочу, чтобы Алекса обслужила Энни, Розмари, Дик – кто угодно, но не я. Алекс и это предугадывает:

– Тише, тише, девочка. Ты же понимаешь, что я не поесть сюда пришел.

Как болванчик киваю головой. Да, понимаю. Но зачем пришел – не понимаю. Голос становится более требовательным:

– Сядь уже, Элис.

Холодок пробегает по позвоночному столбу, хотя понимаю, умом понимаю, что Алекс ничего не сможет сделать – ни наказать, ни поругать, ничего. Что больше в этом понимании – облегчения или разочарования – сложно сказать, но я сажусь. Не знаю, куда деть руки. В горле становится сухо, снова нервно облизываю губы. Алекс передвигает свой бокал с водой. Автоматически отпиваю глоток. И одна только мысль – только что Алекс тоже оттуда пил – создает какое-то невероятное тепло внутри.

Алекс дотрагивается до моих подрагивающих пальцев:

– Думаю, теперь ты готова говорить?

Это сродни ласке, это как забота – такая, какую может дать только Алекс. Слезы сами текут по щеке. В них столько боли!

Я же потом буду эти прикосновения ночами вспоминать! Они станут проклятыми воспоминаниями, которые не дадут мне строить жизнь без Алекса.

– Ну почему ты пришел, почему? – вырывается у меня помимо воли.

– Расскажу. Сейчас, девочка. – Алекс пальцами вытирает слезы. Не помогает, конечно. Этим он, наоборот, открывает какой-то нескончаемый поток.

– Прости, мне надо в дамскую комнату.

Алекс согласно кивает:

– Девочка! Только не вздумай убегать. У тебя 10 минут.

Плачу и улыбаюсь одновременно. Плачу – потому что во мне оживает та часть, которую я пыталась уничтожить, та часть, которая жизни не мыслит без Алекса. Улыбаюсь – потому что в Алексе, как бы он ни пытался сдерживаться, вырывается доминантное начало. С которым безопасно. С которым хорошо. С которым можно превращаться в маленькую, в меру капризную девочку.

Не знаю, прошло десять минут или пятнадать, но Алекс просто по-доброму улыбается, когда я возвращаюсь обратно. Алекс заказал рис и рыбные палочки – в нашем кафе-баре нет изысканной кухни, но сносно пообедать или поужинать можно. Мало того появляется Дик с бутылкой белого вина. Вопросительно смотрю на Алекса, но Дик на мой вопрос отвечает быстрее:

– За счет заведения, сэр. Думаю, вам надо поговорить. Не буду мешать, вы сами нальете вино вашей спутнице.

Все это несколько странно. Почему за счет заведения? Почему Дик ведет себя, как владелец кафе? Подобная щедрость у нас никогда не практиковалась. Почему Дик вообще так старательно следит за нами?

– Странный тип, да? – ловит мой взгляд Алекс. – И весьма непростой.

Не понимаю, что имеет ввиду Алекс, зато чувствую, что во мне, наконец, просыпается аппетит и я в мгновение ока справляюсь с половиной своей порции.

– Он новенький, вернее, почти новенький. Вполне нормальный, все время помогает, – защищаю Дика.

Голос Алекса становится жестким:

– Нет, Элис. Дик опасный человек. Именно поэтому я и пришел сюда. Тебе небезопасно находиться здесь, вообще рядом с ним. Повторюсь, речь идет о твоей безопасности. А о Дике – о нем мне есть что тебе рассказать. Эван постарался. Но об этом мы будем говорить не здесь, договорились?

Наверное, сытный ужин сделал свое дело. Я чувствую некоторый прилив сил и уже не трепещу перед Алексом. Да и плакать уже не хочется.

Наоборот. Вот оно как! Он вспомнил о моей безопасности?! А когда я умоляла его дать мне шанс, уверяя, что не смогу без него жить – тогда он мысли о моей безопасности в задницу засунул? Когда я три недели в больнице лежала и бредила то Грейс, то им – моя безопасность не была интересна?

А сейчас – Дик плохой? Впервые за последние месяцы кто-то оказывает мне поддержку, впервые я кому-то, возможно, как говорят девчонки с бара, интересна. И он – плохой? Что там нарыл Эван? Что Элис, оказывается, может жить без Алекса, что в ее жизни появляются новые интересные знакомства? Этого Алекс не может пережить, хотя сам развлекается с Иви?

– Нет, не договорились. Уходи, пожалуйста, Алекс. Это единственное, о чем я тебя прошу.

Если сейчас прикажет повторить все, глядя в глаза – не смогу. Очень страшно, что не смогу. Что он поймет, как мне нужен. Притянет, посадит на колени и вернет в прошлое – и тогда все, моя бравада, показная решительность разрушатся. Поэтому не поднимаю взгляд. Смотрю на свои пальцы, которые нещадно теребят край скатерти и как заклинание, шепчу:

– Уходи. Уходи. Уходи.

-17-

– Я только начала строить свою новую жизнь, Алекс. И не позволю тебе ее разрушить. Уходи! – твердо заявляю, хотя внутри все дрожит и трепещет.

– А я не позволю тебе бездумно играть своей жизнью. Хочешь работать – работай. Но я хочу, чтобы ты жила в моем доме и под моим присмотром, пока не буду уверен, что ты в безопасности.

– А что потом? Опять в дождь повезешь на кладбище и оставишь там?

Голос дрогнул – слишком болезненными были воспоминания.

– Это было твое желание, девочка. Я предлагал отвезти тебя в гостиницу или сразу снять квартиру.

– А твое желание – это была Иви, да?

Мой голос выходит слишком громким, на нас оборачиваются.

Алекса это вроде не волнует.

– Девочка, думаю, тебе следует чуть пристальнее следить за языком. Я тебе предлагаю жить в доме, где ты будешь в безопасности. Кажется, разумнее это ценить, а не истерить, так?

Его голос спокойный, но я чувствую особенные стальные ноты, обозначающие, что я – вернее, прежняя я, прежняя Элис стоит на грани сурового разговора и вряд ли все ограничится только им.

Но это еще больше злит. Он приглашает меня в дом, куда будет приходить Иви, откуда он будет уходить к Иви. А я? Я буду умирать от этого каждый раз???

– Я не буду жить в одном доме, куда ты приводишь своих девочек, свою Иви! Я не хочу видеть и слышать эти ваши извращения!

Что ж, я добилась хоть какого-то эффекта. В глазах Алекса – ярость. Только глаза и сжатые челюсти показывают, в какой он ярости.

– Я, кажется, просил быть избирательнее в выражениях. Я повторюсь еще раз: ради твоей безопасности ты переезжаешь ко мне. Это временная мера, если она тебе так уж неприятна. И твое сегодняшнее поведение мы обсудим обязательно. Потому что все границы, которые только можно было перейти – ты перешла.

Если б эти слова были сказаны тогда, когда я умоляла о прощении любой ценой! Если б Алекс знал, каких усилий мне стоило создавать новую жизнь без него. Это было сложно. Это было невыносимо сложно и больно. Я готова ко всему, что угодно, только сей подвиг снова повторить не смогу. Не смогу!!!

Алекс не может это понять. Я сейчас вообще поражаюсь тому, что думала о нем как о понимающем меня в любом состоянии. Не понимает! Нет! Единственный, кто меня сейчас понимает, Дик. В такую нужную минуту он оказывается рядом и твердо произносит:

– Простите, сэр. Кажется, вы сильно обидели девушку. Я вынужден просить вас покинуть помещение.

– Я не знаю, какую игру ты ведешь, но Элис я рядом с тобой не оставлю, – заявляет Алекс и бросает, глядя на меня: – Я жду тебя на улице. Элис, настоятельно прошу не доверять тем, кого ты знаешь без году неделя. Девочка, давай, одумайся уже. Жду тебя на улице.

Алекс уходит, и силы разом покидают. Кажется, Алексу удалось в очередной раз разрушить мой внутренний мир, который снова буду собирать по кусочкам, да и внешний – не удивлюсь, если меня вообще завтра уволят: такой спектакль, такой цирк разыграли перед всеми посетителями. Дик некрепко обнимает за плечи и шепчет:

– Приведи себя в порядок, и уходим через черный ход. Он не оставит тебя в покое, а я не хочу, чтобы ты страдала.

-18-

Гадкое, липкое ощущение пришло не сразу. И это удивительно: в последние месяцы я здорово научилась доверять своей интуиции, своему организму. В период выздоровления мне было жизненно важно прислушиваться к себе, уметь слышать свои желания, улавливать малейшие проявления недомогания. В этом смысле я даже была благодарна своей болезни. Я избавлялась не только от последствий пневмонии. Я избавлялась от груза, который взвалила на себя. Казалось, дни, когда я жила, захлебываясь чувством вины перед Алексом остались позади. Алекс не казался теперь возвышенной и непогрешимой фигурой. Наоборот, было даже доля разочарования. Не захотел выслушать. Прогнал практически сразу. Да и замену мне тоже искал недолго.

А сегодня… Встреча с Алексом затмила все. Взгляд – до боли родной, голос – любимый, самый любимый. Иллюзия. Все иллюзия. Сердце колит миллионами острых иголок, напоминая, как бросил возле могилы Грейс. Как называл Иви «девочка».

И я поверила в заботу Дика, в его дружескую поддержку.

Ну что плохого я могла усмотреть в том, что друг захотел проводить меня до дома? Что плохого в том, что не оставил возле подъезда, что очень настойчиво напросился на чашку чая?

– Наверное, мне все же стоит переехать в другой город.

– Из-за него? – интересуется Дик.

Не хочу обсуждать с ним ничего.