Полная версия:
Книга 1. Американский профессор в РИ (серия "Спасти империю")
— Что?! Причём тут вообще я?? Когда я вдруг стал частью Вашего плана? — в замешательстве стал громко вопрошать я.
— Сейчас у нас нет иного выбора. Война проиграна. Наше уничтожение — это вопрос лишь нескольких дней. Единственный вопрос лишь в том, погибнете ли Вы с нами, или мы все пойдём на этот риск, и Вы дадите нам шанс изменить историю с помощью ваших знаний. Поэтому Вы, профессор, безотлагательно нужны нам в Сундуках! Вы наш последний шанс.
— Но я не готов... — повесив голову от нависшей надо мной ответственности, заявил было я.
— У нас нет выбора. Вы единственный в котловине, кто подходит для временного броска. Наши учёные проверили Вас вдоль и поперёк! Знаете результаты?! — рассмеялся он. — Вы идеальная кандидатура для перемещения в тело нашего российского военного министра! ...Не современного, конечно, — тут же поправился он, поправляя рукой воротник и заметно нервничая, — а того, что управлял военной машиной империи начала 20 века. Думаю, это гораздо облегчит задачу — как нам для её постановки, так и Вам для её выполнения!
— Что, если Ваши биоинженеры обманулись, и я не тот, кто Вам нужен!? — не успокаивался я.
— Что ж... — упёрся он взглядом в стол. — В таком случае при перемещении это привело бы к повреждению Вашей психики. А нас такой результат не устроит...
— Хоть я ещё и не дал своего согласия, но могу Вас точно заверить, что такой результат не устроил бы и меня! — мгновенно отрапортовал я.
— Но у меня есть для Вас и хорошие новости. Ваше сознание, по нашим данным, с вероятностью в 97,3% может быть успешно перенесено в тело А. Н. Куропаткина как раз накануне русско-японской войны.
— А почему бы сразу не в тело царя Николая?!
— К сожалению, на роль царя Николая Вы не подходите... — он отвёл взгляд и вздохнул. — Не то чтобы мы не хотели бы, чтоб нашим царём был американец... Нет. Просто Ваши ДНК оказались несовместимы при попытке синхронизации. Возможно, шансы найти такого человека были бы выше, будь среди нас больше потомков немцев, — усмехнулся он.
— Но я даже не военный! И никогда им не был. Я историк и в настоящее время дипломат!
— Я понимаю. Но мы уже отправляли в то время двоих наших наиболее подготовленных военных. Как видите, положительных результатов это не принесло. Может, теперь пришло время отправить туда иностранного профессора, кто подойдёт к этому с рассудительностью и умом с точки зрения избегания ошибок истории, а не просто навыков в военной теории. Тем более что тело того, в кого Вам предстоит попасть, было, как тогда считалось, телом гениального военного теоретика! Хоть от поражения в русско-японской войне нас это не уберегло. Возможно, для коррекции нашего исторического пути как раз и нужен был человек со стороны — с другим мышлением, с другим мировоззрением, культурным кодом и необычным взглядом на привычные нам вещи.
Он долго смотрел на меня. Затем он снова зажёг папиросу, не отрывая взгляда от моего лица. Я задумчиво молчал.
— Сэр, я понимаю, что это не Ваша война, — прервал мои размышления человек в форме, — но это наш последний шанс выжить, в общем, как и лично Ваш... Пусть даже не в этом теле, но с вашим прежним сознанием. Наши враги окажутся здесь со дня на день, и это не громкие слова, а военная сводка: мы обречены, и пощады от них ждать не приходится. Я также понимаю, что это не Ваша страна, за будущее которой я прошу Вас бороться. Но пожалуйста, профессор, отнеситесь к ней как к своей родине. Мы умеем призывать чужаков и ценить их заслуги! Рюриковичи правили у нас несколько веков, и мы не подвергали их решения сомнениям. Используйте весь Ваш опыт — так и его я услышал от него в тот вечер, хоть и облечённое в куда более простые, солдатские слова, — призыв не щадить себя ради страны, что не была мне родной по крови, но которой предстояло стать таковой по выбору.
— Хорошо, — сказал я наконец. — Раз уж Вы мне об этом упомянули, мне понадобится время на подготовку. Я хоть и знаток русской истории и занимался её изучением многие годы, но мне всё же необходимо освежить в памяти важные события того периода.
— Времени у нас мало. Возможно, 2-4 дня до того, как вражеские солдаты отрежут Сундуки от всех источников электроснабжения. Но мы предоставим Вам все необходимые материалы, карты, схемы и мемуары. Наши учёные уже работают над руководством к действиям в различных ситуациях, с которыми Вам, возможно, предстоит столкнуться.
— Знаете, меня всё ещё настораживают те почти 3% вероятности неудачного перехода. Как-то не хочется бродить психом где-то в России начала 20 века, — уже шагая вглубь по коридору, напомнил я.
— Не будьте пессимистом, профессор, у Вас даже телосложение Куропаткина, если верить фотографиям, а это уже половина успеха! — дружески хлопнул он меня по плечу.
***
На следующий день солдаты уже выносили коробки с моим небогатым имуществом, наспех собранным из палаты, где я провёл последние дни на время обследования. Я поспешил за ними. Мы проследовали к крупнейшему в котловине Пригорскому аэропорту. Ночь была холодной, над степью висела луна — огромная и близкая, как молчаливый страж. Мы вышли на бетонную площадку, где ревел винт старого вертолёта. Меня усадили внутрь, и, когда машина взмыла в небо, я увидел внизу сливающиеся воедино огни вечерних городов Пригорска и Абакана, мерцающие как последние искры костра. А вдалеке, за рекой, несколько столбов вздымающегося чёрного дыма — сигналов о том, что война постепенно приближается к границам города.
Примерно через час мы пошли на снижение. Внизу чернели гигантские скальные массивы — Сундуки. Древние, будто их воздвигла сама земля задолго до появления тут человека. В одной из расщелин светились искусственные огни — вход в научную базу.
Длинные тоннели уходили вглубь горы. Подземные коридоры были сырыми, холодными, пахли железом, ржавчиной и устаревшими химикатами. На стенах дрожали красные отблески аварийного освещения. Меня вели 2 офицера — не грубо, но решительно, словно не доверяли тому, что я сам удержу нужный темп шага. Я пытался спросить, что происходит, но их лица оставались каменными: челюсти сжатыми, а серые глаза стеклянными — будто они давно перестали верить в успешный исход этой войны и были готовы отдать свою жизнь врагу как можно дороже.
Когда мы достигли гермодвери в глубине тоннеля, офицеры пропустили меня внутрь, и тяжёлая бронеплита с лязгом встала на замки.
Дальше — главный зал.
Всё здесь было не похоже на военный объект. Скорее — на храм.
В центре зала возвышалась исполинская металлическая сфера, переплетённая кабелями и трубами, внутри которой переливалась тьма. Металлические конструкции вокруг неё походили на кости гиганта. Откуда-то снизу поднимался низкий гул — такой низкий, что пробирал до костей. Это был «Хрон». Я ощутил, как волосы на руках встали дыбом.
К сфере толстыми кабелями был подключён массивный металлический саркофаг — своей тяжестью похожий на древнеегипетский, только с толстым стеклом наверху и наклоном под 45 градусов.
Я подошёл ближе.
Рядом стояли учёные в белых халатах и генералы в кителях. На трибуне заговорил офицер без знаков различия:
— Добро пожаловать в Сундуки, посол Уитклифф. Здесь решается не только судьба России. Здесь решается судьба всего человечества.
Я поднял глаза на «Хрон» — и мне показалось, что в его чёрной глубине что-то смотрит на меня в ответ.
— Господин посол, — раздался хриплый голос.
Передо мной стоял генерал-лейтенант Воронцов, тот самый, кто руководил последним оборонительным кольцом. Его лицо было измучено бессонницей, кожа обтянута на скулах, глаза налиты кровью.
— Поздно. Они уже здесь. Китайцы прорвали оборону Абазы. Халифатцы штурмуют подходы к Шира. Мы больше не удержим!
— Но Вы вызвали меня сюда, — сказал я, заставив себя говорить ровно. — Значит, ещё есть шанс?
Воронцов медленно кивнул — без грамма надежды. Обернулся к массивному столу, на котором лежали чертежи, схемы и тёмные цилиндры с маркировкой, похожей на смесь военного и научного протокола.
— В этом зале расположен наш величайший проект — «Саркофаг». Капсула времени. То, что мы с таким отчаянием обороняем от халифатских боевиков и прячем от китайских лазутчиков.
— Я наслышан об этом. Именно ради этого я и здесь. Но в чём суть Вашего изобретения? В Америке предпринималось множество попыток разработать машину времени — все безуспешно.
Тишину нарушил человек в простом сером костюме — без погон, без орденов. Лицо худое, сухое, волосы седые, глаза усталые и ясные одновременно.
— Посол Уитклифф, — произнёс он низким, спокойным голосом. — Меня зовут Аркадий Матвеевич Руденко. Я руководитель проекта «Саркофаг». Позвольте ответить на Ваш вопрос.
Руденко говорил тихо, но руки его не знали покоя — он то и дело поглаживал ладонью край пульта, словно трогал живое существо. Я заметил, что пальцы его — длинные, тонкие, с мозолями от клавиш — дрожали не от страха, а от иной, более глубокой дрожи: это был человек, что больше всего на свете боялся, что его творение не сработает именно в ту минуту, когда оно сильнее всего нужно.
— Да, конечно, — неуверенно ответил я.
— Тело остаётся здесь, — сказал он просто. — Переносится лишь сознание. В этом и была ошибка ваших учёных: они искали способ материализовать человека там, где для него прежде не существовало места. Мы же научились иному, хоть и далеко не совершенному, — отправлять сознание почти на два века назад, с разбросом в три-четыре десятилетия.
Мысль эта, произнесённая тем же ровным тоном, каким говорят о неисправном насосе, показалась мне разом и самым простым, и самым чудовищным из объяснений, какие мне доводилось слышать: тело моё останется гнить в этой скале, а туда, в прошлое, шагнёт нечто, что я сам не смогу назвать иначе как собою.
— Коротко в это меня уже посвятил Ваш офицер. По его словам, Вы уже совершили два относительно успешных временных броска.
— И да, и нет, — заметил Воронцов. — Таких временных бросков, а точнее перемещений сознания во времени, было не два, а три. Наш первый опыт показал перемещение сознания нашего офицера, отважного старлея. Но куда именно, а точнее в кого, — мы отследить не смогли. Тогда ещё не умели. Вторым добровольцем был майор Елисей Афанасьев, блестящий командир, превосходный стратег, которого нам тут сильно не достаёт! Он был призван осуществлять общую координацию. Но тоже безрезультатно.
— Почему Вы сразу не отправили кого-то ещё?! — удивлённо спросил я.
— Расход электроэнергии в наших критических обстоятельствах слишком высок, — вмешался генерал. — После первого использования наши сети не выдержали напряжения и обрушились. Мы долго восстанавливали электроснабжение во всей котловине! А это, как Вы понимаете, непозволительная роскошь в условиях полного окружения врагом.
— Именно! — прервал меня Руденко. — Кроме того, что это требует колоссальных энергозатрат, которые мы не можем себе позволить, ведь именно из-за наступивших проблем с электроснабжением из-за постоянных атак и диверсий наших противников нам пришлось надолго отложить этот вопрос. Возобновить опыты мы смогли лишь спустя год, когда вновь накопили достаточно энергии. К этому времени мы уже научились определять закономерности, по которым осуществляется перемещение сознания, и смогли сузить круг лиц, в кого это сознание в том времени перейдёт. Соответственно, после этого и критерии для отправки тут же были сильно ужесточены. Отныне доброволец должен был соответствовать личности, входящей хотя бы в сотню наиболее влиятельных лиц страны своего времени. Иначе, как показали первые опыты, это вряд ли что-то изменит. Мы не можем раскидываться людьми, которые будут попадать в тела простолюдинов или растворяться в потоке времени, не находя конечного пункта для сознания вовсе. Незадолго до вашего появления мы успели отправить ещё одного, нашего ведущего штабного аналитика Елке Чыдахашева, он из местных хакасов, друг степей, любитель верховой езды. Он отличался гибким умом и поразительной рациональностью суждений. Но, судя по тому, что никаких серьёзных изменений в истории и его отправка не принесла, то выходит, что и он не смог там добиться успеха.
— Мы по-прежнему ведём эту войну по той самой причине, что они не смогли выполнить поставленной перед ними задачи, — вставил своё слово генерал.
— Других же кандидатов для отправки обнаружить не удалось... — продолжил Руденко. — По крайней мере, до Вашего здесь появления! — он внезапно осёкся и с серьёзным видом посмотрел на меня.
— Но я не давал на это согласия.
— Понимаю Вашу обеспокоенность, — вмешался генерал, — но у нас нет другого выбора. У нас есть список из 20 влиятельных особ. Но никто биологически им не подходил. Не подходил — до Вашего прибытия.
— Вы хотите сказать, что...
— Теперь Вы часть проекта, — закончил за меня Воронцов.
Руденко посмотрел прямо в глаза:
— Мы проверили Вас на соответствие всем 20 и обнаружили одно совпадение. Система перепроверила трижды. Ошибки нет. Вы должны отправиться и исправить прошлое. От этого зависит не только судьба России — но и Америки. Вы же понимаете: после падения Сибирской республики Ваша страна будет следующей.
— И Вы хотите, чтобы я… — начал я, но осёкся.
— Мы хотим, чтобы Вы взяли на себя роль военного министра России начала 20-го века — Алексея Николаевича Куропаткина, — продолжил Воронцов. — Мы изучили Вашу биографию. Вы писали научную работу именно по этому периоду. Постарайтесь воспользоваться этими знаниями. Боюсь, ещё одного шанса у нас не будет!
Офицер, до этого совещавшийся с группой военных, быстрыми шагами приблизился к генералу и доложил:
— Товарищ генерал! Китайские силы уже маршируют по территории котловины со стороны Таштыпа, сопротивление там сломлено. Ведутся ожесточённые бои за Саяногорск. Несколько минут назад нанесён ракетный удар по Саяно-Шушенской ГЭС. Ожидаем затопление и полное отключение электричества в течение нескольких часов.
— Мы должны поспешить, пока подача электроэнергии не нарушена, — обратился генерал ко мне. — Время вышло, мистер Уитклифф. Занимайте место в капсуле.
Я подчинился. За мной сразу закрыли стеклянную крышку.
Стекло закрылось надо мной, и мир сузился до размера гроба. Я лежал под наклоном, и спина ощущала холод металла сквозь ткань рубашки — тот же холод, что, вероятно, чувствовали египетские фараоны, только они уже были мертвы. Гул «Хрона» пробивал стекло, проникал в кости, в зубы, в основание черепа. Поначалу я чувствовал только этот гул и собственное сердцебиение, но потом между ними возникла третья частота — ни звук, ни вибрация, а нечто среднее, нечто, что не умещалось ни в одном из 5 чувств, но ощущалось отчётливее всех 5 вместе.
Теперь всё происходило впопыхах. Руденко судорожно щёлкал по клавишам. Все куда-то бежали под звуки сирен.
Стены содрогнулись, с потолка посыпалась пыль, а где-то наверху разорвался снаряд, — сирены взвыли громче, и свет замигал так, что стало ясно: Саяно-Шушенская уже не даёт стабильного тока.
— Запуск через 30 секунд! — крикнул кто-то. — Стабилизация поля!
Воронцов встал рядом с саркофагом — его силуэт маячил за стеклом. Наклонился ближе.
— Уитклифф. Помните: Вы — Куропаткин. 1903 год. Русско-японская война на пороге. Измените решения. И если сможете... найдите тех двоих. Там они ещё живы. Возможно, помогут.
Стены содрогнулись снова, на этот раз куда сильнее, и в глубине базы раздался взрыв, эхом прокатившийся по коридорам, — а следом донеслись крики, топот множества ног и выстрелы: враг был уже внутри.
— 10 секунд! Биологическая синхронизация 100 процентов!
Сфера «Хрона» загудела мощнее. По полу побежали трещины красного света. Я видел, как Руденко кричит мне — называет имена, — но из-за грохота вокруг я не слышал ни звука.
— 5… 4…
Руденко вдавил последнюю клавишу.
— Запуск!
— Постойте! — попытался прокричать я, хотя это вышло скорее полушёпотом. — Кто были те двое? Их имена!
И тогда дверь зала взорвалась, и в облаке пыли и огня прорвались тёмные силуэты — фигуры в чёрных бронежилетах, что-то кричавшие по-арабски, — автоматные очереди перекрыли вой сирен, один из учёных упал прямо на пульт, и кровь его брызнула на приборы, а сверху посыпались искры.
Саркофаг затрясся, и мир вокруг превратился в сплошной хаос из красного света аварийных ламп, рёва «Хрона» и треска автоматов, — генерал Воронцов и двое солдат встали в проходе, прикрывая собою пульт, и по их лицам было видно, что они знают, на что идут.
Вспышка ослепила меня. Тьма «Хрона» разверзлась — и я почувствовал, что падаю вниз, сквозь время. Моё тело немеет.
Последнее, что я увидел прежде, чем всё исчезло: лицо Руденко. Он смотрел прямо в стекло саркофага и шептал — губами, почти без звука:
«В ваших руках — изменить ход этой войны. Не упустите последнюю возможность спасти то, что от нас останется».
Он говорил что-то ещё... Но я уже не слышал. Через минуту он замер. Видимо, пуля угодила ему со спины, он плавно сполз по толстому стеклу на пол. Затем яркая вспышка! Возможно, только у меня.
Глава 3. На стыке времён
«Слово государя — это его залог; нарушить его — значит потерять не доверие, но саму суть власти».
Январь 1903 года
В ушах звенело. Боль — тупая, горячая — сжимала виски, будто кто-то медленно закручивал невидимые металлические тиски. Пришлось стиснуть зубы и переждать. Я не знал, сколько это длилось — минуту или несколько секунд. Время в первые мгновения после переноса теряет форму.
Воспоминания Куропаткина хлынули потоком: детство в Псковской губернии, служба в Туркестане, бои с кокандцами, интриги при дворе Николая II. И мои собственные — Томаса Уитклиффа, профессора истории Миннесотского университета. В настоящее время — дипломата, посла Североамериканских Штатов из будущего. Он сливался, боролся, но я удерживал контроль.
Постепенно шум стих. Вернулся воздух — тяжёлый, чуть пыльный, с лёгкой примесью воска и дерева. Запах старого здания. Запах власти. Боль стала отступать. Звон в ушах прекратился.
— ...а посему я нахожу саму постановку вопроса преждевременной, Алексей Николаевич, — донёсся до меня голос, что показался мне разом и чужим, и странно знакомым, — Вы согласны со мной или нет?
Я разжал веки.
Рука сама, безотчётно, потянулась поправить очки на переносице — жест, повторённый, должно быть, тысячи раз за годы преподавания и чтения при плохом освещении. Пальцы нащупали пустоту. Очков не было — не было даже той лёгкой, привычной тяжести дужек за ушами, к которой тело возвращается машинально, не спрашивая разрешения у разума. И всё же я видел ясно, — резче, чётче, чем видел, кажется, уже много лет, — каждую морщину на портьере, каждую царапину на крышке чернильницы в дальнем углу стола. Ощущение было настолько чуждым, что на мгновение показалось едва ли не более убедительным доказательством случившегося, нежели самая боль в висках несколькими минутами раньше: не просто чужое тело, а тело, видящее мир без посредника, к которому я привык относиться как к части собственного лица.
Просторный кабинет здания Министерства иностранных дел. Тяжёлые портьеры, приглушавшие январский, неласковый свет с улицы. Длинный стол, заваленный картами и папками, за которым расположились трое.
Я узнал их прежде, чем успел осознать откуда. Ближе всех сидел невысокий, аккуратный человек с усталыми глазами дипломата — тот же острый, внимательный профиль, что смотрел на меня когда-то с портрета в папке «Русско-японская война: ключевые фигуры», курс 2059 года, что я вёл в Миннесоте. Владимир Николаевич Ламздорф, министр иностранных дел, — вот только живой Ламздорф дышал, моргал, теребил пенсне, и от этого простого, физиологического факта меня прошиб холодный, иррациональный озноб: портреты не моргают. Именно его голос, как я уже понимал теперь, и прервал моё замешательство вопросом, обращённым явно ко мне самому.
Рядом — крупный, грузный мужчина с тяжёлым, умным взглядом, барабанивший пальцами по краю стола с той нетерпеливостью человека, что давно уже составил собственное мнение и ждёт лишь случая его высказать. Он был оттуда же, из той самой папки, — тот же строгий, чуть смазанный фотопортрет на одной из первых страниц, — но живым, тяжёлым, цепким взглядом, каким он держал сейчас всю залу, ни одна фотография похвастаться не могла. Сергей Юльевич Витте.
У дальнего конца стола, чуть в стороне от общего оживления, сидел адмирал в морском мундире, чьё лицо хранило выражение человека, готовящегося сообщить собеседникам нечто, чего они предпочли бы не слышать. Этого лица не было ни в одной из моих папок — Фёдор Карлович Авелан, управляющий Морским министерством, не удостоился чести стать «ключевой фигурой» университетского курса, что, впрочем, ничуть не мешало ему сейчас держаться увереннее иных из тех, кто в эти папки всё-таки попал.
«Похоже, я именно там, где надо», — мелькнуло у меня в голове, хотя самое это «где надо» отзывалось теперь совсем не той обстановкой, что я успел себе вообразить, готовясь к этому переносу ещё в Сундуках.
Я смотрел на этот стол и чувствовал, как сознание американского профессора истории пытается совместиться с телом российского военного министра Куропаткина. Руки были словно чужими, непривычно тяжёлыми. Сидел я неестественно прямо — военная выправка, выработанная за десятилетия, — и это ощущение прямой спины было незнакомым. Я всю жизнь сутулился над книгами и работами своих студентов.
Я попытался незаметно сжать и разжать пальцы под столом — и вздрогнул от неожиданности: руки слушались с той отработанной, машинальной точностью, какую даёт лишь многолетняя муштра, но не мои руки, не мои пальцы, привыкшие к перу и клавишам, а к тяжести сабли и холоду артиллерийского бинокля. Садило в плечах — след давнего ранения под Геок-Тепе, о котором я знал из учебника, но не помнил телом. Теперь помнил. Тело помнило всё.
Мой взгляд опустился вниз. Передо мной на столе лежали бумаги с собственными же, ещё не досказанными пометками, — почерк Куропаткина, разборчивый и твёрдый, обрывался на середине фразы, будто хозяин этой руки замолчал именно в ту минуту, когда моё сознание вытеснило его собственное.
— Алексей Николаевич? — повторил Ламздорф, чуть нахмурившись. — Вы будто отсутствовали где-то последние несколько минут.
— Прошу простить, Владимир Николаевич, — откликнулся я незнакомым мне голосом, стараясь выиграть время, чтобы голова окончательно собралась с мыслями. — Задумался о цифрах, что Вы привели минутой раньше. Продолжайте, прошу Вас, — я слушаю самым внимательным образом.
Голос этот, которым я ответил Ламздорфу, оказался ниже и глуше моего собственного, с той особенной, чуть картавящей окраской, что отличала речь людей, привыкших отдавать приказы вполголоса. Я слышал себя со стороны — и это было, пожалуй, самым странным ощущением из всех: словно кто-то другой говорил твоими же словами, но в чужой акустике.
Он посмотрел на меня с тем выражением лица, будто никаких цифр минутой ранее он не называл вовсе, — а короткий, изучающий взгляд, что он бросил на меня, прежде чем вернуться к собственной мысли, был красноречивее любых слов, — но развивать далее эту тему он не стал, за что я в ту минуту был ему благодарен куда больше, нежели мог бы выразить вслух.
Совещание это, как подсказывала мне память Куропаткина, не совпадавшая покуда полностью с моей собственной, но уже начинавшая проступать сквозь неё подобно проявляющейся фотографии, шло уже не первый час, — 11 января, в самом здании министерства иностранных дел, четверо из нас собрались, чтобы решить участь той самой Манджурии.
Соглашение, о котором шла речь, — как подсказывала мне память профессора истории, ещё не до конца слившаяся покуда с памятью самого Куропаткина, — именовалось официально Русско-китайским соглашением о Манджурии и было подписано в Пекине 26 марта, — в 1902-м, — русским посланником Павлом Михайловичем Лессаром и представителями цинского правительства. Родилось оно из обстоятельств, что тревожили меня едва ли не больше самого предмета нынешнего спора: ещё в 1900 году Россия ввела в Манджурию около 100 тысяч солдат под предлогом защиты Китайско-Восточной железной дороги во время подавления боксёрского восстания, — а когда беспорядки эти улеглись, прочие державы, в особенности Англия, Североамериканские Штаты и сама Япония, принялись требовать от Петербурга освобождения занятых территорий с той настойчивостью, что не оставляла места для промедления. Опасаясь дипломатической изоляции и войны, Петербург тогда уступил и подписал это самое соглашение, — а теперь, годом позже, наместник Алексеев вкупе с Безобразовым и его сторонниками убеждали государя в необходимости оставить войска в Манджурии вопреки уже данному слову.
— Вопрос о выводе войск, — продолжал Ламздорф, — представляется мне не подлежащим дальнейшему обсуждению в самой своей сути. Соглашение от 26 марта прошлого года обязывает нас вывести войска в 3 этапа, и первый из них минувшей осенью мы уже исполнили без задержки. Отказ от второго этапа, назначенного на март, окончательно подорвёт доверие к слову России, — а доверие сие, раз подорванное, восстановить будет куда труднее, нежели удержать его сейчас одной лишь верностью собственной подписи.
