После тебя. (не) плачу с дождем

– Неважно. Извини, Дик, попить чай не получится.

Надо было настоять на своем. Но Дик искусно плел паутину.

– Я захватил собой пирожные, заварим чай. После того приставучего типа надо нервы лечить.

– Я в порядке, Дик, это не приставучий тип. Это Алекс. На самом деле он хороший и … , – мог голос дрожит, – он не хочет причинить мне вред. Наоборот.

– Очень хороший! – возмущенно восклицает Дик. – Он разговаривал с тобой как с какой-то нашкодившей подчиненной. Он унизил тебя при всех, Элис, при всех! Для тебя это норма? Да все посетители слышали, как вы ссорились!

Перебираю в голове слова Алекса. Я не слышу в них унижение. Почему сейчас мне мерещится в них забота? Потому что стоило ему появиться в моем окружении, и я готова на все, лишь бы простил, лишь бы забрал к себе, лишь бы все было по-прежнему, но уже честно?

Нет.

Нет!

Нет!!!

Если я увижу с его Иви, я буду умирать медленно и мучительно. А я увижу его с Иви. Она ему подходит. Они, чего уж скрывать, очень гармонично смотрятся. В подчинении Иви нет никакого обмана. Она не играет. Она просто такая, какая нужна Алексу.

А Алекс нужен мне. Мне не хватает его уверенности, что я чувствовала только рядом с ним. Не хватает его поддержки. Не хватает его строгости. Контроля, в котором смешалась забота и опека. Это стало моим воздухом. Чистым, свежим, вкусным, который ложками едят.

А я?

Что я могу дать Алексу?

Я сидела на диване, не желая двигаться. Гадкое чувство шевельнулось только тогда, когда на столе вновь появилось то проклятое пирожное – с вишенкой. Я еще ничего не понимала, но внутри плескался страх. Повинуясь неосознанному порыву, я побежала к двери, но Дик повернул ключ и спрятал его в кармане брюк.

– Сядь, Элис. Николас же рассказывал тебе про вишенку на торте?

Мотаю головой, то ли отрицая происходящее, то ли отрицая слова про Николаса.

– Нет? А нам он часто говорил, что эта вишенка и должна убить Алекса.

– Она … отравленная? – шепчу я вопрос. Я абсолютно не знаю, к чему готовиться. Мне кажется, способность мыслить здраво как-то быстро и безвозвратно покинули меня.

Дик смеется. Боже, все девчонки кафе-бара с ума сходили от его смеха. Почему??? Сейчас он кажется каким-то дьявольским.

– Сядь, сядь. Сейчас расскажу.

Дик начинает рассказ, от которого кровы стынет в жилах. Что-то в его рассказе перекликается со словами Ника. Только тот не был столь откровенен.

Дик говорит. Не смакует. Он не получает никакого удовольствия от происходящего, но и отторжение оно у него не вызывает. Он сосредоточен, спокоен. Он просто выполняет свою работу. Ту, что заказал Николас.

Дик говорит о том, о чем когда-то вскользь сказал Николас. Месть Алексу – многослойный торт. Разорение активов – только первый ярус. Второй – удар в самое сердце. Он о том, как же это больно – узнать, что твоя девочка никогда не была твоей, что она – предательство в чистом виде.

– Этот слой ты явно подпортила, Элис. Ник был зол, очень зол. Но вскоре утешился. Ведь конечная цель – не разорить Алекса. Тьфу, какая ерунда. Для этого есть гораздо менее сложные менее энергозатратные способы. Цель – чтобы ты стала смыслом жизни Алекса. Ты ею стала, Элис. Николас доволен. Стала таким же смыслом жизни, как для тебя Грейс, для Николаса – отец, что погиб из-за жадности отца Алекса, мистера Ханта. Догадываешься, о какой вишенкой на торте идет речь?

Я молчу. Мне очень сложно соображать. Кажется, что-то понимаю, но мысль настолько страшная, что не могу, не хочу понимать и тем более облачать это в слова.

– Ну давай же, Элис, соображай. Покончим, наконец, с этим раз и навсегда.

– Ты хочешь убить меня, потому что Алекс любит меня и я ему дорога?

Голос дрожит, он такой тонкий, что на миг становится стыдно за свою трусость. Но еще больше – за свою недальновидность.

Алекс все понял! Потому и хотел поехать со мной, увезти к себе. Господи, почему я такая глупая, доверчивая? Почему позволила Дику приблизиться к себе? Почему?

– Не я, не я хочу убить – тихо и оттого страшно отвечает Дик. – Весь бар слышал, как вы ссорились. Как он заявил, что поедет с тобой. Никто не видел, как мы вышли через черный ход. А значит, для всех – ты вышла обычным путем, а Алекс увязался с тобой. Очевидно, спор продолжался и у тебя в квартире. Как там тебе сказал Алекс: «Обсудим твое поведение дома»? Уверен, свидетели скажут фразу более точно, не суть. Смотри, даже бутылка вина, что вы заказали, стоит на твоем столе…

– Мы ее не заказывали! Это ты за счет заведения подарил ее нам. Она тоже часть твоего плана, да, Дик?

– Ну естественно, Элис! Естественно! Что может быть обыденнее в бытовухе: в сердцах схватить бутылку и ударить ею. И на аффективную реакцию не сошлешься, это уже злой умысел.

Я пытаюсь возвать к благоразумию Дика:

– Полиция будет разбираться. Она рассмотрит разные варианты. Посмотрит камеры. Я там не выхожу через главный вход. Это обязательно вызовет подозрения, Дик.

– Утомляешь, Элис. Позаботиться о камерах – дело десяти минут. Камеры, свидетели, улики – это уже давно не проблема, Элис. Абсолютно все можно повернуть в сторону своей выгоды. Наша реальность, наша жизнь – она как ткань, не особо дорогая, между прочим. Можно сделать один аккуратные надрез – все расползется нужным образом.

Дик помолчал, будто давая время осмыслить:

– Поверь, нужные нити уже перерезаны. Осталось лишь потянуть. Понимаешь, о чем я?

– Пожалуйста, Дик… – в моем голосе нет ни капли надежды. Не для того Дик проделал столь внушительную работу, чтобы в последний миг нарушить приказ Николаса и оставить меня в живых. Я это говорю, просто чтобы что-то сказать. Чтобы в следующую секунду не закричать от боли в затылке и не закрыть навечно глаза. Пока говорю – кажется, Дик слушает и ничего не сделает.

Но Дик не тратит время. Останавливает мои причитания одним жестом. И внутри меня что-то рвется. Наружу прорывается не просто боль, а целая вселенная боли, безысходности, отчаяния.

– Наверное, я действительно заслужила такой участи, предав, не поверив Алексу сегодня еще раз. Только у меня будет последняя просьба Дик. Умоляю, выполни ее.

– Передать Алексу, что ты его любила? Да ну, Элис, что за детский сад.

– Нет, раз уж ты подставляешь Алекса, сделай так, чтобы дело можно квалифицировать как убийство по неосторожности. Пожалуйста…

-19-

– По неосторожности? Не получится, Элис, – задумчиво отвечает Дик. – С любым другим человеком получилось бы. Но Алекс – доминант, он не может быть неосторожным. Каждое движение, каждый удар Алекса и ему подобных под контролем. Так что приступим без споров.

Дик натягивает на руку легкую перчатку.

Ба-ах! Резкий звук заставляет вздрогнуть, я даже делаю шаг, чтобы сбежать, но рука Дика быстро возвращает на место. Со страхом смотрю на «розочку», что осталось в его руке после удара той самой бутылкой об раковину.

– Здесь нет ничьих отпечатков, – кивает он в ее сторону. – Только твои и Алекса.

– Дик, нет, пожалуйста, не надо. Это ведь не дорогая квартира Алекса, я снимаю обычную маленькую квартирку. Здесь нет толковой звукоизоляции, я буду кричать. Я уже кричу, Дик.

И я кричу.

Я не хочу умирать.

Не для того карабкалась к жизни через уколы и капельницы.

Но вдоволь накричаться не могу. Пробное «Помогите» выходит ужасно тихо и трусливо. Второе и третье уже были настоящим ором.

Четвертый крик застревает в горле, пальцы Дика смыкаются на моей шее. Сильнее. Сильнее. И теперь не кричу – мычу.

– Тише, тише, удушение не входит в мои планы, девочка.

Вытаращенными глазами, в которых застыл ужас, шок и неверие в происходящее смотрю на Дика. В застывшей тишине мы оба слышим звук открывающейся двери. Медленно, тяжело, но дверь впускает в этот дом кого-то, кого, по мнению Дика, здесь быть не должно было. Или нет. Не впускает. Этот кто-то сам заходит. Вопреки всему.

…Алекс не ломится с криком. Его движения будничные, спокойные. Его голос звучит с легкой ленцой:

– Положи стекло, Дик.

Словно не орудие убийства приказал убрать, а телевизор выключить.

Я не сразу могу вздохнуть с облегчением, потому что Дик делает резкое движение осколком в мою сторону, пытаясь захватить меня в свой плен и использовать как щит.

Однако ему мешают спокойные, рассудительные слова Алекса:

– Еще одно движение, и ты не доживешь до суда, – чеканит он, делая стремительный шаг вперед. –Ты думал, я отпустил тебя из кафе просто так? Мои люди вели тебя от самого черного хода. Эван зафиксировал каждый твой шаг. Ты провалил задание, Дик. Николас не прощает свидетелей своего позора. Сейчас ты для него – мусор, который нужно убрать.

Дик теряется, в словах Алекса железная логика. Этого времени хватает. Алекс перехватывает его руку с такой силой, что я слышу хруст костей запястья. Разбитая бутылка вылетает из онемевших пальцев, разбиваясь об пол.

Алекс не бьет его. Не при мне. Он просто впечатывает его в стену, фиксируя предплечьем горло. Поворот головы ко мне – и летит суровый приказ:

– В комнату, Элис. Быстро. И пока я не покончу с этим подонком, чтоб тебя здесь не видел.

Пячусь, чувствуя, как коленки превращаются в кисель. Сажусь в старое кресло хозяйки квартиры. То ли холодно, то ли нервы. Кутаюсь в плед. Руки трясутся. Колени тоже дрожат. Взгляд не фиксирует ничего, кругом пустота.

Не реагирую, когда Дик вызывает полицейских, когда они входят в дом, когда на запястьях Дика защелкиваются наручники. Меня будто поместили в вакуум, в котором для жизни был – только воздух.

Ни эмоций.

Ни звуков.

Ни цвета.

Мир стал до примитивности простым.

В себя я начала приходить, только когда передо мной во весь рост встал Алекс. Не обнимает. Не утешает. Просто в моей ладони оказывается стакан воды.

– Пей, — коротко бросает он.

Когда он успел его налить, когда подошел – не знаю. Пытаюсь делать глоток, зубы стучат о край стекла. Ледяная вода обжигает горло, возвращая способность дышать.

Он стоит у окна, заложив руки за спину. Его пальто расстегнуто, плечи в полумраке кажутся неестественно широкими. За окном мигают синие огни полицейских машин — оцепление снимается так же быстро, как было выставлено.

Первая эмоция.

Жуткая тревога.

Не из-за Дика. Из-за Алекса.

Впервые он забрал мое право на заботу и щепотку ласки после пережитого. Как утопающий хватается за соломинку, я хватаюсь за его имя:

– Алекс... – а дальше я не знаю, что сказать. Только еще раз повторяю его имя, и еще, еще.

Алекс оборачивается резко. Одним хищным движением сокращает расстояние между нами – вырывает стакан из моих пальцев. Нависает над моим креслом, запирая меня в ловушку из своего тела.

– Скажи, неужели я хоть раз давал тебе повод не доверять мне, что ты выбрала растоптать мои слова и пойти домой с этим ублюдком? Ты хоть понимаешь, что, если бы не датчик в твоей сумке, я мог опоздать на те пять минут, которые решили бы всё? Что если бы вовремя не подсуетился сделать ключи от твоей квартиры, все не закончилось бы вот так – относительно спокойно?

Не знаю.

Я ничего не знаю про датчик.

И про ключи не знаю.

И что сказать сейчас я тоже не знаю.

Любой мой аргумент сейчас будет играть против меня, Алекс разнесет его в пух и прах, я точно знаю.

Не дождавшись ответа, Алекс резко выпрямляется. Во всем его виде столько брезгливого разочарования, что сердце заходится болью.

– Вставай. Возьми необходимые вещи. Едем ко мне домой.

Раньше бы от счастья взвыла, но сейчас не хочу. Там Иви. Там нет прежних нас. Я сниму другую квартиру. Уеду в другой город. Я никого не буду к себе подпускать. Но с Алексом не поеду.

Сказать об этом открыто не решаюсь.

Молчу.

Но ничего не делаю.

Алекс правильно понимает мое молчание и с тяжелым вздохом, будто объясняет умственно отсталому, неспособному уяснить смысл с первого раза человеку, говорит:

– С вещами или без, по доброй воле или нет – но ты поедешь со мной, Элис. Если бы я опоздал, завтра ты была бы в морге, а я – в камере за твое убийство. Это был бы идеальный мат в два хода. У Дика не получилось, точнее почти получилось. Следующий наемник Николаса будет расторопнее. Или я не успею вовремя появиться

-20-

Алекс

Элис стоит посреди комнаты, посреди своих разрушенных надежд, разрушенной самостоятельной жизни. Смотрю – и сердце от грусти за нее разрывается. Застыла, будто в вакууме. Вероятно, переживает что-то подобие шока.

Пользуюсь ее замешательством, кидаю в сумку несколько вещей – пижаму, белье, что нахожу в шкафу, любимую кружку, знакомую с нашей еще прошлой жизни, беру ноутбук и осторожно, но твердо, не давая шанса высвободить руку, подхватываю ее за локоть и вывожу из дома. С остальным разберется Эван.

Удивительно, но вот эта ее беспомощность, хрупкость волшебным образом смягчают ту ярость, что до сих пор кипела во мне. Усаживаю на переднее сидение, застегиваю карабин ремня и завожу машину. Крупная дрожь Элис не прекращается ни на секунду, а я, как назло, не имею привычки носить в машине плед или хоть какое-то покрывало. Обхватываю ее ладони своими на очередном светофоре:

– Перестань, Элис. Возьми себя в руки, иначе скатишься в истерику, а это уже страшнее.

Вообще не реагирует на мои слова.

Нехорошо. Значит, ушла глубоко в себя. Значит, надо готовиться к истерике.

Как же легко было бы решить проблему, будь все как прежде! Разобрался бы с ней еще в квартире. Достаточно было бы произнести: «Никогда не смей игнорировать мои предупреждения и тем более тайком сбегать» и выпороть, ни разу не жалея, доводя до грани стоп-слова. Так, чтобы физическая боль перекрыла парализующий ее ужас. Чтобы рыдала и кричала от ремня и обиды на меня, а не от страха со встречи со смертью. После этого доплакала бы свои эмоции у меня на груди, пока все тело бы не расслабилось, принимая наказание и защиту, и мы оба смогли бы наконец вдохнуть и спокойно поехать ко мне и там уже решать, что делать дальше.

А сейчас… Сидит и стучит зубами.

Глупая, глупая Элис.

Маленькая глупая девочка, которой все еще нужна моя твердая рука.

Заезжаем во двор. Заглушаю мотор и открываю дверь с ее стороны. Не шевелится. Взгляд вперед застыл. Взгляд с оттенками ужаса.

– Элис, выходи.

Снова нет реакции. Даже взгляд ее поймать не могу – вообще зацепиться не за что.

Плохо. Значит, когда будет реакция, ее будет столько, что Элис захлебнется в эмоциях.

– Девочка, выходи, я сказал, – слегка тяну за руку. Специально выбираю такое обращение – так больше шансов, что услышит, не голова, так тело подчинится моим словам. Не повышаю голос. Все должно быть спокойно, потому что внутри Элис сейчас бушует такой океан, что дай и я волю эмоциям – снесет нас обоих.

И действительно, Элис дергано вылезает из машины. Осматривается вокруг, будто мой дом, в котором она жила столько времени ей чужой. Предусмотрительно не отпускаю ее пальцы – и не ошибаюсь, Элис начинает шатать. Подхватываю ее за талию в тот момент, когда она начинает оседать. Спокойно выдерживаю на самом деле страшный, захлебывающийся вой, который вырывается из самой глубины ее души.

Даже простое успокаивающе «Ш-ш-ш» на нее действует совсем по-другому, вообще не успокаивается.

– Не надо! Я не хочу… пусти меня, Алекс, пусти! – Элис кричит, срывая голос, бьет меня кулаками в грудь, пытаясь вырваться из стальной хватки, хотя отпусти я ее – она бы тут же упала.

– Тише, тише, девочка, ну же, ш-ш-ш… – пытаюсь мягко надавить на нее – получается плохо. Кажется, все силы Элис уходит на то, чтобы кричать и совершать дерганые движения всем телом.

– Почему вы все такие злые? Почему он хотел убить меня? А ты… ты, Алекс, опять отвезешь меня на кладбище и оставишь одну? Опять одну? Почему у меня забрали Грейс? Это ты забрал мою Грейс и оставил меня одну? Я даже в больнице была одна, так долго и так одна. Никто, никто ко мне не приходил! Никто не трогал мои волосы! Никто не принес и яблочка. Потому что я никому не нужна! Потому что я родилась, чтобы быть никому не нужной. Зачем ты меня опять мучаешь, Алекс??? Пусти, пусти, пусти, придурок.

Элис билась в моих руках, как пойманная птица, теряя связь с реальностью. Истерика полностью захлестнула её разум. Не стал ей напоминать, что поехать на кладбище – был ее выбор. Не стал объяснять, что как узнал про болезнь – каждый день приходил в больницу и заходил в палату, когда она еще не пришла в себя или спала под воздействием лекарств. Сам виноват – строго запретил доктору сообщать об этих визитах: рвать отношения – так рвать до конца. Даже «придурок», выдохнутое со слезами, спускаю на тормозах – все равно не ведает, что творит. За это не наказывают.

Как бы ни было жалко мою содрогающуюся девочку, действовать все равно приходилось жестко: резко обхватываю её за плечи и с силой встряхиваю – один раз, коротко и жестко, заставляя её голову качнуться.

– Элис! Смотри на меня! – приказываю тем самым голосом, который не терпит возражений. Голосом, который заставляет её подчиняться на уровне инстинктов.

Замирает на полувздохе, глядя на меня широко распахнутыми, безумными глазами.

– Дыши, — я сильнее сжимаю ее ладонь. – Вдох. Я говорю: «вдох», Элис. Давай, живо.

Судорожно втягивает воздух.

– Выдох. И еще раз. Смотри мне в глаза, девочка. Ты в моем доме. Здесь ты можешь не бояться ни Дика, ни кого-то другого. По периметру дома – камеры. С завтрашнего дня возле выхода будет стоять охранник. Ты меня слышишь? Ты сейчас замолчишь, пройдешь в дом и выпьешь успокоительное. Ляжешь в постель и проспишь до самого утра. Ты меня услышала?

С облегчением понимаю, что мой тон все еще действует на нее как надо, истерика сменяется тихим, надрывным иканием. Еще минута, и Элис перестает биться как птица, от прежней истерики остаются единичные всхлипы. Пальцами держится за мою рубашку. Мягко убираю ее руки оттуда и подхватываю на руки.

Несу ее к дверям, чувствуя, как она совсем затихает, доверчиво прижавшись к моему плечу. Несу ей успокоительный чай и крекеры.

Сегодня она приняла мои правила. Но здесь надо принимать во внимание и ее состояние. Даст бог, через два-три дня Элис окончательно придет в себя и как воспримет новые правила нашей жизни – не знаю. А они – новые правила – будут обязательно, даже если очень ей не понравятся. Вот честное слово, ее нравится или нет меня сейчас волнует меньше всего. Важнее, чтобы была живая, невредимая и … рядом.

*****

ДРУЗЬЯ!

Ну вот и все. Элис снова дома - дома, из которого была с позором выгнана. Теперь Алекс обещает защиту, но любовь они друг другу не обещают. Будет ли скучать Элис по старым правилам своего Господина? Или он теперь просто Алекс? Успокоится ли Николас или подошлет нового "Дика"? Все самое интересное, острое, и откровенное - впереди. Сейчас цена по подписке - 139 рублей, после завершения книги цена будет 179 рублей.

-21-

Элис

Кажется, я задремала, но только на пару часов. Просыпаюсь от невероятного чувства тепла и защищенности, словно нахожусь в утробе матери. Да, мне кажется, именно так чувствует себя еще нерожденная кроха под сердцем самого близкого человека. Уютное тепло и мрак обволакивают все сознание, сил нет даже на то, чтобы открыть глаза. И это тепло, оно такое манкое, оно такое затягивающее, его хочется удержать, за него хочется ухватиться… Нет слов, чтобы описать это блаженство, только звуки: «М-м-м».

Но память, как шоковая терапия, заставляет открыть глаза и вернуться в реальность.

Алекс. Дик. Кафе. Бутылка. Страшные слова Дика. Проклятое пирожное с вишней. И голос Алекса – грубый, требующий, чтобы я покинула комнату, пока он разбирается с Диком.

Поверх этих событий накладывается еще одно: вспоминаю свою жуткую истерику. Черт, черт, черт, что на меня нашло? Как же стыдно перед Алексом