Экология страха. Лос-Анджелес и воображение катастрофы

Однако три четверти века спустя англо-американских конкистадоров раздирали смятение и неуверенность. Бустеризм сосуществовал с иррациональным страхом перед засухой, и с 1850‑х по 1870‑е годы велись ожесточенные споры о том, является ли Калифорния Эдемом или бесполезной пустыней39. Моральный дух янки имел тенденцию то подниматься, то падать в зависимости от смены циклов влажных и сухих лет. Новые поселенцы обнаружили, что почти невозможно сформировать непротиворечивую картину этого капризного климата и изменчивого ландшафта. Как и в случае с другими фронтирными экологиями Нового Света, их описания колебались между образами сада и пустыни, плодородия и бесплодия40.

В самом фундаментальном смысле язык и культурное наследие подвели пришельцев. Английская терминология, характерная для влажного климата, оказалась неспособной точно передать диалектику воды и засухи, которая формирует средиземноморские ландшафты. Например, ни в коем случае арройо41 нельзя назвать просто долиной (glen) или лощиной (hollow) – это результат совершенно иных гидрологических процессов. У англосаксов часто не оставалось иного выбора, кроме как сохранить более подходящие испанские термины, хотя они и не смогли понять их более широкий экологический контекст.

Только открытие больших артезианских бассейнов – миллионы акро-футов подземных вод – в 1870‑х годах и последующий рост цитрусовой индустрии позволили беспрепятственно расцвести райскому видению Южной Калифорнии. Но и тогда ее сначала рекламировали как «субтропический» рай, который в нервном воображении переселенцев с востока вызывал кошмары малярийных болот с зелеными древесными змеями, свернувшимися в мшистых ветвях деревьев42.

В конечном счете железнодорожные рекламные агенты и промоутеры из Торговой палаты провели ребрендинг региона Лос-Анджелеса как «Нашего Средиземноморья! Нашей Италии!»43. На протяжении более ста лет эта средиземноморская метафора распылялась, словно дешевый парфюм, над сотнями коттеджных поселков, создавая искусственный ландшафт, прославляющий вымышленную историю, из которой было вычеркнуто подлинное индейское и мексиканское наследие. Низшая точка этого показного историзма, вероятно, находится на юге округа Ориндж, где бесконечно ровные ряды одинаковых таунхаусов с красной черепицей (версия архитектурного сталинизма для богатых) расположились на тупиковых улицах с названиями вроде Авенида-Севилья или Виа-Капри.

Более того, этот «средиземноморский» фасад лишь затруднил для жителей Южной Калифорнии возможность оценить глубокое экологическое родство между их региональным ландшафтом и другими регионами средних широт с жарким сухим летом и мягкой влажной зимой (классическое Средиземноморье, центральное Чили и прибрежные зоны Капской провинции Южной Африки, а также Западной и Южной Австралии). Составляя всего 3–5 процентов поверхности суши Земли, эти литорали средиземноморского типа являются редчайшей из крупных экологических систем. Хотя уже в конце XIX века основоположник ботанической географии Андреас Шимпер удивлялся, что все такие регионы «повторяют в своей [флоре] основные экологические черты средиземноморской растительности», серьезные исследования их сходств начались только в конце 1960‑х с запуском Международной биологической программы (IBP), финансируемой Национальным научным фондом44. Тридцать лет совместной работы, в которой приняли участие сотни ученых из более чем дюжины стран, пролили свет на то, что историк Дж. Р. Макнилл называет «глубинной историей средиземноморских ландшафтов»45. Эта сравнительная перспектива, в свою очередь, позволила продуктивно и содержательно расшифровать экологическую специфику Южной Калифорнии, бывшую ранее предметом риелторских преувеличений и апокалиптической риторики46.

Пустыня или сад? (Пасадена, 1880)

Теперь мы знаем, что в каждом регионе средиземноморского климата наблюдалась впечатляющая конвергенция эволюции растений, поскольку совершенно неродственные виды выработали идентичные стратегии, особенно склерофиллию (развитие небольших, жестких вечнозеленых листьев) в качестве защиты от засухи47. Исследования также выявили масштабное использование огня, посредством которого сообщества аборигенов культивировали и изменяли средиземноморские экосистемы48. И, по крайней мере в случаях Калифорнии, Чили и Средиземноморского бассейна, сходные климатические условия в сочетании с сопоставимой тектоникой сформировали характерные ливневые рельефы и паттерны эрозии, а также сопоставимую частоту наводнений, оползней и землетрясений49.

Францисканцы и сопровождавшие их испанские солдаты, безусловно, были хорошо знакомы с драматическим ландшафтным метаболизмом средиземноморского региона и поэтому не были шокированы, обнаружив похожие «катастрофические циклы» в Верхней Калифорнии. Они распознали многочисленные свидетельства недавних крупных наводнений, а губернатор Портола столкнулся с таким сильным землетрясением, что назвал ручей, который он в то время пересекал, Святой Анной Землетрясений (Santa Ana de Los Temblores). Отцы Креспи и Палоу также оставили записи о своих памятных встречах с местной сейсмической активностью, когда разбили лагерь на берегах прекрасной реки Порсьюнкула (так изначально называлась река Лос-Анджелес). Вспомнив пример южной Италии и отмечая местное изобилие асфальта (brea), Палоу предположил, что, вероятно, поблизости также есть вулканы50.

3. Уолден-понд под ЛСД

Если саванны – всего лишь запал, то средиземноморские ландшафты – это сама взрывчатка.

Историк пожаров Стивен Пайн (1991)

Но дельцы 1880‑х годов, раскрутившие франшизу «Средиземноморской Калифорнии», продавали солнечный свет, а не землетрясения и потопы. Более того, переселенцы из влажных штатов привезли с собой глубоко укоренившиеся предрассудки о климате и ландшафте, сформированные их опытом пребывания в экологическом континууме северо-западной Европы и востока Соединенных Штатов51. Как однажды заметил известный географ из Беркли Карл Зауэр, экология первых колоний Новой Англии и Средней Атлантики была просто более «пышной» версией экологии Англии или Голландии.

В большинстве случаев колонисты не испытывали затруднений в идентификации местных растений и животных, которых они встречали на западной стороне Атлантики. Действительно, невозможно пересечь океан где-либо еще и найти на противоположной стороне так мало незнакомого в природе. Во всех землях ранней колонизации, от Массачусетского залива на севере до Виргинии на юге, флора и фауна были близки европейским, давая поселенцам понять, что они по-прежнему живут под привычным небом и в круговороте знакомых времен года52.

В этих умеренных и покрытых лесом землях энергия течет через окружающую среду в соответствии с сезонным ритмом, который из года в год почти не меняется. Геология, как правило, спокойна, и легко воспринимать природные силы как упорядоченные и поступательные, редко ведущие к катастрофам. Частые осадки малой и средней интенсивности являются основным геоморфологическим фактором, и ландшафт, кажется, находится в равновесии с вектором сил, действующих на него53. Действительно, классические изображения сельской местности Англии и Новой Англии – «Естественная история Селборна» преподобного Гилберта Уайта (1788) и «Уолден» Генри Дэвида Торо (1854) – прославляли микрокосм мягкого равновесия природы (даже когда Торо бил в набат, предупреждая о потенциально катастрофической экологической угрозе промышленной революции).

Такой географически обусловленный взгляд на естественные процессы – созвучный тому, что американский натуралист Джон Берроуз назвал «пасторальной тишиной, сладостью и гармонией английского ландшафта»54, – был превращен наставником Дарвина, сэром Чарльзом Лайелем, в одну из великих догм викторианской науки. Знаменитый принцип Лайеля – «униформизм», как показал Стивен Джей Гулд, отождествлял постоянство естественных законов с единообразием темпов и состояния. Лайель считал, что крупномасштабные поверхностные образования – горные хребты, острова, континентальные щиты, даже океанические бассейны – были результатом «незаметных изменений, происходивших в течение огромных промежутков времени», и что Земля представляет собой консервативную, равновесную систему, лишенную исторической направленности. Будучи умеренным вигом, Лайель, кроме того, вел непрерывную философскую войну против концепций резких «земных революций», которые поддерживали геологи в баррикадной Франции и Германии. Катастрофизм любого рода, библейский или якобинский, он называл не иначе как донаучным суеверием55.

Упорное униформистское мышление, которое также можно было бы назвать «заблуждением влажного климата», по-прежнему обусловливает большинство экологических ожиданий в Южной Калифорнии. Постоянно упоминаются воображаемые «нормы» и «средние значения», в то время как погоду непрерывно ругают за ее своенравность, например: «У нас был необычайно сухой/влажный сезон» или «Погода уже не та, что была раньше». Несмотря на ежедневные напоминания о том, что «мы живем в краю землетрясений», каждое сильное природное событие – толчки, наводнения, пожары, ураганы или оползни – вызывает шок и ужас. Как сказал потрясенный выживший после землетрясения в Нортридже в беседе с тележурналистами: «Я чувствую, что Природа нас подвела».

Однако Южная Калифорния, по крайней мере по стандартам Лайеля, является революционным, а не реформистским ландшафтом. Это Уолден-понд под ЛСД56. Как и в других средиземноморских и засушливых районах, «среднее» – это всего лишь абстракция. Действительно, нет ничего менее вероятного, чем «среднее количество осадков». В мэрии Лос-Анджелеса, где годовое количество осадков зафиксировано на уровне 15,3 дюйма (389 мм), эта отметка была достигнута всего несколько раз за 127-летнюю историю метеонаблюдений. Действительно, только 17 процентов наблюдаемых лет имели отклонения от исторического среднего значения по осадкам не более чем на 25 процентов. Подлинная закономерность выглядит так: засушливые и дождливые периоды сменяют друг друга циклами по 7–12 лет. График исторического количества осадков колеблется на протяжении десятилетий, как сейсмограф, регистрирующий последовательные толчки крупного землетрясения. Иногда среднегодовое количество осадков достигается за один недельный шторм Кона, как это было в 1938 и 1969 годах; или даже, что невероятно, за один 12-часовой потоп, как в Бель-Эйр в первый день 1934 года. Во время засух, напротив, может потребоваться два или даже три года, чтобы достичь среднего значения57.

В спокойных Нью-Гемпшире или Массачусетсе реки разливаются до масштаба наводнения всего лишь при удвоении их обычного стока. В Южной Калифорнии река Лос-Анджелес, превращаясь из вялого ручья в бурный поток, равный по объему не перекрытой плотиной реке Колорадо, способна, как известно, увеличить свой сток в три тысячи раз всего за 24 часа. Локальные скорости эрозии и седиментации также стремительно ускоряются. Речные экосистемы в Средиземноморском бассейне ведут себя аналогичным образом. В обоих регионах колебания окружающей среды имеют тенденцию к экспоненциальному росту, поэтому геоморфологи, работающие в Израиле и Калифорнии, с готовностью приняли теорию катастроф в качестве основы для понимания ландшафтных процессов58.

Разъяренная река Лос-Анджелес (март 1938 г.)

Действительно, ничто так не отличает Южную Калифорнию от классических англо-американских экосистем, как контрастная роль, которую играют в каждом из них экстремальные события. Исследования в целом подтвердили стереотип Лайеля о том, что во влажных, умеренных условиях ландшафт медленно развивается под воздействием событий низкой интенсивности и высокой частоты, в то время как в средиземноморских и пустынных регионах наблюдается полная противоположность этой закономерности59. Там события высокой интенсивности и низкой частотности (катастрофы) являются обычными факторами ландшафтных и экологических изменений60.

Для исследователей в Южной Калифорнии шторм Кона 1969 года (по оценкам разных источников, случающийся раз в 50 или 100 лет) является репрезентативным событием «в текущем региональном климатическом режиме, которое выполняет наибольшую геоморфологическую работу»61. Количественные исследования эрозии, которые используют ее продукт, седиментацию, в качестве индекса геоморфологической работы, подтверждают этот эталонный статус. Согласно измерениям гидрологических постов, «основная часть общего объема отложений», нанесенных в прибрежные бассейны Южной Калифорнии с 1930 по 1980 год, «образовалась за несколько дней» во время крупных наводнений 1938 и 1969 годов62. Эти эпизодические всплески природной энергии производят самые драматические эффекты в том, что Андреас Шимпер охарактеризовал как средиземноморскую экологию «базальной зоны»: аллювиальные конусы выноса, поймы и межгорные бассейны у подножия скалистых горных хребтов, таких как Сан-Габриэль, Анды, Пинд и Риф. Это области «быстрого перехода практически всех аспектов среды – геологии и почв, влагообеспеченности, топографии, вероятности затопления, климата, растительности и т. д.». Следовательно, они подвержены риску множественных, взаимосвязанных катастроф. «Южная Калифорния, – пишет географ, – является олицетворением этого феномена»63.

Экстремальные события, которые формируют ландшафт Южной Калифорнии, как правило, организованы в удивительные и тесно связанные причинно-следственные цепочки. Засуха, например, подготавливает топливо для лесных пожаров, которые, в свою очередь, уничтожают наземный покров и делают почвы непроницаемыми для дождя. Это увеличивает риск наводнений в районах, где землетрясения уже обнажили новые поверхности для эрозии и увеличили силу потока за счет поднятия участков суши. В таких условиях штормы с большей вероятностью вызовут затопление, оползни и селевые потоки, которые приведут к резкой эрозии и изменению рельефа64. Огромные объемы наносов быстро перекраивают русла рек, а до появления в XX веке инженерных систем борьбы с наводнениями они даже перенаправляли течение с одной дельты на другую. Седиментация также может создавать песчаные отмели, которые временно перекрывают приливу путь к прибрежным болотам, запуская цикл экологической перестройки продолжительностью от 50 до 75 лет.

Это не случайный беспорядок, а чрезвычайно сложная система обратных связей, которая направляет мощные импульсы климатической или тектонической энергии (катастрофы) на экологическую работу. Ландшафт Южной Калифорнии олицетворяет принцип нелинейности, где небольшие изменения в основных независимых переменных или входных параметрах, усиленные обратной связью, могут привести к непропорционально большим или даже дискретным результатам. В результате ландшафт содержит в себе значительную долю неожиданности: он таит в себе такой экологический удар, который редко удается предсказать, просто экстраполируя существующие тенденции65. Геоморфологи отмечают, что в таких регионах, как Южная Калифорния, «ландшафтам могут потребоваться сотни или тысячи лет, а то и больше, чтобы оправиться от последствий одного такого масштабного события». Например, у аллювиального подножия хребта Сан-Габриэль чрезвычайно трудно отличить обломки пород, принесенные великими наводнениями последнего (голоценового) периода, от последствий плейстоценовых событий66.

Регионы средиземноморского типа, такие как Лос-Анджелес, как правило, имеют большую топографическую сложность, чем влажные регионы, потому что в них заложено больше «информации» в виде запечатленной в них катастрофической истории окружающей среды67. Эта «сложная физическая география», как отмечает историк пожаров Стивен Пайн, «делает возможной, в свою очередь, сложную географию жизни: мозаика микроклиматов поддерживает мозаику микробиоты»68. Биоразнообразие средиземноморских регионов, по сути, уступает только биоразнообразию тропических дождевых лесов. Только в Калифорнии насчитывается более семи тысяч видов местных растений, что почти на треть больше, чем в Техасе, следующем по видовому богатству штате69. Наконец, ландшафт и биом коэволюционировали, чтобы приспособиться к условиям периодических потрясений. Например, чапараль70 и дубовые саванны зависят от лесных пожаров, которые обеспечивают рециркуляцию азота и прорастание семян, а наводнения, по крайней мере до строительства плотин, периодически меняли расположение аборигенных лугов и прибрежных лесов71.

Следует добавить, что некоторые исследователи пытаются использовать теорию сложности для моделирования поведения высокоэнергетических средиземноморских сред в терминах «детерминированного хаоса» и «диссипативных структур». Илья Пригожин и Институт Санта-Фе действительно предлагают интригующий подход для размышлений о хаотической динамике природы Южной Калифорнии, но Ветхий Завет делает то же самое. В несоответствии парадигмы Лайеля характеру региона есть любопытная ирония. Униформисты боролись с библейским буквализмом во имя деистического рационализма. Однако Библия, как недавно отметили три выдающихся сейсмолога, является превосходной экологической литературой. В ней содержатся подробные энциклопедические описания экологии ландшафтов Восточного Средиземноморья, которые гораздо более подходят для Южной Калифорнии, чем пасторальные идиллии «Уолдена» или «Селборна». В частности, Книга Амоса и пророчества Захарии предоставляют убедительные свидетельства роли катастроф в истории Средиземноморья72.

4. Плохие новости из Средневековья

Мы обманываем себя, думая, что в долгосрочной перспективе климат продолжит поддерживать огромные городские и сельскохозяйственные системы Калифорнии. Палеоклиматические данные только за последнее тысячелетие указывают на то, что этого не произойдет.

Палеоклиматолог Скотт Стайн (1994)

Июнь 1996 года. Картаго, Калифорния. В своем стремлении узнать больше о катастрофе поистине библейских масштабов, охватившей большую часть Калифорнии, Скотт Стайн пытается поймать молнии в мертвом море. Точнее, он ищет на высохшем дне озера Оуэнс (в 250 милях (402 км) к северу от Лос-Анджелеса) «фульгуриты» – песок, сплавленный молниями в странные стеклянные стержни. Озеро Оуэнс площадью 112 квадратных миль (29 000 га) когда-то было южной оконечностью реки Оуэнс, которая протекает по восточному склону хребта Сьерра-Невады. На рубеже веков 85-футовый пароход «Бесси Брэди» перевозил серебряную руду из шахты Серро-Гордо на одном берегу к железнодорожному доку в Картаго на другом. Затем, в 1910 году, Лос-Анджелес построил свой знаменитый акведук и перекрыл подачу пресной воды в озеро. В конце 1920‑х годов, после по меньшей мере миллиона лет существования, озеро полностью исчезло, а летние молнии начали оставлять стеклянные отпечатки на его высохшем дне.

Используя сложную технику – термолюминесцентный анализ, – которая подсчитывает количество захваченных электронов в стекле и керамике и обычно используется археологами для датировки фрагментов керамики, Стайн надеется датировать фульгуриты озера Оуэнс. Хотя возраст большинства из них не превышает 60 лет, он подозревает, что некоторым может быть от 800 до 1000 лет – доказательство того, что дно озера уже было сухим по крайней мере однажды. Действительно, Стайн уже нашел впечатляющие свидетельства, включая древние индейские орудия и покрытые туфом пни кустарников, что озеро Оуэнс высыхало давным-давно, по совершенно естественным причинам. С помощью радиоуглеродного метода пни были датированы XII веком. По словам Стайна,

теперь у нас есть убедительные доказательства, что озеро Оуэнс высохло, превратившись в пустынную плайю73 в раннем Средневековье. Это приводит к тревожным выводам о будущей безопасности водоснабжения Лос-Анджелеса.

Мягко говоря74. Стайн, палеоклиматолог из Калифорнийского государственного университета в Хейворде, произвел сенсацию в 1994 году, когда опубликовал исследование, указывающее на то, что Калифорния пережила две эпические засухи в Средние века, одна из которых длилась около 210 лет (примерно с 890 по 1100 год), а другая – около 140 лет (примерно с 1210 по 1350 год). В отличие от них самая сильная современная засуха, создавшая беспрецедентную чрезвычайную ситуацию с водоснабжением во всем штате, длилась всего шесть лет, с 1987 по 1992 год. Основное доказательство Стайна, которое теперь в целом признают и другие исследователи, опирается на анализ пней деревьев, обнажившихся в конце 1980‑х годов, когда засуха и жадность Лос-Анджелеса привели к снижению уровня воды более чем на 50 футов (15 м) в озере Моно (самый северный водосборный бассейн Лос-Анджелесского акведука) и других озерах и ручьях Сьерры75.

Пни древних тополей и сосен Джеффри, представляющие два разных поколения, которые росли с разницей примерно в столетие, красноречиво демонстрируют, что уровень воды в озере когда-то был намного ниже, что деревья затапливало, когда уровень воды поднимался во время влажных периодов. Радиоуглеродное датирование самых внешних слоев древесины, а затем подсчет годичных колец роста позволили Стайну построить удивительно точную хронологию двух засух, а также интервала экстраординарной влажности, который их разделял. Он писал в Nature:

Средневековый период в Калифорнии был отмечен не только сильной и продолжительной засухой, но и резкими и экстремальными гидроклиматическими сдвигами – от чрезмерной сухости к чрезмерной влажности и обратно76.

Стайн подсчитал, что питаемый снегами сток с хребта Сьерры (источника двух третей нынешних поверхностных вод Калифорнии) резко упал до менее чем 25 процентов от современного среднего показателя во время наиболее аридных фаз длительных засух. (Для сравнения: во время засухи 1987–1992 годов сток в среднем составлял 65 процентов от среднего показателя.) Его выводы согласуются с работами дендроклиматолога Лизы Граумлих из Аризонского университета и геолога Линн Ингрэм из Калифорнийского университета в Беркли. В своем исследовании годичных колец сосен Бальфура и западных можжевельников вдоль восточного склона Сьерры Граумлих обнаружила свидетельства катастрофического сокращения количества осадков – до 11,7 дюйма (297 мм) в год – в засушливые века Стайна. Ингрэм, в свою очередь, проанализировала керны, взятые со дна залива Сан-Франциско, чтобы показать, что в Средние века отложение осадка резко прекратилось, в то время как соленость резко возросла – свидетельство того, что приток пресной воды в залив значительно сократился77.

Аналогичные исследования, включающие 1600-летнюю летопись годичных колец из лесов около Санта-Барбары, пыльцевые керны из болота округа Ориндж и гнезда лесных хомяков из пустыни Мохаве (архив растительных остатков), однозначно подтвердили хронологию засухи Стайна в других частях Южной Калифорнии. Совсем недавно анализ древней пыльцы из отложений болот Лонг-Бич показал, что прибрежная равнина Лос-Анджелеса, обычно представляющая собой луга, была полузасушливой полынной степью в эпоху крестовых походов78.

Археологи быстро приняли мегазасухи Стайна в качестве объяснения крупного разрыва, который долго беспокоил их в доисторической «криминальной хронике». Человеческие останки со всего побережья Калифорнии свидетельствуют о радикальном увеличении частоты недоедания и насильственной смерти, на что указывают повреждения костей и снижение роста людей, датируемые примерно началом европейского Средневековья. В то время как ранние доисторические кладбища в горах Санта-Моника не обнаруживают «ни одного явного примера раны, нанесенной метательным оружием», целых 10 процентов захоронений на средневековом кладбище Чумаш в Каллегуас-Крик в округе Вентура демонстрируют ранения от стрел79. Как объясняет Марк Рааб, археолог из Калифорнийского государственного университета в Нортридже: «Остеологические данные показывают, что люди, похороненные на кладбище Каллегуас-Крик, боролись с недоеданием, болезнями и насилием в беспрецедентной степени». Рааб и другие полагают, что, когда пустыня вторгалась в прибрежную Южную Калифорнию во время эпических засух, коренные культуры, возможно, вели ожесточенную борьбу за сокращающиеся запасы воды и продовольствия80.

Вероятный всплеск голода и насилия в средневековой Калифорнии можно предположительно связать с аналогичными кризисами, вызванными засухой, на Великих равнинах (рост числа военных конфликтов), в Центральной Америке (коллапс классической цивилизации майя), в Андах (упадок индейской цивилизации Тиуанако), в Восточном Китае (повсеместное высыхание озер) и, возможно, в Камбодже (запустение Ангкор-Вата). В Европе, наоборот, так называемая средневековая климатическая аномалия с ее теплым, стабильным летом привела к значительному расширению производительных сил, символом которого стали распространение виноградников в центральной Англии и скандинавские поселения в Гренландии81. Сам Стайн недавно провел полевые работы в Патагонских Андах, где обнаружил затопленные пни южного бука в трех озерных бассейнах, радиоуглеродные датировки которых с удивительной точностью соответствуют его образцам из Сьерры. Его выводы предполагают одновременную перестройку климатических закономерностей в обоих полушариях.