После тебя. (не) плачу с дождем

– Да, Грейс, вряд ли мне покровительствовал Господь в этот миг. От того, какой сукой была тогда, до сих пор ноет в груди. Служа им, я предавала не только Алекса, но и его близких. А еще – предавала себя.

…Гремел гром. Сверкала молния. Нормальный человек не сидел бы сейчас возле могилы, на которой, не выдерживая натиск ветра и дождя, даже цветы склонили головы.

Я не была нормальной.

Ни сейчас, ни тогда, с Алексом.

Сука.

Стерва.

Дрянь.

Я ругала и бичевала себя так, что наказания Алекса, даже вне игры, даже когда сердился, казались сейчас чем-то сродни ласки. Впрочем, после них всегда следовала забота. Именно ее выдерживать было особенно сложно. Алекс недоумевал, почему мои слезы текут не во время наказаний, а после, когда я уже окутана теплом и заботой. Но это было много позже, много потом, когда начинала понимать, что я – дрянь, а играю в трепетную фиалку.

Я не Алекс.

Себя жалеть не собираюсь.

Не за что.

Не заслужила.

Втянув голову в плечи, я выла раненой волчицей, катаясь по земле рядом с могилой.

– Забери меня к себе, Грейс, забери, – выстонала я, прижавшись к мокрой земле.

А потом – какое-то облегчение, словно все терзания позади.

«Грейс услышала мою просьбу», – облегченно выдохнула и прикрыла глаза. Было ощущение, будто погружаюсь в бездну и падаю в пропасть, но чувств не было. И оттого было как-то хорошо.

«Спасибо, Грейс. Спасибо, сестренка».

******

Друзья, хочу представить вам историю Егора и Лики. Элис глубоко заблуждается, говоря о них «горя не знали», на долю хрупкой Лики и Егора выпало очень много испытаний.

Оставь свою жалость для (себя) меня

Он. К вещам его учили относиться бережно, а вот ломать людей он умеет. Сломать эту невзрачную мышь для ее же блага? Не вопрос. Но… может, стоит выбрать более долгий, но щадящий способ взаимодействия с ней? Тем более очень скоро ее враг становится их общим врагом.

Она. Смерть и завещание отца заставляют ее корректировать планы на ближайшее будущее. Задержалась на исторической родине больше, чем планировала. Проблемы с правоохранительными органами. Страшные угрозы. Игры с двойниками. И впереди маячит вынужденный брак с нелюдимым телохранителем отца. Но у нее свои правила игры с мужчинами, и менять их она не собирается. А он... с ним играть страшновато, если честно.

https://litnet.com/shrt/Is6a

В честь новогодних праздников, вы можете использовать скидочный промокод NEWYEAR26

Приятного чтения!

-5-

-5-

Мне казалось, нет, я уверена, что встретила Грейс. Она всё такая же маленькая, худенькая, и как будто смотрит на меня из-под облаков и улыбается.

– Ты что, совсем не ешь, отощала! – будто журю ее, как когда-то в детстве. В детском доме нас сносно кормили, но у Грейс был пунктик: она лучше вообще не будет есть, чем есть, что ей не по вкусу. Поэтому, если нам давали что-то, что содержит вареный лук, Грейс просто отодвигала тарелку. Я пыталась уговорить ее есть, но всё было бесполезно. Не за себя – я всеядная,– за неё так было обидно, что иногда плакала по ночам. Конечно, ситуация не смертельная. Никто бы не допустил, чтобы Грейс умерла от голода. Просто с мамой… по-другому было бы.

Лук резался бы так мелко, что Грейс бы его не заметила.

Платья и юбки не висели бы мешками, а были бы подобраны точно под её худенькую фигуру.

Но самое главное – Грейс была бы жива!

С мамой и папой было бы так уютно, что не хотелось бы убегать в соседний заброшенный дом, чтобы порисовать, почитать или просто помечтать. Проклятый дом! Проклятый дом, который отобрал у меня Грейс!

Мне хочется сказать ей «Прости», но это лишнее, она улыбается, значит, простила, хочу протянуть к ней руки, но нет сил. А сестренка так вообще никакие усилия не прилагает: просто смотрит.

– Умоляю, скажи что-нибудь, Грейс!

– Прости, Элис. Я так люблю тебя. Не посвящай свою жизнь мне, не надо… Мне хорошо… Пусть и тебе будет хорошо. Мы встретимся. Мы обязательно встретимся. Через много-много лет.

Хочется плакать. Невыносимо хочется плакать, и не могу. Наверное, я недавно выплакала все слезы. Только жалобно скулю:

– Нет, не уходи-и-и…

Грейс не слышит. Смотрит на меня и растворяется в воздухе. Последнее, что еще немного зависает между небом и землей ,– ее улыбка, чуть грустная, но такая светлая.

– Тч-ч-ч, я не ухожу. Я тут.

Этот голос… он точно не принадлежит Грейс. Этот голос может губить., но может и воскрешать. Этот голос родной. С легкой хрипотцой. Он – как сталь с легкими нотами обещания заботы, вот как охарактеризовала бы я его. Он знакомый. Даже давно. Этот голос никогда не кричал, не орал, не срывался на визг, и оттого казался неким фундаментом, опорой. Даже когда глаза темнели, голос оставался спокойным. Вот взгляд другое дело, да, пугал иногда. Может, потому я именно его голос так люблю?

– Люб-лю, – говорю медленно, по слогам. Получается тихо, невнятно, потому что губы пересохли и им больно.

Тут же чуть ли не подпрыгиваю: нельзя, нельзя так говорить.

Почему нельзя?

Не знаю, но точно нельзя. И недовольное, даже горькое цоканье в ответ подтверждает мои мысли.

Вспомнила.

Потому что я предатель.

Без права на любовь

Даже на прощение у меня прав нет. И на исповедь право не дали.

Только что с Грейс было так спокойно, и вот опять…

Голова болит. В груди болит. Тело трясет.

Я хочу, чтобы он ушел. Я не заслуживаю быть рядом с ним.

Я – предатель. Я ничего не заслуживаю. И оттого даже глаза до сих пор не открываю.

Голова начинает болеть еще сильнее; мир утрачивает устойчивость и слишком быстро вращается, давлюсь стонами, что вырываются помимо воли и снова проваливаюсь в сон.

И снится мне, будто за секунду до того, как предаться забытью, меня целуют в висок. И стальной голос говорит:

– Моя маленькая, глупая и упрямая девочка. Что ж ты не хочешь вернуться до сих пор. Если доктор и сегодня скажет, что никакой положительной динамики…

…а дальше я не слышу. Я и эти-то слова, наверное, не слышала. А придумала себе, чтобы было легче, безопаснее. Мы вообще с Грейс часто придумывали истории, сказки и рассказывали друг другу. Грейс! Где же ты? Я так хочу к тебе, моя маленькая сестренка. Не отталкивай, возьми меня с собой. Хочешь, мы с тобой, как раньше….

-6-

Алекс

Третья чашка американо, от которого уже вяжет во рту, поэтому, вопреки своим привычкам, добавляю ложечку сахара. Зато осень и дождь, вроде бы уже прекратившийся и вдруг снова начинающийся лить как из ведра, раздражают куда меньше.

Подхожу к окну гостиной и раздвигаю жалюзи: а нет, ошибся, всё так же раздражает. Небо не просто пасмурное, а утомительно серое, бесконечно серое, безо всякой игры оттенков. Капли стучат по зонтам прохожих – тоже не ярким, не светлым, а серым и черным. До чего надоедливая картина! Кажется, слышу как капли, танцуя свой уродливый из-за однообразия танец на зонтах, на подоконниках, на асфальте, выбивают унылый, под стать моему настроению, ритм.

Какие там поэты и художники вдохновлялись осенью? Меня она может вдохновить только на убийство. А нет, даже на него не вдохновит. Потому что перед глазами стоит Элис. Только Элис.

Интересно, долго стояла под дождем, как я уехал? Плакала? Дрожала? Замерзла? Сообразила вызвать такси до того как промокнет насквозь? Вообще, что за блажь на нее нашла, обязательно было в ливень ехать на кладбище? Смогла снять квартиру? Что сейчас делает?

Черт, я так привык, что она вечно рядом, всегда под боком, под контролем, всегда поступает правильно, при проблемах звонит мне. Так привык, что сейчас кажется: потеряется. Потеряется в огромном туманном Лондоне, потеряется в холодном мире. Была иллюзия, что она живет, опираясь на меня, оттого теперь страшно за нее: как она, без опоры? Впрочем, этот вопрос решается довольно просто – одним звонком Эвану. Выслушает, найдет, доложит об исполнении приказа – золото, а не помощник.

Набираю номер, пока не передумал. Среди прочих рабочих вопросов задаю самый для меня волнительный:

– Элис не пыталась выйти на связь?

Глупый и неуместный вопрос. Эван задерживается с ответом лишь на секунду:

– Нет, сэр, не звонила.

Он не добавляет «Вы же сами запретили ей звонить» просто потому, что не привык обсуждать распоряжения. Как Элис. Почти как Элис. Ее Господин запретил звонить, приходить – и она ушла, ушла в дождь, на кладбище.

– Узнай, сняла ли квартиру, где сняла, какие соседи. Не хочу, чтобы девочка пропала.

Говорю сухо, без эмоций. Это элементарная забота. Точно так же я узнал бы, если б ушла, например, наш бухгалтер или даже сам Эван.

– Уже.

Приподнимаю бровь в ожидании ответа. Почему он медлит?

– Элис в больнице.

Кажется, на секунду весь мир перестает существовать. Я не знаю, может наша планета попала под влияние черной дыры и ее туда чуть не засосало, но ощущения были похожие. Если эта идиотка решила что-то сделать собой, я надеру ей задницу, сначала сделаю все, чтобы поправилась, а потом надеру так, что неделю сесть не сможет.

– Что с ней? – выдыхаю вопрос Эвану. Черт бы побрал его сдержанность, вот сейчас она неуместна, ни черта неуместна. – Хотя постой, готовь машину. По пути расскажешь.

Оказалось, что Эван увез ее не в частную клинику, услугами которой пользовался я, а в самую простую, расположенную к тому же в районе Ньюхэм, но выговаривать за это не стал. Он и так поступил лучше, чем я.

– Когда вы сказали, что оставили ее на кладбище, я связался со смотрителем, спросил, все ли в порядке. Он обещал посмотреть ночью, когда выйдет на работу. Виноват, сэр, надо было настоять, чтобы не ждал вечера…

– Чуть быстрее, Эван, пожалуйста.

– Около семи вечера он позвонил и рассказал про Элис. То есть, он, конечно, не знал, кто она. Насквозь промокшая, в истерике, он еле утащил ее к себе в комнату и напоил чаем. А потом я уже увез в больницу. Пневмония, сэр.

…Обычная средненькая больница. Стерильно и тихо. Палата интенсивной терапии и моя маленькая девочка.

– Вы пустите, доктор?

– Не более пятнадцати минут. Медсестра выдаст вам бахилы, халат, шапочку, антисептик для рук.

Не помню, сказал ли спасибо или сразу рванул к сестре за халатом.

Элис. Мое сердце сжалось до размера колибри. И, как колибри, начало яростно трепыхаться.

Элис спала. Всегда розовые и чуть пухлые губы сейчас пугали синюшным оттенком. Бледность кожных покровов делали эту синюшность еще более заметной. Правая щека пылала румянцем, левая сторона оставалась бледной.

– Очень сильное воспаление правого легкого. О том, чтобы перевезти домой, пока не может быть и речи, – сразу отказал доктор. – Сейчас она на антибиотиках. Жить будет, осложнения… трудно пока делать прогнозы. В любом случае но восстановление может уйти около трех месяцев. Я все-таки надеюсь на лучшее – молодой организм, нет хронических заболеваний. Но важно, чтобы девушка сама захотела выздороветь.

– Она же не все время спит? Это укол?

– Просыпается, бредит, сестренку зовет. Это, я думаю, медсестры лучше знают, можете поговорить. Можете прийти через день. Надеюсь, что сможем перевести ее из отделения интенсивной терапии в обычную. Но опять-таки, я вам абсолютно ничего не обещаю. Болезнь коварная, да и от самого больного многое зависит. Пока скажу так: захочет жить – выкарабкается. У организма ресурсы есть.

Только Элис другого мнения. Я отлично понял, о чем говорит доктор при последующих приходах: Элис не спала, но и будто бы не просыпалась и все рвалась, рвалась к Грейс, так, что казалось и мое закаленное сердце сейчас не выдержит подобной боли.

Нелепо успокаиваю ее словами, что никуда не ухожу, хотя она явно обращается не ко мне.

– Моя маленькая, глупая и упрямая девочка. Что ж ты не хочешь вернуться до сих пор? – горько шепчу и целую ее в висок.

Я чувствую – я всегда хорошо чувствую свою девочку – как дрожь прокатывается по ее такому слабому сейчас телу. И пусть она не отвечает, пусть в очередной раз отправляется в свое безопасное забытье, но и она, и я знаем, что сейчас все будет по-другому. Время, которое Элис отвела себе побыть слабой, закончилось. Теперь пора карабкаться в жизнь, даже если она не будет привычной. Главное – карабкаться до победного.

-7-

Элис

Когда в моем полубольном бреду перестала появляться Грейси, я испугалась. Просто очнувшись в очередной раз поняла: совсем одна.

Нет сильной Элис.

Нет Элис, которая жила ради Грейс.

Нет Алекса.

Никого.

"Никто не придет".

"Даже не ждите никого".

"Вы никому не нужны".

Одна из нянечек в детском доме – она настаивала, чтобы мы к ней обращались только «мисс Райли», – всё время повторяла подобные слова. Повторяла их и когда мы дрались, и когда грустили, и когда баловались. Новенькие или младшие после неё плакали и ждали, когда придет мисс Уайт. Мисс Уайт была совсем другая, добрая, она не ругалась, даже когда младшенькие называли её мамой и обнимали. А мы, те, кто постарше уже начинали понимать: мисс Уайт – добрее, но права всё-таки мисс Райли.

Во время утреннего обхода доктор сказал, что я здесь уже больше трех недель, разрешил вставать, ходить, гулять во дворике.

– Завтра сдадите контрольные анализы, будете под наблюдением, а послезавтра уже вас выпишем, – обрадовал он меня.

Точнее, радость моя была не совсем полной. Потому что я не была еще готова в одиночку столкнуться с реальностью. Квартира, которую сняла и даже внесла небольшой задаток, уже была сдана другим. Чат пестрел гневливыми сообщениями хозяйки о том, что не намерена ждать, когда я соизволю явиться и, раз не отвечаю на звонки и сообщения, она аннулирует нашу устную договоренность, а мой задаток – это компенсация за потраченные нервы. Попытка позвонить и объяснить ситуацию не увенчалась успехом: там уже жили другие.

Даже смешно. Когда я уходила из детского дома, думала, построю свою жизнь так, что все забуду мисс Райли, забуду завтраки, обеды и ужины точно по расписанию, забуду благотворительные вечера, когда мы перед какими-то дяденьками и тётеньками пели хором, рассказывали стихи, а затем они дарили нашему приюту мебель или технику.

Но нет. От себя и своего прошлого не убежишь. Даже спустя пять лет, стоя с выпиской из больницы, вспоминается именно прошлое. Доктор ставит подпись, даёт наставления. И я решаюсь спросить:

– Скажите, а вы не могли бы сказать, кто меня сюда привёз?

– Милая, так уже три недели прошло, как я могу это помнить?

Да, верно, надо было сразу, как очнулась спросить, но ведь так страшно было узнать правду!

– Но ведь он потом навещал... меня же кто-нибудь навещал? – почти с отчаянием шепчу.

– Мисс Элис, если вдруг вам станет хуже и не к кому будет обратиться, вы всегда можете позвонить в нашу клинику. К сожалению, я вынужден ответить отрицательно: к вам никто не приходил.

В висках снова начинают стучать слова сучки мисс Райли:

Никто.

Никому не нужна.

Даже не жди никого. Ни-ко-го.

Бросив на прощание жалостливый взгляд, доктор уходит.

Пусть уходит.

Пусть я одна.

Я опускаю взгляд на свои руки – бледные, с синеватыми венами. Сколько раз я сжимала их в отчаянии, ожидая чуда? Сколько раз разжимала, понимая, что чуда не будет?

Ничего страшного. Просто в очередной раз жизнь щёлкнула по носу: "Элис, чудес не бывает. Не в этой жизни. Не с тобой".

Пусть.

Я справлюсь. Сегодня и завтра еще буду набираться сил, потому что пока еще часто кружится голова и есть лёгкая слабость. Никаких резких движений. Никаких необдуманных поступков. Надо начинать новую жизнь. На моей карточке есть деньги, ближайшие пару месяцев я точно не умру от голода, а потом устроюсь на работу. В конце концов, я умею шить. Пусть не дизайнерский платья, как мы мечтали с Грейс, но заменить сломанную молнию, ушить брюки, даже создавать выкройки могу.

Не получится – буду официанткой работать. Когда ситуация более или менее стабилизируется, рассмотрю возможность обучения, желательно подальше отсюда, возможно, в каком-нибудь маленьком городе. К тому времени, очень надеюсь, воспоминания о нас с Алексом уже не будут причинять боль.

А сейчас причиняют. Когда я звала к Грейс, кто-то же гладил мои волосы – совсем, как это делал Алекс?!

Когда я просила Грейс не покидать меня, я слышала слова «Я здесь. Я никуда не ухожу». И это был не голос Грейс.

Иногда кто-то брал мою маленькую ладошку в свою ладонь, крепкую, широкую – как у Алекса. Тогда, в бреду, казалось, что это правда Алекс, а не моё измученное болезнью сознание помогает выжить, подсовывая образ того, кого я сначала предала, а потом полюбила.

-8-

Входить в обычную реальную жизнь после трех недель в больнице – особое испытание. Временами – приятное, временами – тяжелое. Конечно, первое больше, когда рядом с тобой есть хоть кто-то близкий, но я сама сделала всё, чтобы этот близкий меня презирал и ненавидел.

– Интересно, думаешь ли ты обо мне, Алекс?

Вопрос, конечно, не озвучивается, зато в голове вертится с завидным постоянством. С одной стороны, кажется – да. Я даже хотела верить, что между нами какие-то чувства, что их невозможно так быстро вычеркнуть.

Вздох сожаления вырывается горьким, болезненным отголоском прошлых отношений. Если бы не новые обстоятельства, Алекс бы в эти минуты обязательно был рядом. Строго-настрого следил бы, чтобы я исполняла все предписания врача, с точностью до минуты контролировал бы время принятия лекарств, а от себя добавил бы море позитивных эмоций в виде цветов, интересных фильмов, медленных прогулок в безветренную погоду.

Беззлобно ругался бы, когда я капризничала, что лекарство горькое, грозился бы хорошей поркой за эти самые капризы как только окончательно выздоровею. Я бы, конечно, не знала, серьезно он говорит или только пугает, но на всякий случай капризничала меньше.

Улыбаюсь, вспоминая похожие эпизоды, хотя болела я редко. Помню, как обрабатывал ладошку, когда я по своей глупости поранилась малюсеньким осколком стекла, дул на саднящее место и спрашивал, больно ли. Почти смешно, потому что от его ремня было больнее гораздо больше. Хотя потом я и его полюбила.

С другой стороны, кажется – нет, не думает, не вспоминает. Алекс вычеркивал предателей из своей жизни резко и навсегда. Даже если это близкие люди. Они с отцом после совершеннолетия Алекса практически не общались, а это, наверное, куда роднее человек, чем девушка, с которой живешь чуть больше года.

Поэтому пустые надежды следует оставить – это не самые лучшие помощники в период выздоровления.

Нахожу в интернете пару интересных объявлений о сдающихся квартирах, договариваюсь на просмотр. Скорее всего, заселюсь в ту, которую освободят быстрее всего. Все остальное – наличие современной техники, стороны, куда выходят окна, маркеты и школы поблизости – меня абсолютно не интересует.

Зато очень интересует телефон. Новенький айфон – естественно, подарок, Алекса, теперь казался почти бесполезным куском металла, так как сколько ни просматривай, сообщений, пропущенных звонков от самого дорого мне человека не было. Хотя почему не было, один был, только не от Алекса, а от Эвана:

Мисс Элис, вы необходимо зайти в компанию мистера Алекса. Бухгалтер согласовал вам ежемесячный перевод для оплаты за квартиру на полгода. Вам просто нужно поставить подпись.

Да, помню, когда я уходила – когда Алекс прогонял меня – он упоминал, что несмотря ни на что, не может оставить меня без средств к существованию, но об этом я тогда думала в последнюю очередь. Сейчас, когда столкнулась с реальностью лицом к лицу, понимала, что мне это надо хотя бы для того, чтобы выжить. Отписалась Эвану простым «спасибо» и обещанием зайти в ближайшие дни.

А потом… потом наступил момент, когда я вышла из больницы и пошла в ближайший самый простой отель. Ливень, что лил стеной в день нашего расставания, уже уступил место скромно греющему солнцу. Оно не давало тепла, но и не позволяло окончательно окоченеть. Город был в легком тумане. Я заперлась в номере, строго запретив себе плакать. Именно поэтому я и выбрала отель, а не переночевать пару дней у Энни, Джулии или Майли – не хотела, не заслужила сочувствующих взглядов, попыток утешить или обнять.

День за днем, неделя за неделей я приучала себя к мысли, что у меня теперь есть только я. Даже на работу к Алексу пошла далеко не сразу и только под конец рабочего дня, будто темный лондонский вечер сделает меня невидимым для всех. Быстро поставила подпись. Хрипло произнесла:

– Большое спасибо мистеру Алексу. Думаю, в течение полугода я смогу встать на ноги и его помощь больше не понадобится.

Выбежала из бухгалтерии. Уже почти прекратившийся кашель вновь напомнил о себе першением в горле и, чтобы не привлекать лишнее внимание, забежала в туалет.

– Оу, вас мучает кашель? – миловидная блондинка, которая подкрашивала розовым блеском губки, едва заметно нахмурилась. – Знаете, если пройдете направо, там есть комната отдыха. Господин Алекс заботится, чтобы в холодильнике всегда было молоко. Вы можете подогреть и выпить. Давайте, я вас провожу? – предложила она.

Надо было отказаться и убежать. С первого, хорошо пусть со второго предложения уже было понятно, что она имеет близкое отношение к Алексу.

Девушка, она представилась Иви, излишне хозяйственно пошла впереди меня, пригласила в комнату отдыха, достала стакан и молоко. Я делала вид, что впервые здесь и, то ли как завороженная, то ли в неком оцепенении наблюдала за ней. Она здесь ради Алекса. Она с Алексом. И сейчас Алекс закончит дела, они поедут в наш любимый ресторан, а потом домой – в тот дом, который я теперь не имею права называть «наш дом».

Словно в подтверждении моих мыслей, ее телефон завибрировал, Иви взглянула на экран, ее губы дрогнули в едва уловимой улыбке, и она без промедления приняла звонок.

– Да, Господин. Я в комнате отдыха, помогала вашей гостье. Буду через минуту.

Я вцепилась за краешек стола. Кажется, от невыносимой боли, что кольнуло нет, не физически, а на каком-то другом уровне, закружилась голова. Представить не могла, что слово «Господин» по отношению к Алексу, произнесенное другой женщиной, может так сильно ранить. Надо было оставить это злосчастное теплое молоко и уходить, а я, будто прикованная к полу, осталась стоять, делая маленькие глоточки.

– Уходи, уходи, уходи, – говорила я в мыслях этой милой Иви, но она стояла, будто считая своим долгом убедиться, что я допила и благополучно ухожу.

– Ты заставляешь меня ждать, девочка, – раздался до боли знакомый строгий, с нотами раздражения голос в дверях. По привычке сердце затрепетало, будто малышка-колибри, попавшая в сеть. По привычке от такого голоса ягодицы едва ощутимо, но сладко заныли.

Не мне, не мне, не мне.

Эти слова адресовались Иви. И она сейчас тоже переживала что-то подобное. Ее губы приоткрылись, а на щеках выступил румянец. Алекс остановился, увидев меня, но быстро взял себя в руки. Едва заметно кивнув мне, он подошел к Иви.

– Простите. Простите, я ухожу…

Не знаю, было ли слышно, может, это я сказала про себя. Оцепенение прошло. Ощущение, что все это было не со мной, что я – просто наблюдатель прошло тоже. И я неслась, неслась, чтобы не звонить и не ждать такси, неслась к остановке, чтобы сесть на первый приехавший автобус и быть подальше от Алекса и от той, которой он заменил меня.

-9-

Я заново привыкаю к одиночеству. Учусь находить в этой жизни для себя, вокруг себя плюсы. Да, во многом надуманные, даже временами смешные, но они не дают согнуться пополам от бессилия и горечи. Например, я могу готовить только то, что нравится мне, а могу вообще не готовить, тем более аппетит в последние дни просто отвратный. Я могу до полуночи смотреть телевизор или скроллить ролики разных блогеров. Могу целый день сидеть дома, даже не расчесывая волосы.

Это смирение. Там много всего неправильного, но они потихоньку помогают мне возвращаться к жизни.

Потом жизнь начинает наполняться маленькими смыслами. Я хочу, чтобы в маленькой квартире, что я сняла в районе Кэтфорд, стало уютнее. Покупаю маленькие сувениры, игрушки. Решаю более серьезно заняться своим здоровьем и хотя бы по часу в день гулять по зеленым паркам этого района. Да, я еще жалею себя: легкий дождь, небольшая головная боль – все становится причиной, чтобы пропустить прогулку. Но прогулов становится меньше. Чем больше дней без Алекса за моей спиной, тем меньше этой ненужной жалости.