Книга 1. Американский профессор в РИ (серия "Спасти империю")

Иногда, перечитывая их вечером, он сам поражался тому, насколько мало значила каждая цифра и насколько много начинало значить их сочетание. Россия была огромна — это знали все. Но её размер не был равнозначен её силе. Её мощь была крайне неравномерна и была сильно перекошена к западной границе. А её неспособность организовать эффективное сообщение на востоке страны, её малочисленный гарнизон и слабая заселённость дальневосточных территорий и не способность быстро перебросить армию из одного конца в другой - обнажали её слабый потенциал в защите восточных земель и прекрасную возможность воспользоваться этим для более организованных соседей.

Но Танака понимал и другое: недостроенная дорога — это слабость России сегодня, но не обязательно слабость России завтра. Рельсы можно проложить. Станции можно расширить. Вагонов можно построить больше. То, чего не хватало империи в 1898 году, при необходимой расторопности царя и его чиновников, через несколько лет могло исчезнуть.

Возможность для Японии выбить европейского конкурента с восточной арены могла схлопнуться в одночасье. Эта мысль тревожила его гораздо сильнее, чем сама медлительность дороги.

Потому что если Россия успеет закончить её, то расстояние, которое сегодня казалось естественным защитником от агрессивной политики Российской империи на Дальнем Востоке, однажды может превратиться в её преимущество.

***

Летом 1900 года, получив наконец разрешение — не сразу и не без проволочек, поскольку русское правительство относилось к японским офицерам с той настороженностью, что усилилась после недавних событий в Китае, — Танака отправился в Новочеркасск, чтобы пройти годовую стажировку в 145-м пехотном полку, деля службу наравне с русскими же офицерами.

Перед отъездом из Петербурга он впервые поймал себя на мысли, что покидает город с некоторым сожалением.

За два года Россия перестала быть для него чужой страной. Не стала своей — это было бы слишком большим словом, — но обрела лица, голоса и привычки. У неё появились люди, которых он мог вспомнить по именам. Появились улицы, по которым он мог пройти с закрытыми глазами. Появились даже места, где его уже узнавали.

Когда поезд тронулся, Танака ещё долго смотрел в окно. Петербург постепенно отступал: каменные фасады сменялись пригородами, пригородные улицы — полями, а затем началась та Россия, которую не увидишь из окна дипломатической кареты. Деревни, редкие станции, телеграфные столбы, бесконечные пространства под высоким небом. Чем дальше поезд уходил на юг, тем сильнее исчезало ощущение, что Россия — это только столица, министерства, военные приёмы и разговоры в гостиных. Перед ним открывалась страна, значительно большая, чем та, которую он до сих пор пытался понять.

И всё же он ехал на юг именно затем, чтобы увидеть Россию там, где она меньше всего похожа на столичный город.

Служба эта далась ему не легче, нежели далась бы самому русскому новобранцу: подъём затемно, муштра на плацу под тем же самым мокрым снегом, что доставался и его русским товарищам, скудный, но сытный солдатский стол, что он делил с ними без всякого различия в чине или национальности. Он командовал ротой, а после и батальоном, — и с каждым месяцем этой службы убеждался всё крепче в правоте собственных петербургских наблюдений: солдат этот, невзирая на скудость довольствия и неповоротливость собственного же командования, стоек в обороне до последней крайности, но медлителен там, где требуется быстрота решения, — качество, что коренилось не в самой природе русского человека, а в самой системе, что веками приучала его повиноваться, а не решать самостоятельно.

Однако теперь у его наблюдений появилось то, чего не было в Петербурге, — запах, звук и вес. Он видел солдата не издали, не через строй на параде и не со стороны наблюдательской трибуны. Он шёл рядом с ним по грязному плацу, слышал тяжёлое дыхание после маршировки, видел, как тот возится с обмундированием, как молча принимает выговор, как после нескольких часов строевой работы снова поднимается по команде. В штабе солдат оставался цифрой. Здесь цифра обрела лицо.

Однако один вывод становился для Танаки всё менее однозначным.

Он привык считать покорность слабостью. Но чем дольше жил среди русских солдат, тем яснее видел разницу между покорностью приказу и внутренней стойкостью. Русский солдат мог не спорить с начальством, мог терпеть плохую пищу, холод и бессмысленную муштру, но это вовсе не означало, что он легко сломается под огнём.

Напротив — там, где требовалось просто держаться, эти люди обладали почти пугающей выносливостью.

Проблемой России, всё чаще думал Танака, мог оказаться не русский солдат. Проблемой могла оказаться система, которая слишком долго не позволяла этому солдату действовать самостоятельно.

Но именно здесь возникал вопрос, которого не было в его первых петербургских донесениях: что произойдёт, если этой самой системе однажды понадобится не заставить русского солдата стоять, а заставить его идти вперёд без приказа? Если потребуется не послушание, а инициатива? Танака пока не знал ответа.

По воскресеньям он неизменно бывал на литургии в полковой церкви, — привычка эта, начавшаяся в Петербурге как метод разведки, обернулась за эти годы чем-то более сложным, нежели одна лишь профессиональная необходимость. Он не принял православия формально, но обряды эти, что он наблюдал и повторял вслед за прочими уже не первый год, стали ему настолько привычны, что сам он порой затруднялся сказать наверное, где кончается расчёт и начинается нечто, отдалённо похожее на подлинное чувство.

Иногда после службы он не сразу уходил. Оставался среди тех же людей, которых видел на плацу, слушал их голоса, смотрел, как они разговаривают между собой уже без строевой выправки. В эти минуты граница между наблюдателем и теми, кого он наблюдал, почти стиралась.

***

Непосредственным начальником его во всё это время оставался полковник Мурата Ацуси, сам военный атташе, — человек куда более осторожный в собственных суждениях, нежели его молодой помощник, но ценивший в Танаке именно ту самую неутомимость, с какой тот превращал отдельные, разрозненные наблюдения в связную картину. Донесения, что они составляли совместно и отправляли в Генеральный штаб уже с 1899 года, касались предметов, весьма далёких от одной лишь численности войск: планов постройки новых веток Транссибирской магистрали, что должны были со временем удвоить её пропускную способность, — мер, что предпринимал Петербург для получения очередного займа у Лондона, — самых основ российской политики в отношении Китая, что Танака, поднаторевший к тому времени и в китайских делах, разбирал для полковника Мураты с той же дотошностью, с какой разбирал бы военный устав.

Особое же внимание уделил он манёврам, что наблюдал в Казанском военном округе летом 1899 года, — манёврам, куда его допустили в качестве почётного иностранного наблюдателя вместе с несколькими прочими атташе. Русская пехота показала себя там достаточно стойкой на укреплённых позициях, но штабная работа, что координировала действия отдельных полков, оставляла впечатление удручающее: приказы запаздывали, донесения путались, а сама связь между флангами держалась на одних лишь конных ординарцах, что скакали от штаба к штабу с той неспешностью, что более пристала мирным манёврам, нежели войне, где промедление в четверть часа решает исход целого сражения. «Казанские манёвры сии, — писал он в тот вечер полковнику Мурате для совместного донесения, — убеждают меня твёрже прежнего: слабость русской армии кроется не в солдате, а в самой системе управления им, — системе, что душит инициативу младшего командира ради мнимого порядка, каковой на поверку оборачивается на поле боя одним лишь хаосом».

Но чем больше Танака писал о слабостях русской армии, тем чаще замечал за собой странную вещь: он начинал искать не только подтверждения собственной теории, но и то, что могло бы её опровергнуть.

Это было опасное занятие для разведчика. Человек, слишком уверенный в собственных выводах, перестаёт замечать факты, которые им противоречат.

Танака знал это не из книг. В разведке ошибка редко начинается с незнания. Гораздо чаще она начинается с уверенности, что ты уже знаешь достаточно.

Поэтому в каждом донесении он старался оставлять место и для другого вывода: что произойдёт, если Россия сумеет исправить свои недостатки? Что будет, если её командование научится действовать быстрее, а железная дорога — перевозить войска в требуемых объёмах? Что останется от японского преимущества тогда?

Ответа у него пока не было.

И именно это отсутствие ответа беспокоило его больше всего.

***

Возвращаясь в Японию в июне 1902 года, он избрал долгий путь через саму Сибирь, — не по одной лишь необходимости, а по расчёту: доехал по железной дороге до станции Карымское, а далее по КВЖД до Харбина, оттуда — до Хабаровска и Владивостока, и напоследок посетил и сам Порт-Артур, эту недавно приобретённую русскими крепость на самом краю их необъятной империи.

Всю эту дорогу он вёл счёт — не открыто, с блокнотом в руках, что немедля вызвало бы подозрения, а тем же самым способом, каким вёл его всегда: считал версты между разъездами, считал минуты, потраченные на смену паровозов, считал составы, что попадались навстречу, и грузы, что везли эти составы. К тому часу, как поезд его прибыл наконец во Владивосток, Танака знал о пропускной способности этой дороги больше, нежели знал бы иной русский инженер, что строил её собственными руками, но не удосужился подсчитать, сколько времени потребуется, чтобы перебросить по ней целую армию в час нужды.

Но Сибирь дала ему и другое знание, которого он не мог получить ни из газет, ни из штабных таблиц.

Россия была слишком велика.

Это простое обстоятельство невозможно было понять, пока не увидишь его собственными глазами. День за днём поезд шёл на восток, а страна всё не кончалась. Города сменяли станции, станции — полустанки, за окнами тянулись леса и равнины, и Танака впервые почувствовал физический масштаб государства, которое собирался когда-нибудь оценивать на карте.

На бумаге расстояние измерялось цифрами. В пути оно измерялось усталостью.

И тогда он понял: даже самая совершенная японская стратегия должна учитывать не только русскую армию, но и саму землю, на которой этой армии предстояло воевать.

В Порт-Артуре Танака впервые увидел то, чего до этого видел лишь на картах.

Русские не просто пришли сюда. Они строили здесь будущее.

Строились укрепления, расширялась гавань, прибывали люди, материалы, оружие. Здесь чувствовалось то движение, которое особенно хорошо замечает человек, привыкший смотреть не на сегодняшний день, а на то, каким место станет через пять или десять лет.

Танака долго стоял у берега и смотрел на русские корабли.

В этот момент его прежняя уверенность впервые дала трещину.

Пока дорога не достроена, Россия уязвима. Это было верно. Пока её войска разбросаны по огромной территории, это тоже было верно. Пока русское командование медленно принимает решения, Япония имеет преимущество.

Но если позволить России получить время?

Этот вопрос он задал себе впервые именно здесь.

И ответ ему не понравился.

***

Токио, конец 1902 года.

Начальник Генерального штаба Ояма Ивао принял его доклад с тем вниманием, какого удостаивались немногие донесения младших офицеров, — Танака, разложив перед ним карты и таблицы, накопленные за без малого четыре года службы в далёкой северной державе, говорил без всякой аффектации, тем же ровным голосом, каким говорил бы о погоде.

— Россия, ваше превосходительство, неповоротлива не по слабости своей, а по самому устройству, — говорил он. — Дорога их не достроена и не будет достроена ещё многие годы. Общество их расколото между покорностью и ропотом, что зреет в фабричных предместьях быстрее, нежели то замечает сам Петербург. Офицеры их недооценивают нас настолько, что сама эта недооценка сделается для них ловушкой в первый же час войны. У России есть время на нашей стороне лишь до тех пор, покуда дорога эта не достроена окончательно, — а после этого срока соотношение сил переменится не в нашу пользу.

Ояма поднял глаза от карты.

— Вы говорите о России так, словно прожили там всю жизнь.

Танака едва заметно улыбнулся.

— Я прожил там четыре года. Но, ваше превосходительство, иногда четырёх лет достаточно, чтобы понять человека.

Он помолчал.

— А иногда недостаточно, чтобы понять целую страну.

Прежде чем предстать перед начальником Генерального штаба, Танаке довелось излагать собственные выводы и человеку куда более осторожному в суждениях о войне, — самому Ито Хиробуми, старому государственному мужу, что до последнего пытался решить дело миром, не доводя его до открытого столкновения с северным соседом. На совещании, куда молодого капитана допустили скорее по должности, нежели по чину, Танака позволил себе дерзость, что иному младшему офицеру стоила бы карьеры: он прямо заявил старику, что дальнейшие переговоры — одна лишь потеря драгоценного времени, — что Россия, доведись ей достроить свою дорогу, станет с каждым годом сильнее, покуда Япония, промедлив, лишится того самого окна возможности, что открыто ей сейчас и закроется навсегда через несколько лет.

— Молодой человек, — сказал ему тогда Ито, не столько с гневом, сколько с той усталой задумчивостью, что свойственна людям, повидавшим достаточно войн, чтобы не желать новой, — вы говорите о войне так, будто она есть арифметическая задача, а не судьба тысяч живых людей.

— Она и есть задача, ваше превосходительство, — ответил Танака, не отступая ни на слово, — только решать её лучше нам, покуда время на нашей стороне, нежели решать её за нас через 10 лет, когда время перейдёт на сторону противника.

Ито не простил ему этой дерзости в том смысле, в каком прощают младшим их горячность, — но и не забыл её: спустя недолгое время именно он рекомендовал молодого капитана на ту самую ключевую должность в Генеральном штабе, за которую Танака сейчас, стоя перед Оямой, отчитывался о своей четырёхлетней работе. Старик, как видно, ценил стратегический дар выше, нежели ценил согласие с собственными взглядами, — качество редкое среди государственных мужей любой страны, включая и ту, в которой Танака провёл четыре года, изучая её порядки.

Ояма слушал молча, не перебивая, — и по завершении доклада распорядился о немедленном назначении Танаки начальником русского отделения Генерального штаба, поручив ему же и переработку самого плана будущей войны в свете добытых сведений.

Глава 2. Хроники обречённых

«История ничему не научает, а только наказывает за незнание пройденного».

— Василий Ключевский

В привычном мне времени шёл 2073-й год. Индия сделалась рассадником самой массовой пандемии, какую знала история человечества, — сгубившей затем большую часть европейцев и россиян. Европа, не выдержав такого ослабления, оказалась мгновенно исламизирована, а к власти там пришли радикальные джихадисты. Китай же, воспользовавшись крахом своего европейского конкурента, стал активно поглощать новые территории, не боясь более угрозы со стороны Западного сообщества. Время Западных цивилизаций прошло. Последние очаги европейской культуры в Евразии отчаянно боролись за своё существование в Хакасско-Минусинской котловине, окружённой труднопроходимыми горами, дававшими её защитникам временное преимущество.

Я помню, как узнал о падении Парижа. Не из новостей — из молчания. Мой коллега по кафедре Анри Матье, француз по отцу, перестал отвечать на письма в марте 2058 года. Через 2 недели его страница в университетской сети стала серой — профиль деактивирован. Ещё через месяц пришло короткое сообщение от его дочери, набранное с чужого устройства: «Папы больше нет. Не спрашивайте». Это были последние слова, что я получил из Европы.

Моё имя — Томас Уитклифф. Мне было 47, но зеркало в те годы льстило мне не больше, нежели льстило самому миру: седина на висках выдавала себя куда откровеннее возраста, что стоял в паспорте, а очки, которые я носил ещё со студенчества, оставили на переносице ту самую вмятину, что не разглаживалась уже ни на минуту, снимал я их или нет. В прошлом — профессор истории в Миннесотском университете. Сейчас — дипломат, посол Североамериканского союза, отправленный на переговоры с остатками того, что когда-то называлось Россией, а сейчас умещалось лишь на территории небольшой котловины на юге Сибири. Последние остатки этого государства были окружены Исламским Халифатом с запада и юга и Китаем — с востока. Последний оплот европейцев в Евразии был на грани падения под непрекращающимся натиском врагов... И по моим прогнозам, их государству жить оставалось не более двух-трёх лет.

Моей задачей было предложить выжившим союз и эвакуацию на Американский континент взамен на их последние достижения в изучении возможностей перемещения во времени, в которых они весьма продвинулись в последние годы. По слухам, они уже были на пороге открытия законов перемещения живого сознания. Некоторые источники сообщали, что они даже провели первые успешные опыты. Однако я им не верил, как, впрочем, и большинство моих коллег. Я сомневался, что русские бы не воспользовались такой возможностью, чтобы спасти своё нынешнее положение и повернуть историю вспять! Их положение было прежним, удручающе печальным. Но, похоже, что я прибыл слишком поздно.

Последние 16,5 миллионов россиян продолжали своё отчаянное сопротивление, когда на севере руками Халифата была взорвана Красноярская ГЭС, что предвещало перебои с электричеством. А вскоре пал и сам Красноярск. Тем временем с юго-востока начала своё наступление двадцатимиллионная китайская армия, стремившаяся опередить Исламский Халифат и занять котловину первой. По разведывательным данным китайцы не должны были наступать ещё 3 года, так как были заняты подавлением мятежей в северной части Индии. Однако расчёты оказались неверны, и, похоже, они справились с подавлением восстаний гораздо быстрее, — обстоятельство, что оставило Саянское сопротивление лишённым и того недолгого запаса времени, на который оно ещё смело рассчитывать.

Если же опыты действительно прошли успешно, как утверждала наша разведка, и их это всё-таки не спасло, то мне предстояло выяснить, почему результат опытов не привёл к изменению настоящего и почему они не предприняли дополнительных попыток. Но... похоже, что я прибыл слишком поздно. Обратный путь был мне отрезан: воздушное пространство на восток теперь полностью было закрыто для перелётов.

Шла уже неделя как я гостил в Пригорской гостинице в ожидании аудиенции, наблюдая за тем, как вода из Енисея стремительно убывала и берег за окном моего номера на 22 этаже уходил всё далее к горизонту. Именно в этот момент, сразу после известий о китайском наступлении и падении под халифатцами Красноярска, руководство сибирского сопротивления пригласило меня на переговоры в Сорск — столицу Сибирской республики. Перед этим меня обязали пройти двухнедельный карантин и полное медицинское обследование. Мне объяснили это нежеланием заразить высшее руководство республики каким-либо опасным вирусом, который мог бы в столь неподходящий момент «обезглавить» нас, лишив нашего руководства.

— Посол Уитклифф, — произнёс офицер, входя в мой гостиничный номер. — Мы знаем, что Ваши боссы в Америке давно интересуются нашим проектом. Скажу прямо: времени у нас почти нет. Но прежде чем начать переговоры, нужно быть уверенными.

— Уверенными в чём? — спросил я, хотя ответ чувствовал.

— В том, что Вы не потенциальный враг и не представляете нам угрозы в заражении неизвестным нам вирусом. Вам предстоит пройти обследование перед тем, как мы сможем согласовать Вашу встречу с нашим руководством.

Что ж, моё обследование началось... Каждый день врачи брали кровь и другие анализы, светили в зрачки, проверяли нервные импульсы, зачем-то пускали по телу слабые токи... Сначала мне казалось, что это простая формальность. Врачи — угрюмые, с выцветшими от усталости глазами, в серо-зелёных халатах, с нашивками с гербом двухглавого орла и молний — делали своё дело молча и холодно. Ежедневная проверка моего организма, сверка показателей и данных, казалось, больше утомляла их, чем меня. Я часто видел, как старшие медицинские сотрудники за стеклом что-то докладывают высоким военным чинам. Но я никак не мог разобрать что, хоть я прекрасно знал русский и мог говорить на нём без акцента, — мне попросту не было слышно.

Ночью меня мучили кошмары. То бесконечные ряды китайской пехоты, наступающей через степи, катились жёлтой волной на котловину. То окопы под Минусинском и пылающие кварталы Абакана, крики бойцов сибирского сопротивления и рёв китайских беспилотников, пикирующих на нас с неба. Иногда я видел самого себя — раненного и обездвиженного, беспомощно ожидающего неминуемой участи. Лицо присыпано землёй, а взгляд направлен в небо, которое заволокло густым дымом.

Вскоре я понял: дело вовсе не в вирусах.

На шестой день ко мне в палату пришёл человек в форме, но без знаков различия. Высокий, сухой, с холодным взглядом. Он не представился. Он поставил передо мной тонкий планшет с символами, напоминающими нечто между военной сводкой и протоколом допроса. Затем сел напротив и заговорил.

— Планы изменились, посол, Вы не едете в резиденцию. Вы будете направлены на нашу секретную базу в Сундуки.

— Но как же переговоры?! — возмутился я.

— Забудьте. Это гораздо важнее! Важнее самой судьбы Сибири, — сказал он, щурясь, будто хотел определить, можно ли мне доверить пугающую правду. — В Сорске — политики. Там вечные споры, медлительность чиновников, мёртвые комитеты. А в Сундуках решается всё! Что было и то, что происходит сейчас. Буквально!

Я молчал, но внутри меня всё кипело. Я прибыл как дипломат, с мандатом на переговоры, с поручением от Совета Североамериканского союза. А теперь меня словно выбросили из дипломатической игры, превращая в пешку.

— Послушайте, — сказал я тихо, стараясь сохранить голос ровным, — Вы понимаете, какой риск Вы на себя берёте?! Если руководство узнает, что я пропал, что меня отправили куда-то в горы вместо столицы, где я должен был провести переговоры, — это вызовет дипломатический кризис!

Он даже не дрогнул.

— Вы правы в одном: если Вы не поедете в Сундуки, никакого кризиса не будет, — от нас самих не останется даже пепла, чтобы кому-то жаловаться, — заметил он задумчиво, туша о стол сигарету.

Эти слова прозвучали страшнее любых угроз.

— Но... — не успел начать я.

— Никаких «но», господин Уитклифф. Ваша миссия была обречена сразу по Вашему прилёту, — серьёзным тоном, убрав планшет и направив свой леденящий взгляд на меня, безапелляционно заявил он. — Китай заблокировал небо. Пути на эвакуацию отрезаны! Для нас и для Вас тоже. Мы запрашивали у них разрешение на Ваш вылет в течение нескольких дней — они его проигнорировали, продолжая молча сбивать все гражданские самолёты. Наши каналы связи с внешним миром и вашим правительством ими оборваны. Мы в полной блокаде, из которой нет выхода в настоящем времени.

Я склонил голову, грустно осознавая пугающую реальность. — Выходит, моя карьера дипломата так и прервётся, даже не начавшись... Лучше бы я продолжал преподавать студентам в университете. ...Постойте! — вдруг осознал я. — вы сказали «в настоящем» времени... Что это значит?!? Могу ли я предположить, что это означает то, что слухи оказались правдой?! Вы действительно добились прогресса в скачках во времени??!

Очки едва не скатились с кончика моего носа. Мой оппонент лишь слегка улыбнулся, убирая свои пальцы с вжатого в стол окурка.

— А Вы догадливы, профессор! А я уж не знал, как нам начать этот непростой разговор... — едва заметно улыбнулся он.

— И... Вам это удалось? По слухам, испытания прошли успешно.

— Не верьте слухам, профессор! Испытания прошли успешно не один раз, — усмехнулся он.

— Их было множество?!! — искренне удивился я.

— Именно так. Мы уже успешно отправили в прошлое минимум двоих наших людей с разницей в один год, — это лишь случаи, о которых мне известно, — потому как одного из них я знал лично: это был наш храбрейший старлей, который отличился в боях при подступах к котловине. Потапов его фамилия, — он на мгновение задумался. — Таких отчаянных смельчаков в нашей армии уже не сыскать! Эх, он бы нам и сейчас пригодился... Но, видимо, в том времени безрассудство и отвага не привели его к успеху... Последнее испытание завершилось полгода назад. Наши офицеры попали в прошлое и попытались его изменить. К сожалению, как видим, им это не удалось...

— Но что же могло пойти не так? — пытался выяснить я, выводя его из своих то ли размышлений, то ли воспоминаний о былой дружбе.

— Одному, видимо, не хватало опыта в военном деле и тактике. Другому, похоже, знаний истории и навыков дипломатии. Или обоим им просто не повезло... Мы можем об этом только гадать, — заключил он. — Как бы то ни было, Вы наша последняя надежда!