Полная версия:
После тебя. (не) плачу с дождем
Попутно ищу работу. Моя мечта шить дизайнерскую одежду не приближается даже ни на йоту – не переживаю. В соседний кафе-бар требуется бариста – у меня есть неплохие навыки, частое посещение «Уголька» дало свои плоды, я знаю многие фишечки.
Всюду востребованы официантки, горничные – но не уверена, что выдержу сейчас такую нагрузку, может быть потом, если вопрос денег станет особенно остро? Пока останавливаюсь на варианте бариста, тем более кофе люблю, а от его аромата могу впасть в экстаз.
Владелец бара приглашает пройти собеседование, и это заставляет по-новому взглянуть на себя. Впервые за долгое время иду в парикмахерскую, наношу неброский макияж и проявляю социальные и профессиональные навыки. Меня принимают на работу, но относятся скорее как к подрабатывающей студентке, которая рада любой копейке и согласна впрягаться во все дела, на которые укажет администратор либо владелец.
«Алекс так не делал. Его бариста занимается проблемой творческой подачи кофе, придумывает коктейли с кофе, советует десерты к тому или иному напитку», – ругаюсь я про себя через месяц работы здесь. Я же не только делаю кофе, я и намываю кофейню, и принимаю поставки, работаю курьером, когда в баре что-то заканчивается. И уж тем более никто за меня не заступается, когда какой-то клиент решает выместить плохое настроение. Иногда за всю смену мне удается перекусить одним бутербродом, иногда к вечеру болят ноги.
И все равно так лучше. Моя жизнь постепенно наполняется людьми, не близкими, а случайными прохожими и посетителями. В ней мелькают лица, отодвигая образ Алекса дальше, дальше. Знаю, что Алекс – в нашей прежней жизни – был бы недоволен и условиями, и моим режимом, и осунувшимся лицом – пусть. На смену великому, поглощающему чувству вины, наконец, приходит что-то подобие злости. Мне даже малопривлекательные условия работы нравятся потому, что Алекс был бы в гневе и заставил бы меня уволиться через три дня.
Я ценю свое прошлое, и несмотря на всю боль, не хотела бы сделать так, чтобы в этой жизни никогда не было Алекса. Но прошлое не должно диктовать условия в моей новой жизни. Подхожу к зеркалу. В глазах нет прежней покорности, нет больничной усталости. Но сейчас меня больше привлекают мои волосы. Я стала блондинкой. Алексу нравился мой натуральный каштановый цвет и он запрещал трогать волосы. Но сейчас провожу по них руками и чувствую, что это моерешение, моиволосы, мояжизнь…
«Пусть теперь свою Иви контролирует, пусть она теперь беспокоится о том, чтобы угодить тебе», – бурчу себе под нос. Но такие мысли тоже вредны. Отсутствием воображения я не страдаю, поэтому перед глазами живенько предстает картина, как Алекс наказывает провинившуюся Иви. Как покорно опускается она перед ним на колени, направляя глаза точно в пол. Как вскрикивает от хлесткого удара кожаного ремня и как из ее глаз против воли брызжут слезы. Как заплаканная, но счастливая Иви прижимается к груди Алекса. Как чувство вины, тяжелым грузом давящая грудь уходит, уходит, уходит. А ему на смену приходит безмерное счастье, спокойствие и умиротворение, будто ты родилась заново, у тебя все впереди, а крепкие объятия Алекса помогут справиться со всем. Главное – слушайся его…
…Ониприучали меня, готовили меня к нестандартным отношениям. Я научилась терпеть, переносить боль без того, чтобы не набрасываться на обидчика. Но ни они, ни я не учли одного – что в какой-то момент эти отношения станут для меня воздухом, лекарством, исцеляющим от душевной боли. И тогда я не смогу предавать того, кто научил меня заново рождаться после каждого наказания. А я не учла того, что, оказывается, есть черта, когда он не красноречиво смотрит на ремень, а выкидывает тебя из своей жизни, не давая ни единого шанса оправдаться, даже если ты остановилась в шаге от предательства и пришла с повинной.
Нет-нет, да прокручиваю этот день в голове, помню каждое свое слово, каждое слово Алекса. Едва вошла в его кабинет, рухнула на колени. Глаза в пол – все, как он учил. Все равно не смогла бы выдержать его взгляд.
Алекс считывает состояние за пару секунд, а может, и раньше. Голос суровый и холодный, будто он уже все итак знает:
– Рассказывай, Элис.
-10-
-10-
– Рассказывай, Элис.
Я ждала этих слов, и все равно они прозвучали неожиданно, резко, холодно.
Я готовилась.
Я знаю, чтонадо рассказать.
На этот раз в моих словах не будет ни капли лжи, не будет недосказанности, не будет сложных метафор, которые можно толковать двояко.
Все будет просто и честно.
Стараюсь унять дрожь на губах.
Есть слабая надежда, что Алекс простит. Накажет, естественно, я сама этого жажду, чтобы скинуть невыносимо тяжелый, пробирающий до костей, ломающий каждую мышцу груз вины. Но потом скажет, что я вовремя одумалась и он это ценит. Укутает в плед и отнесет на кровать, возможно, будет рядом, пока слезы боли не утихнут.
Если б не вот эта надежда, если б не этот сценарий в голове, решилась ли бы я прийти с повинной? Сказала бы правду, если бы была уверена, что выгонит?
Не знаю.
Возможно, молча ушла бы.
Алекс не повторяет дважды. Его приказ должен выполняться без промедления. Иначе… иначе последует боль. Таковы правила. Знаю.
С огромным трудом собираю себя по кусочкам. Очень тяжело разлепить язык, внезапно прилипший к нёбу.
Нетерпеливое цоканье – знак того, что мне осталось не больше пары секунд. Или я собираюсь и говорю, или…
– Господин… – Нет, неправильно, сейчас не сессия, не наказание. Сейчас мы обычные люди, надо назвать его по имени. Нечестно взывать к его доминирующей сущности в поисках наказания и принятия.
Исправляюсь:
– Алекс, я хочу попросить прощение. Я … очень виновата…
Как же сложно, как мало, оказывается, слов, мне их не хватает, я не знаю, как их подобрать и соединить между собой. Все сложно в такой момент, когда мир кружится, сгущается, давит.
– Встать с колен. Сесть на диван. Говорить четко и по делу, Элис.
Пока выполняю указания Алекса, становится легче. Да. Теперь точно могу говорить.
Говорю…
Рассказываю про детский дом.
Про заброшенный дом недалеко от нашего приюта.
О том, что администрация приюта просила его снести, так как дети часто убегают туда играть или побыть наедине.
О том, что воспитатели старались пресекать подобные прогулки, но воспитанников много, а взрослых мало.
О том, что отец Алекса начинает масштабную застройку под новый ЖК.
О том, что во время очередной прогулки Грейс становится свидетельницей настоящей катастрофы: на соседней площадке обрушается недостроенный этаж из-за нарушения технологий.
О том, что Грейс это напрямую не затрагивает, но она видит клубы пыли, дыма; она слышит крики раненых рабочих, она видит тела под обломками. Она чувствует, как трещат даже стены заброшки.
О том, что Грейс замирает. Она не бежит обратно. Она будто переживает всю эту катастрофу внутри, становится ее жертвой на расстоянии. Врачи диагностируют просто психогенную афазию и надеются, что речь когда-нибудь вернется.
О том, что на самом деле Грейс лишается не только речи. Она практически перестает есть, пить. Она просыпается ночью от того, что не может дышать, потому что ей кажется, что это она находится посреди обломков и пыли.
О том, что заведующая детдома неоднократно обращается к отцу Алекса, но его подачек хватает только на витамины.
О том, что однажды ночью Грейс не просыпается.
Я не рассказываю это Алексу – я заново переживаю все это.
Моя Грейси. Моя сестренка. Которая из-за жадности недобизнесмена лежит в сырой земле – одна, совершенно одна. Которая мечтала носить платья, которые я обещала шить специально для нее.
Слезы текут, их невозможно остановить.
Как я могла не мечтать о мести?
Где в этом мире справедливость?
Почему жадный бизнесмен живет и в новостях мелькаю его фото, его интервью, где он рассказывает о своем процветании?
Почему Грейс, чище и светлее которой никого нет, лежит в могиле?
Почему она не успела пожить не в детском доме, а в своей квартире или комнате?
Не успела надеть платье мечты?
Разве справедливо не мстить?
Поднимаю заплаканные глаза на Алекса.
– И ты посчитала, что за отца должен ответить я? Да, Элис?
Голос Алекса холодный. Он ни разу не проникся моей историей. Он не знает, что такое любить сестренку – единственного близкого человека. Он не знает, что такое терять ту, которая больше всех достойна счастливой жизни.
– Но ведь ты не смогла бы все эти пакости сделать сама? Был кто-то, кто учил, давал ниточку, наводочку, так? Ты была так ослеплена местью, что искала нужных людей среди моих врагов? Или они сами тебя нашли?
Несмотря на требование в голосе Алекса, дальше я уже говорить не могла. Слезы душили. Что-то похожее на икание вырывалось из груди. Все, что я испытывала, это непреодолимое желание исчезнуть. Из жизни Алекса. Из этого мира. Раствориться, будто меня и не было. Будто не было зла, какое я причинила ему. И даже то, что я остановилась перед самым разрушительным шагом, не могло оправдать меня.
Опять нетерпеливое цоканье.
Опять две секунды на собрать себя по кусочкам и продолжить ответ.
Нет. На этот раз не могу.
Вместо слов из меня вырываются кусочки рыдания.
Что ж, тем хуже для меня.
– Пошла вон, Элис.
Слова застывают в кабинете. Они висят в воздухе, не смея осесть на мне, на полу или где-либо еще.
Никогда Алекс так со мной не разговаривал.
Никогда до…
…до того, как узнал, какая я тварь.
– Миссис Элеонора в пять часов накроет на чай. Спустишься в гостиную и добавишь все, что посчитаешь нужным в свой рассказ. А потом соберешь вещи и уйдешь.
И через мгновение:
– А теперь – пошла вон, Элис.
Никогда шаги не давались с таким трудом. Ноги стали тяжелыми. Тело стало слишком грузным, и позвоночный столб так и грозился согнуться.
Больше не я накрываю на стол ровно в 17.00 по выходным.
Он позвонит нашей домработнице.
Алекс не хочет чай из моих рук.
Он ничего не хочет из моих рук.
Если Грейс тихо умирала после обвала здания, я молча умерла в день своего покаяния. Точнее, только капля жизни и оставалась. Ровно столько, сколько надо, чтобы поведать Алексу о Них.
Дорогие, 10.02 будет прода от имени Алекса.
А пока приглашаю на страницы новинки
Развод. Сломленные. Исцеление (не)возможно
https://litnet.com/shrt/Zv3D
Мой Аллах! Какие нити! Какой узор!
Что за привычка прятать непристойную действительность за красивыми метафорами! По ее мнению, я должна буду строить нашу жизнь, впуская в нашу семью эту нить по имени Зейнаб? Свекровь хотя бы старается скрасить горькую пилюлю. Сайид режет правду-матку в глаза:
– Тебе придется смириться, Ясмин. Когда я соглашался на твои условия, не знал, что сможешь родить только одного Эмина. И я лично прослежу, чтобы ты достойно встретила и уважительно отнеслась к моей жене и матери моих будущих детей.
Последние слова он добавляет с особенно жесткой интонацией. Значит, все точно решено. Значит, спорить бесполезно.
Буду очень вам благодарна за звездочки на титульной странице книги. Добавляйте в библиотеку, чтобы не пропустить новые главы. Спасибо!
-11-
Дорогие читатели, глава может показаться немного жесткой. Напоминаю, что наш герой мужчина-доминант. Если его фетиши считаете непримлемыми, вы можете пропустить данную главу.
Алекс
Хлесткие удары плети заставляют краснеть нежную женскую кожу. Я не вижу ее лица. Зато слышу голос. Ее голос и голос плети смешиваются, образуя чувственную песню, имеющую собственный ритм, собственный рисунок. Легкий свист в воздухе, щелчок, сдавленный полукрик и рваное дыхание. Снова свист, снова щелчок, и снова последними аккордами в этой музыке звучит дыхание.
Она полностью обнажена. Руки связаны для ее же безопасности. Вблизи нее можно ощутить легкий аромат розы. Вероятно, натерлась розовой водой или маслом. Люблю хороших девочек, которые тщательно готовятся к нашей встрече. Россыпь каштановых волос спадает ниже плеч, струится, пробуждая ненужные воспоминания.
Плеть продолжает свистеть – резко, безжалостно, рвется навстречу к коже той, которая жаждет эти жалящие прикосновения. Рваное дыхание, наоборот, выравнивается. Если я сейчас все закончу – будут слезы, она уже близка к своему кайфу, она уже растворяется в своем болезненно-огненном удовольствии. Позволяю ей еще немного покачаться на волнах наслаждения и более сильными, резкими ударами возвращаю в реальность – нельзя идти на поводу всех желаний, для ее же безопасности нельзя.
Все правильно.
Она получила то, за чем пришла.
Теперь ее очередь.
– Разрешите, Господин?
Голос – чистый ручей, как у нижней, которая только что хорошенько выплакалась.
– Да, девочка.
Сажусь на кресло, широко расставив ноги. Чуть помогаю, когда она возится с пряжкой ремня. Девочка старается отблагодарить за удовольствие, сосет на пятерку с плюсом, вкладывая в дело не только руки и язык, но и душу. Любуюсь каштановыми волосами, что частично прилипли к чуть вспотевшей коже. Представляю не ее, а …
…черт, представляю ту, которую надо вытравить из сердца.
Элис выписалась из больницы, пришла в себя, у нее есть средства к существованию. Это – базовая информация, которую я еще имею право искать и знать хотя бы из чувства ответственности. Большего не надо. Нельзя. Большее стоит включить в разряд табу для себя.
И кой черт Иви вздумала приглашать ее в комнату отдыха и отпаивать молоком! Видел растерянное, вытянутое из-за болезни лицо Элис, что, к слову, ничуть ее не портило. Волосы цвета спелого каштана чуть отрасли. И взгляд – как никогда покорный и потерянный. Но даже такой вид способствовал появлению навязчивых мыслей и желаний – дать ей все, что могу и даже немного больше, а потом долго трахать – не жестко, а медленно и с наслаждением.
Жидкость заполняет рот Иви, течет по щекам, подбородку. Отстраняюсь от нее. Плохая была идея в тот же вечер настоять, чтобы Иви перекрасила волосы в каштановый цвет. И зря она согласилась на это. Иви хорошая и послушная девочка, а не суррогат Элис.
– Как ты, девочка? – спрашиваю Иви, которая еще стоит на коленях перед креслом. – Мне пойти за мазью?
– Нет, Господин, – кротко и чуть устало улыбается девочка. – Мне будет приятно как можно дольше помнить ваши прикосновения.
Глажу ее по волосам, ласково очерчиваю скулы:
– Ты умница, Иви. Только больше никаких «господинов», простого «сэр» достаточно. Умойся и проходи на кухню, ты точно заслужила горячий шоколад и теплый плед. А затем я вызову тебе такси.
-12-
Было немного жестоко отпускать Иви домой через час после сессии, однако еще более жестоким было бы давать ей шанс думать, что между нами могут быть отношения. Я уже допустил ошибку, позволяя ей подойти ближе, чем следовало. Ни к чему было помогать своей нижней с работой, тем более устраивать в центральном офисе, где мне приходится бывать почти каждый день.
Не удержался. Купился на фигуру и лицо – копия Элис, только блондинка. Теперь из-за моей слабости придется страдать Иви: она ведь явно рассчитывает на большее, чем пара сессий в месяц. Вчера, кстати, она расстроилась. Виду не подала, конечно, не посмела.
С другой стороны – почти сорок минут тепла, сладкого шоколада, объятий и щепотка пустой болтовни – достаточно, чтобы прийти в себя и вернуться в обычную жизнь вне сессии. Свои обязанности верха знаю и выполняю в любых условиях.
Как бы ни хотелось расстраивать девочку, но звоню в офис в Саттоне и улаживаю вопрос о том, чтобы Иви предложили работу старшего маркетолога с зарплатой, превышающей ее нынешнюю на 15 процентов и дали толкового ментора, чтобы вести в курс дела. Думаю, через недельку даже найду час свободного времени, чтобы лично отвезти и представить ее директору. Уверен, что за девочку не будет стыдно: Иви умненькая и способная к обучению. К тому же, она не пустышка, у нее есть амбиции. Покладистая со мной, на жизнь Иви не смотрит сквозь розовые очки.
– Мечтаешь о романтике? – спросил я ее при первом знакомстве на выставке жилья. Она тогда стояла возле плакатов с видами Лондона – яркими, красивыми.
Иви протянула:
– Если честно, мечтаю о кресле с видом на Сити.
И это тоже в ней подкупило. Она, как и Элис, была амбициозна и сильна, расслабляясь во время и короткого времени после сессий. Единственным бестолковым поступком Иви было позволить нам с Элис встретиться. Думаю об этом и нажимаю «отправить» – письмо с рекомендациями для Иви ушло в Саттон. Супер, даже помогая Иви, пятьдесят процентов моих мыслей крутятся возле Элис. Въелась же под кожу, зараза!
Вообще если не слишком увлекаться, самокопание, рефлексия полезная штука. Но она не должна мешать делу. Вот сейчас – не мешает. Выруливаю на трассу и направляюсь в Лутон: город, хоть и гораздо меньше Лондона, но видится мне перспективным для инициатив с постройкой бюджетного жилья для среднего класса. А мультиформатный строительный форум предполагает, что гостями мероприятия будут представители разных кластеров отрасли. К тому же мне уже предлагали рассмотреть в качестве места строительства один довольно лакомый кусочек земли Лутона.
Из Лондона выехал, потратив на это около часа, впереди – кайф на трассе. «Погнали, родная», тихо говорю своей ласточке.
Включаю музыку. Отпускаю все мысли, только трасса, скорость и я.
Лутон недалеко – чуть более пятидесяти километров, но пока доеду до гостиницы «Линтон» как раз около часа и пройдет.
Наконец, темная ночь разбавляется уютными огнями небольшого города. Предвкушаю ночь в гостинице наедине с собой. Здесь ничто не будет напоминать о проблемах по работе, о моей, наверное, бестактности по отношению к Иви, о предательстве Элис. Мне надо было уехать из Лондона дня на три даже больше, чем попасть на строительный форум.
Музыку в моих наушниках прерывает трель телефона. В это время может звонить только Эван. Раньше могла себе позволить Элис. Разок, несмотря на запрет, попробовала и Иви – пришлось больно объяснять, что так поступать не следует.
Значит, Эван.
Значит, что-то важное.
____________
Друзья, в преддверии 14 февраля Литнет дарит промокод VALENTINKA10на скидку 10%.
Активировать скидку смогут только первые 2000 читателей. Акция действует до 15.02.2026 23:55 по Мск. А еще на книгу про Алекса, Егора и Лику ("Оставь свою жалость для (себя) меня") в честь праздника 14.02.-16.02. приятная скидка. https://litnet.com/shrt/6tBD
-13-
Алекс
– Простите, сэр, – извинения Эвана простая формальность. Он лучше других знает, когда меня можно набирать в любое время суток, а когда лучше подождать начало рабочего дня.
– Говори, Эван.
Настроение уже чуть подпорчено, так как жду не очень хорошие новости. Хорошие столь срочными не бывают.
– Возможно, я чуть перестраховываюсь, сэр. Возле Элис крутится подозрительный тип.
– Понял, Эван. Сейчас уже ночь. Если считаешь, что есть угроза ее физическому состоянию, пошли кого-то из охраны, пусть ненавязчиво наблюдают. Сделай это при малейшем подозрении на наличие угрозы, Эван! Если что-то из серии покрутился возле ее работы, а потом незаметно проследил до дома – сутки на сборы информации и данные в виде файла мне на почту.
Отключаюсь.
Иллюзия беспечности и возможности расслабиться исчезает на глазах.
Эван перестраховщик. Есть в нем это качество. А еще у него есть поразительная способность делать то, что в моменте кажется не важным, не существенным, а в долгосрочной перспективе оказывается, что именно оно стало спасением. До сих пор благодарен за то, что не стал ждать указаний, а отвез Элис в больницу.
Элис, Элис, везде эта чертова Элис! Даже сейчас, уже поднимаясь в номер, думаю о ней.
Пташка. Маленькая беззащитная пташка, которую надо спасать и за которой надо присматривать – вот кто она была для меня. То в баре к ней подсядет страшный громила с завуалированными под приличные неприличными предложениями; то пива прольет на платье; встанет с постели вовремя, все сделает правильно и …опоздает на важный семинар, на который так хотела попасть и который я ей оплатил. Сам тащился, спасая ее от всего, что можно и нельзя; доходчиво – так доходчиво, как только верх может объяснить нижней – объяснял правила выживания в большом городе, приучал к дисциплине.
Сердце болезненно подпрыгнуло и застыло, когда узнал, что половина ситуаций – искусно подстроенные манипуляции. На мгновение шоры слетели с глаз – передо мной стояла не птичка, а зубастая акула, готовящаяся оставить от меня в лучшем случае косточки. Но как же больно без шор! Как же не хотелось окунаться в эту грязную действительность, где самым пакостным оказался не враг, не хитросделанный конкурент, а твоя милая пташка.
***
Листаем дальше, еще глава.
-14-
Элис
Скоро Новый год и хозяин заведения уже завез всевозможные игрушки, гирлянды, а завтра должны привезти елку. Работы прибавится, но я в сладком нетерпении. Это мое любимое! Это самые приятные хлопоты! Не так уж много в моей серой жизни радости, чтобы добровольно отказаться от столь приятных ярких пятен!
Мне очень нравилось украшать дом Алекса к Новому году. Ну и что, что это было всего один раз. Я без его разрешения еще и в «Уголек» заявилась, и там помогала администратору и девчонкам. Тогда еще пугали вирусом гриппа, и Алекс запретил без надобности посещать любые общественные заведения, даже свое детище.
Никакие уговоры не помогли! Я почти плакала, обещая, что точно не заболею, что надену маску и даже на секундочку не сниму ее. Бесполезно!
…Почти год прошел с того дня.
– Дик, Элис, с вас к завтрашнему утру елка. Дик высокий – дотянется до макушки, Элис отвечает за эстетику! Дик, ты за безопасность!
Девчонки вздыхают: каждой хотелось бы наряжать елку, да хоть что делать вместе с Диком. Этот новенький всех мисс в нашей кофейне очаровал. С другой стороны, поручать это Энни или Розмари, например – провальная затея, проспят обязательно.
– А домой пораньше отпустите, это ж нам часа на два раньше придется вставать? – дерзко, но красиво спрашивает Дик хозяина.
– Нет-нет, пожалуйста, я хочу, я буду украшать, я безумно люблю рождественские елочки, – перебиваю его. Я не хочу, чтобы это делал кто-то другой, елочки и Новый год – мой фетиш. Я хоть во сколько согласна вставать ради этого!
Хозяин доволен.
– Но мы требуем полноценный обед ровно с 13.00 до 14.00, а не перекусы на бегу! И мы возьмем самые шоколадные пирожные за счет заведения! – не сдается Дик.
– Ты тоже любишь шоколадные маффины? – интересуюсь у него.
– А то! И елку украшать тоже не против. Просто выставляю границы, чтобы в будущем на шею не сели, – добродушно поясняет Дик.
С Диком интересно! Душка – вот именно про таких, как он так говорят.
Но когда в семь утра мы с ним находимся в помещении бара-кофейни одни, почему-то становится… неуютно, как-то небезопасно, что ли. Даже прелесть новогоднего предвкушения будто пропадает. И дело не в том, что Дик как-то пристает, грубит или прочие вполне объяснимые вещи. Это какая-то другая тревога. Мне не нравится его взгляд – но не всегда, а когда он думает, что я не замечаю. Почему-то актуализируются воспоминания о них. Онитоже вроде были предельно вежливы. Всегда. Но будто в подкорку мозга вшита информация о том, что таких ослушаешься – пожалеешь.
Ругаю себя, что позволяю прошлому влезть в настоящее, а то навязчивых мыслей об Алексе мне мало!
Помню, что все-таки пришла в том году в «Уголек». Ах, с каким наслаждением делала маленькие хвойные букетики там, прятала внутри конфетки, а еще делала небольшие гирлянды из засушенных долек апельсина и хвои. Это был непередаваемый аромат, непередаваемая атмосфера. Это было волшебно ровно до той минуты, как голос, негромкий и спокойный только на первый взгляд, не прокомментировал ситуацию как «вот это сюрприз».
Испугалась ли я тогда? Боялась ли я его наказаний вообще? Боялась, особенно когда он сердился всерьез. Но меня всегда спасала убежденность, что Алекс – справедлив, что я могу ему полностью доверять. Даже наказывая, он никогда не причинит мне вред. Выдерживать его заботу после без слез удавалось куда сложнее.
И сейчас мне хотелось плакать.
Да, я не послушалась! Но я же сразу сказала, что не согласна с его решением. Даже если заболею – это будет моя ошибка и мне ее исправлять, мне лечиться. Неужели какой-то противный вирус должен стать препятствием на пути к новогоднему счастью?
