Книга 1. Американский профессор в РИ (серия "Спасти империю")

16,5 миллионов человек. Число, которое я произносил про себя механически весь тот вечер, готовясь к переговорам, которых мне так и не суждено было провести. Здесь, во сне, оно перестало быть числом. Оно стало лицами — мальчика с пулемётной лентой, девочки с санитарной сумкой, женщины со свёртком в руках на обрушившемся мосту, врача, не позволившего себе даже секунды скорби, техника с открытыми, ничего более не видящими глазами у разбитого пульта.

«В твоих руках изменить ход войны, — прозвучал где-то в темноте голос Руденко. — Не упусти шанс спасти нашу культуру».

Только сейчас, во сне, я наконец понял вторую половину фразы, которую грохот обвалившегося потолка отрезал от меня в момент запуска: «...потому что спасти её тут, в 2073-м, было уже нельзя. Спасти её можно только там. В 1903-м. Пока ещё есть время».

Я проснулся резко, будто вынырнув из-подо льда, — с колотящимся сердцем, с мокрой от пота ночной рубашкой, прилипшей к спине так плотно, что на мгновение почудилось, будто это не пот, а кровь тех, кого я только что видел.

За окном петербургской квартиры брезжил серый, будничный рассвет. Где-то внизу, на Мойке, дворник скрёб лопатой остатки последнего мартовского снега, и этот простой, земной звук показался мне сейчас самым прекрасным звуком на свете, — звуком мира, который ещё можно было спасти, покуда он ещё не превратился в пепел на берегу далёкой сибирской котловины.

Я встал, подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Внизу, на тротуаре, уже спешили по своим делам чиновники и приказчики, кутались в пальто, поправляли шляпы, не подозревая, что их спокойная, размеренная жизнь висит на волоске — на том самом волоске, что я должен был удержать. И в этот момент я вдруг отчётливо понял: я не могу позволить себе роскошь быть «просто военным министром». Я должен быть тем, кто видит дальше других. Тем, кто помнит то, что ещё не случилось.

Я провёл ладонью по лицу — по чужой, ещё не до конца привычной щетине, что кололась иначе, нежели колется наяву любая память о собственной, американской бритве, — и этот простой, почти неосознанный жест почему-то убедил меня в реальности происходящего надёжнее любых слов.

«Их больше нет, — подумал я. — Всех — Воронцова, Руденко, того мальчика с пулемётом, ту девочку с санитарной сумкой, врача из минусинской больницы, миллионов безымянных людей в котловине. Их гибель уже случилась. Случилась в будущем, которое отсюда, из 1903 года, отстоит на 170 лет, — и всё же случилась, неотвратимо, бесповоротно, тем самым особым образом, каким случается всё то, что уже невозможно отменить, а можно лишь помнить».

Только в этот момент я осознал всю свалившуюся на меня ответственность! Только я один мог их спасти. У них не было другого шанса: все предыдущие провалены, последующим — уже не бывать…

Здесь, в этом веке, эти люди ещё даже не родились. Здесь их гибель была не прошлым, а — как ни дико это звучало — далёким, туманным, почти невероятным будущим, наступление которого зависело теперь только от меня, от каждого решения, что мне предстояло принять в ближайшие месяцы и годы этой чужой жизни. Смогу ли я помочь им этого избежать? У меня не было права на ошибку. Я не имел права обречь всех их на такой жуткий конец!

Я подумал о списке на моём столе. Ещё вчера этот список казался мне грузом, придавливающим плечи чужого мне тела, — очередной канцелярской обязанностью, каких на посту военного министра, вероятно, набиралось не менее дюжины за один лишь день. Сегодня, после этой ночи, он стал чем-то совершенно иным.

Единственной, доступной мне формой мести. Единственным способом сказать тем, кого я видел этой ночью, — мальчику с пулемётом, девочке с бинтами, женщине на обрушившемся мосту, — что их страдание не было напрасным, что кто-то, за сто семьдесят лет до их рождения, помнил о них достаточно, чтобы попытаться изменить хоть что-то в цепи событий, что привела их к этой ужасной участи.

Не всю историю. Не весь 20-й век. Но хотя бы эту войну — здесь, сейчас, на берегах Жёлтого моря, — я обязан был выиграть. И, быть может, одно это уже приведёт к той последовательности, которая навсегда изменит ход событий и хотя бы на одного врага из двух станет у России будущего меньше.

Я потянулся было к нагрудному карману — за телефоном, которого здесь не было и быть не могло, — и, поймав себя на этом жесте уже во второй раз за неделю, раздражённо опустил руку на колени, будто сама эта пустота кармана была личным упрёком.

За завтраком в то утро Александра Михайловна спросила меня о чём-то незначительном — кажется, о том, стоит ли переносить визит к портному на следующую неделю, — а я, весь ещё во власти ночных видений и того самого списка, ответил ей коротко, почти не поднимая взгляда от собственной чашки, тем тоном, каким отвечают на вопрос, не заслуживающий внимания занятого человека. Алёшка, сидевший напротив, попытался было рассказать мне что-то про новую игру с оловянными солдатиками, но я, кивнув для приличия, тут же вернулся мыслями к докладу, что предстояло составить для Плеве. Алёшка замолчал на полуслове, аккуратно поставил оловянного гусара обратно в шеренгу на скатерти — ровно, будто продолжая игру уже не для меня, а для себя одного, — и я, различив краем глаза этот мелкий, недетски сдержанный жест, так и не поднял взгляда от чашки, чтобы его заметить по-настоящему. Не заметил я и того, как разочарование на детском лице сменилось той тихой, недоумевающей обидой, с какой дети привыкают со временем не ждать от занятого отца большего.

По совести говоря, в те первые недели я относился к этим двоим людям — женщине, называвшей меня мужем, и мальчику, называвшему меня папой, — не как к семье в подлинном смысле слова, а как к неизбежному приложению того тела, что мне досталось, к обязательству, унаследованному вместе с чином и должностью, требующему определённого минимума внимания, но никак не первенствующему перед делами куда более, как мне тогда казалось, значимыми для судьбы целой империи. Я платил им ту же вежливую, отстранённую заботу, какой платил бы дальним родственникам покойного друга, — не по злобе и не по расчёту, а просто потому, что душа моя, занятая архивом чужих войн и чужих смертей, попросту не находила в себе места для чего-то настолько частного, насколько казались мне тогда семейные обеды и детские игры в оловянных солдатиках.

Глава 4. Встреча с Плеве

«Вся военная пропаганда, все крики, ложь и ненависть, исходят всегда от людей, которые на эту войну не пойдут».

— Джордж Оруэлл

Первым делом я решил посетить того, кому принадлежала сама идея «маленькой победоносной войны», — Вячеслава Константиновича фон Плеве, министра внутренних дел Российской империи. Мысль эта явилась мне не сразу и, признаться, не без некоторого сомнения в собственной логике: начинать попытку предотвратить войну с разговора с человеком, для которого эта самая война представлялась не бедствием, а желанным лекарством, могло показаться со стороны занятием бессмысленным, если не прямо вредным. Но чем дольше я обдумывал предстоящие месяцы работы, тем яснее понимал: если существует человек, чьи слова однажды убедили государя и половину петербургского общества в том, что война эта не только допустима, но и полезна, то именно с этим человеком мне и следует объясниться прежде прочих, — не для того, чтобы переубедить его самого, в чём я не питал особых иллюзий, а для того, чтобы понять доподлинно, с какой силой и с какими доводами мне придётся бороться в дальнейшем, покуда я буду пытаться повернуть колесо истории в сторону, для этого колеса вовсе не предназначенную.

Я помнил эту фразу — «маленькая победоносная война» — по учебникам истории, что читал ещё студентом в другой, бесконечно далёкой теперь жизни, помнил её как сухую цитату, лишённую лица и голоса, одну из тех исторических формул, что заучивают ради экзамена и забывают на следующий же день. Здесь, в этом веке, формула эта обретала лицо, голос, собственный кабинет с заваленным папками столом, — и мне предстояло увидеть это лицо собственными глазами прежде, чем оно успеет произнести свою знаменитую фразу кому-либо ещё, кроме меня.

Вячеслав Константинович фон Плеве принял меня не в министерстве, а у себя дома, — жест, который иной на моём месте счёл бы знаком особого расположения, но который я, наслышанный об этом человеке достаточно, чтобы не обманываться на его счёт, воспринял скорее как желание вести разговор без лишних ушей канцелярии. Дом его на Фонтанке поражал не роскошью, а той особой, продуманной строгостью обстановки, что выдаёт человека, для которого власть — не источник удобств, а инструмент, не терпящий небрежного к себе отношения: ни единой лишней безделушки, ни единой картины, выбранной ради красоты, а не ради приличествующей случаю официальности. Даже часы в прихожей, как я успел заметить, были поставлены так, чтобы их бой был слышен из кабинета, — деталь, что говорила о хозяине дома больше, нежели иная долгая беседа.

Сам хозяин вышел встречать меня в переднюю лично — грузноватый, начинавший полнеть человек с высоким, поредевшим лбом, что переходил в густые, седые усы, свисавшие по-моржовому на обе стороны рта, и с тем усталым, но неизменно твёрдым взглядом, что, казалось, оценивал собеседника не по словам, а по одной лишь способности выдержать этот самый взгляд, не отведя своего. Годы, проведённые в отдаче приказов, что исполнялись неукоснительно, оставили на этом лице ту особую печать, что не спутаешь ни с чем иным, — усталость человека, для которого сомнение сделалось непозволительной роскошью много раньше, нежели усталость эта успела состариться в морщины.

У самого крыльца, я заметил, дежурили двое в штатском, чья выправка выдавала жандармских агентов куда красноречивее любого мундира, — предосторожность, что показалась мне в тот вечер не столько излишней, сколько уже привычной для человека, чьё имя не сходило с языка у всякого мало-мальски радикально настроенного студента столицы.

Кабинет его встретил меня той же тишиной, что и весь дом, — тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием огня в камине да редким скрипом половиц под ногами лакея, безмолвно подававшего чай и столь же безмолвно удалившегося, стоило хозяину поднять на него взгляд.

— Алексей Николаевич, — сказал он, усаживая меня в кресло напротив собственного письменного стола, заваленного папками с грифами, каких мне, признаться, видеть не доводилось, — наслышан о Вашей настойчивости в делах Дальнего Востока. Хочу поговорить с Вами прямо, без обиняков, — тем более что мы, кажется, желаем одного и того же, хотя и по разным причинам.

— Желаем ли, Вячеслав Константинович? — спросил я, уже чувствуя ту особую настороженность, что охватывала меня всякий раз, когда собеседник начинал разговор с утверждения о нашем единомыслии, прежде чем я успевал сказать хоть слово о собственных взглядах.

— Войны, — ответил он без малейшей запинки, будто произносил сие слово не впервые и не сомневался ни секунды в его уместности. — Небольшой, победоносной, скорой. Такой, что вернёт стране веру в собственные силы и в престол, вместо того чтобы точить сию веру изнутри, как точат её нынешние студенческие волнения и фабричные стачки.

Он говорил это так уверенно, будто формула эта была не его собственной измышленной идеей, а давно признанной аксиомой. А я вдруг отчётливо вспомнил, как в учебниках фразу эту связывали не только с Плеве, но и с безобразовской кликой — с теми самыми авантюристами, что видели в Корее и Маньчжурии не сложный узел интересов великих держав, а удобную площадку для быстрой славы и наживы. И теперь, сидя напротив Плеве, я понимал: эта «маленькая победоносная война» была не просто политическим расчётом. Она была мечтой людей, которым хотелось верить, что большую проблему можно решить одним маленьким резким движением, не обдумывая последствий.

Я молчал, не зная, что тяжелее — сама эта откровенность или та лёгкость, с какой он произносил её, словно речь шла не о человеческих жизнях, а о статье расходов, которую проще всего списать одним росчерком пера.

— Позволю себе быть откровенным в ответ, Вячеслав Константинович. Мне доводилось слышать о ваших взглядах на корейский вопрос — о том, что чем агрессивнее наша политика в отношении Японии, тем скорее мы обретём тот самый конфликт, что Вам, судя по всему, представляется желанным сам по себе, вне зависимости от его исхода.

— Не вне зависимости, Алексей Николаевич. Исход, разумеется, должен быть победным — иначе весь замысел теряет смысл. Но самый факт войны, скорой и решительной, для внутреннего положения империи сегодня важнее, нежели иной осторожный политик готов признать вслух. Народу нужен враг вовне, чтобы забыть о враге в лице царя внутри.

Он произнёс это с той спокойной уверенностью человека, что привык, что слова его становятся распоряжениями. В этот момент в камине громко треснуло полено, и сноп искр взметнулся вверх, на секунду высветив его лицо — сухое, собранное, будто высеченное из камня. Я невольно вздрогнул, но Плеве даже не повернул головы: для него этот треск был не больше нежели шумом, не стоящим внимания. И от этой будничности его равнодушия к тому, что для меня звучало как приговор десяткам тысяч людей, у меня внутри всё сжалось.

— Небольшая победоносная война остановит революцию куда вернее любого числа городовых на улицах.

Он говорил это, не повышая голоса и не отводя взгляда, — лишь пальцы его правой руки, лежавшей на краю стола, начали медленно, методично постукивать по дереву, будто он уже отсчитывал такт некоего марша, что слышал один он.

— Вы полагаете, что японцы согласятся сыграть отведённую Вами роль столь охотно, сколь того требует Ваш замысел? — спросил я, не сумев до конца сдержать в голосе нотку той горечи, что вызывала во мне лёгкость, с какой сей человек рассуждал о судьбе целой войны, как рассуждают о заранее срежиссированном театральном представлении.

— Японцы, Алексей Николаевич, малый народ с большими амбициями и малым же, по всем имеющимся у меня сведениям, флотом и армией. Даже ежели случится им ввязаться в драку всерьёз, а не ограничиться дипломатическим фырканьем, — исход подобного столкновения представляется мне очевидным для всякого, кто способен сравнить население и промышленную мощь обеих держав хотя бы поверхностно. Мне докладывали, что Вы сами придерживались схожего мнения.

— Придерживался, — согласился я, — но только в той части, что наша армия обладает численно несопоставимым с Японией размером резервов, а сие, как я имел случай убедиться на собственном опыте, не имеет в непродолжительной войне ровно никакого преимущества, тем более что резерв сей находится на столь колоссальном отдалении от мест будущего столкновения. Более того, Япония последнее десятилетие вооружается по прусскому и британскому образцам с той методичностью, что должна была бы встревожить наше министерство внутренних дел не меньше, нежели военное. Мы же в этом вопросе значительно отстаём. Готовы ли Вы к тому исходу, где наша держава проиграет? — покосился на него я.

Плеве чуть приподнял бровь, и в этом жесте мелькнуло то самое снисходительное недоумение, с каким опытный чиновник смотрит на новичка, задавшего «неудобный» вопрос.

— Сие, Алексей Николаевич, забота военного министерства, а не моего, — повторил он, и я вдруг понял, что именно в этом и кроется его главная защита: он заранее распределил зоны ответственности так, что любая катастрофа станет чужой проблемой.

И тогда я решился на шаг, что ещё минуту назад казался мне излишне дерзким.

— Позвольте заметить, Вячеслав Константинович, — проговорил я как можно спокойнее, — что ежели война окажется неудачной, то 1-м, кто пострадает, будет не военное министерство. 1-м пострадает именно Ваша сфера: порядок внутри страны. Недовольные солдаты вернутся домой, и они будут не студентами, которых можно разогнать полицией, а вооружёнными людьми, видевшими смерть и гибель друзей. И никакая жандармерия не удержит этот вал.

На мгновение в его глазах мелькнуло нечто похожее на настоящую, не показную настороженность — будто я впервые за весь разговор произнёс слово, что он не мог тут же разложить по папкам и скрепить резолюцией. Но секундой позже его привычная маска уже вернулась на место.

— Моя забота — чтобы полиция и жандармерия имели развязанные руки для наведения порядка внутри страны, покуда общественное внимание занято войной и проклинает врага внешнего, а не внутреннего, что сидит в высоких кабинетах.

Я слушал его и думал о том, что человек этот, не ведая того, только что назвал мне вслух одну из причин, по которой история, известная мне по архивам иной жизни, покатилась именно в ту сторону, в какую покатилась, — не одна лишь имперская гордость, не один лишь просчёт дипломатов, а вполне сознательный, цинично взвешенный расчёт человека, для которого война на далёкой окраине была не бедствием, которое предстоит предотвратить или хотя бы смягчить, а инструментом, которым удобно решать совершенно иные, внутренние задачи.

— Признаюсь Вам как единомышленнику, — сделав паузу продолжил он, — по одному хотя бы вопросу: чем строже я подавляю нынешнее брожение среди студентов и рабочих, тем очевиднее становится необходимость дать сему самому обществу иной, менее опасный для престола предмет для переживаний. Война — лучший из известных мне таких предметов.

Что-то во мне — не расчёт, не государственная предусмотрительность, а нечто более простое и оттого более неудержимое — вдруг отказалось долее молчать. Голос мой, когда я заговорил, прозвучал не тем ровным, дипломатическим тоном, что я так тщательно в себе воспитывал все эти месяцы, а куда более хриплым, будто пробившимся сквозь стиснутое горло.

— Тут я Вам не единомышленник, Вячеслав Константинович. Война — это десятки тысяч загубленных жизней и миллионы никогда не рождённых детей. Это тысячи матерей, что будут ждать сыновей, которые не вернутся, и тысячи вдов, что будут ждать мужей, которых им заменит одна лишь казённая бумага с извещением. Это способ, при котором удобно прятать проблемы под ковёр, создавая проблему куда весомее и заметнее оных. Но проблему нужно решать, а не копить и прятать. Можно сколько угодно прятать мусор по углам в доме, но дом от сего чище не станет!

Плеве смотрел на меня — впервые за весь этот разговор по-настоящему смотрел, а не оценивал.

— Вы военный человек, Алексей Николаевич, — сказал он наконец, с той снисходительной улыбкой, с какой опытный царедворец выслушивает идеалиста, — и потому мыслите категориями побед и потерь на поле боя. Я же мыслю категориями удержания власти в руках тех, кому она по праву принадлежит. Смею думать, что моя забота ничуть не менее государственная, чем Ваша, — только сроки у неё иные, и цена, простите за прямоту, тоже.

— Тогда позвольте задать Вам последний вопрос, прежде чем мы простимся, — сказал я, поднимаясь с кресла. — Ежели война сия всё же начнётся и окажется вовсе не столь маленькой и не столь победоносной, как Вам сейчас представляется, — Вы признаете свою долю ответственности за случившееся, или сочтёте сие, как и прежде, заботой одного лишь военного министерства?

Плеве молчал дольше, нежели за весь предыдущий разговор, — и в этом молчании было, как мне показалось, нечто большее, нежели простая пауза перед очередной заготовленной репликой. Я не стал развивать эту тему далее, понимая, что дальнейший нажим ничего не даст, кроме окончательного охлаждения и без того непростого разговора. Он так и не нашёл, что мне на это ответить, как я не нашёл смысла продолжать далее разговор, поэтому встал и направился к двери.

Уже в дверях, выходя из кабинета я повернулся и снова обратился к нему:

— Ежели Вы желаете, чтобы война стала победоносной, то должны неотвратимо стать самым громким голосом грядущих военных реформ за моей спиной.

Плеве остался сидеть, прямой и неподвижный, будто статуя. Он не кивнул, не возразил, даже не моргнул — только чуть крепче сжал пальцами край стола, и на секунду мне показалось, что в этом едва заметном жесте проступила настоящая, скрытая от всех тревога. Но уже в следующий миг он расслабил руку, и лицо его снова стало непроницаемым.

Мы расстались в тот вечер вежливо, но каждый остался при своём.

Вечерний холод у крыльца показался мне почти облегчением после духоты этого кабинета, — я не сразу застегнул шинель, позволив морозному воздуху выстудить хотя бы отчасти то раздражение, что комом стояло в груди с самого начала этого разговора.

Возвращаясь домой по темнеющим петербургским улицам, я думал не столько о самом Плеве, сколько о том, сколько ещё подобных ему людей, встреченных и не встреченных мною, вплетают в надвигающуюся войну собственные, вовсе не военные расчёты, о существовании которых мне, случайному гостю в этом веке, предстояло догадываться самому, шаг за шагом, слишком часто — уже после того, как цена этих расчётов оказывалась оплачена чужой кровью. Первая моя попытка предотвратить войну у самого её истока обернулась не победой и не поражением в привычном смысле этих слов, а лишь более ясным пониманием того, сколь многолика и сколь глубоко укоренена сила, что толкала империю к столкновению, которого я, зная его истинную цену, всеми силами желал избежать.

Его слова, произнесённые тем ровным, лишённым тревоги голосом, ещё долго отзывались во мне холодом. Я слишком хорошо помнил по архивам, чем закончится его расчёт: не победой, а бомбой на Измайловском проспекте. Но сейчас, возвращаясь по тёмным петербургским улицам, я думал не о его судьбе, а о том, что этот человек, готовый ради порядка пожертвовать тысячами жизней, сам верил в свою правоту. И страшнее всего было именно это: не злоба, а искреннее убеждение, что цель оправдывает средства.

Я шёл по мокрой мостовой и спрашивал себя: должен ли я был предупредить его? Сказать хотя бы одно слово — не садиться в такую-то карету, не ехать такой-то дорогой, остановиться? Спасти хотя бы эту одну жизнь, жизнь человека, что готов был пожертвовать десятками тысяч других? Ответа я не нашёл ни в тот вечер, ни много позже. Где проходит граница между знанием и вмешательством, я не умел определить и подавно — а спасённый Плеве, удвоивший от этого собственную уверенность в собственной правоте, страшил меня едва ли не больше, нежели Плеве, чей счёт с историей однажды будет оплачен сполна.

Ежели я хочу остановить войну, мне придётся бороться не с одним Плеве. Мне придётся спорить с этой самой логикой — логикой, что считала человеческие жизни разменной монетой в большой игре.

Домой я вернулся уже в полной темноте. В передней горела одна-единственная лампа — та самая, что горела, надо думать, прошлой ночью, и позапрошлой, и каждую ночь с тех пор, как Куропаткин поселился в этой квартире. Александра Михайловна не дожидалась меня на кушетке, — должно быть, легла уже давно, — но лампу оставила гореть, по одной лишь давней привычке хозяйки дома не гасить свет для того, кто возвращается поздно. Пламя её подрагивало от сквозняка, что тянуло из-под входной двери, и я долго стоял перед этим огоньком, прежде чем заметил за собой одну и ту же, невольную мысль: эта самая дрожь была единственным, что отличало его от того пламени, что снилось мне в первые недели в этом теле, — пламени, пожиравшего Абакан и Абазу. Только то пламя никто не зажигал, и никто не стал бы оставлять его гореть ради кого-то, кто вернётся домой поздно.

Я тихо, стараясь не скрипнуть дверью, заглянул в детскую. Алёшка спал, раскинув руки, с одеялом, сползшим на пол. На тумбочке рядом с кроватью лежал рисунок — пароход с трубами, срисованный из журнала, а внизу неровным, ещё не вполне твёрдым детским почерком значилось: «Папе. Алёшка».

Я поднял с пола одеяло и укрыл его. Не поцеловал, — не решился, а вернее, не счёл себя вправе на это в куда большей мере, нежели кто-либо иной в этом доме. Но рисунок я взял с собой, — сложил вчетверо и убрал в карман сюртука, поверх всех карт и донесений, что там уже лежали, — и носил его при себе потом ещё многие месяцы, не как талисман и не как напоминание, а как единственное доказательство того, что где-то за всеми этими войнами и реформами существует ребёнок, который нарисовал пароход и подписал его именем, на которое я, по совести говоря, не имел никакого настоящего права.