Экология страха. Лос-Анджелес и воображение катастрофы

Куда движется Лос-Анджелес? В последней главе Дэвис снова обращается к научно-фантастическим предсказаниям, начиная с «Бегущего по лезвию» – нуара, протокиберпанка и официального «антиутопического альтер эго Лос-Анджелеса». Был ли «Бегущий» хорошим предсказанием будущего антиутопического пейзажа Южной Калифорнии? Дэвис не уверен в этом: фильм слишком уж повторяет образность «Метрополиса» Фрица Ланга. Более проницательной экстраполяцией политических, социальных и экологических тенденций региона ему видится роман «Притча о сеятеле» Октавии Батлер, которая «добавила громкости» тому, что уже происходит с Лос-Анджелесом: упадку пригородов, социальной аномии, беспорядкам, изменению климата. Эта глава тоже посвящена стихии – которую, по мнению обеспеченных белых и сил полиции, представляют расовые меньшинства, особенно молодежные банды чернокожих и латинос. Обращаясь к предложенной отцом Чикагской школы социологии Эрнестом У. Берджессом схеме социальных зон города, Дэвис рисует свою круговую схему Лос-Анджелеса – карту сегрегации, неравномерно распределенных катастроф и страха. Бунту 1992 года предшествовала экономическая катастрофа – масштабная региональная рецессия 1990 года, которая привела к многотысячным сокращениям в аэрокосмической отрасли и легкой промышленности. Оправдание полицейских, избивших Родни Кинга, стало только триггером – к этому моменту Лос-Анджелес уже напоминал пороховую бочку или, следуя метафорике Дэвиса, готовый вспыхнуть чапараль. Последовавший за этим огненный фестиваль также стал праздником распределения богатств среди угнетенных. После восстания местный правящий класс с удвоенной скоростью принялся за преобразование Большого Лос-Анджелеса в дистопический кластер крепостной архитектуры. Этот процесс сопровождался дальнейшей приватизацией общественных пространств, распространением систем электронного наблюдения и милитаризацией. Крупнейшим работодателем в регионе стала индустрия развлечений, сделав из Лос-Анджелеса постмодернистский гиперреалистический образ самого себя. Небоскребы превратились в киберпанковские крепости, огражденные от простых смертных новейшими охранными системами, а в бедных районах были созданы «зоны безопасности», ограждающие добропорядочных граждан от тех, кого принято называть нежелательными элементами, – в основном безработной молодежи. Кульминацией этого процесса секьюритизации стало строительство комплекса тюрем нового типа с ежесекундным паноптическим надзором. Тюремная «индустрия» также развилась в одного из самых перспективных работодателей региона, пришедшего на смену стремительно теряющим бюджетное финансирование школам и университетам.

2019 год – год, в котором происходит действие «Бегущего по лезвию», – уже в прошлом. С тех пор Лос-Анджелес успел вновь пережить гигантские пожары, восстание Black Lives Matter после убийства Джорджа Флойда и протесты против террора со стороны иммиграционной и таможенной полиции (ICE). Процесс увядания старых пригородов продолжается – не только в Калифорнии, но и по всей стране. Дэвис заканчивает «Экологию страха» предупреждением о популистской ярости, копящейся в беднеющих субурбиях и угрожающей двухпартийному статус-кво. Эта популистская ярость сейчас все чаще вырывается наружу. Американской мечте становится все сложнее удержать своих узников.

4. Майк Дэвис в России

В 2025 году в журнале «Эксперт Юг» была опубликована статья о представленных Столыпинским клубом трех сценариях развития растущей краснодарской агломерации13. Первый сценарий – хаотический, второй – средний, а третий, наиболее позитивный, назван «Русской Калифорнией». Похоже, калифорнийская мечта все еще занимает значительное место в российском воображении. Но именно калифорнийский стиль урбанизации «не только усиливает природные опасности, но и активизирует дремлющие опасности и создает опасности там, где их не было»14. В Сочи и Краснодаре нет своего Голливуда, многократные воображаемые катастрофы не уничтожали их в литературе и кино. Однако довольно легко можно представить «экологию страха» на российском Черноморском побережье. Для нее уже накоплены сюжеты: катастрофическое наводнение в Крымске 2012 года, которое было последствием изменения климата, гибель самшитовых рощ в Сочи во время подготовки к Олимпиаде 2014 года, разлив мазута в 2025 году в Черном море и нарастающие проблемы с устаревающей энергетической инфраструктурой, не рассчитанной на массовый приток населения в регион.

Но и помимо напрашивающихся параллелей с Краснодарским краем, в России – широкий простор для «марксистского краеведения» и радикальной географии. Более того, развитие России в последние десятилетия во многих отношениях повторяло лекала США, комбинируя консюмеризм и катастрофизм. Прочитать Майка Дэвиса в России – значит применить к его анализу операцию, которую сам Дэвис применил к Броделю и Беньямину. Необязательно ограничиваться воображаемой «Русской Калифорнией», можно пристальнее посмотреть на Северо-Запад, рассказав о беспорядочном развитии Санкт-Петербургской агломерации и ее гигантских «человейниках», становящихся очагами как социальной аномии, так и зреющего недовольства. За свою относительно недолгую историю урбанистика в России превратилась в допустимую форму критики. Появилось множество популярных видеоблогов с роликами о жадности девелоперов и кошмарной гигантоманской застройке. Но им часто не хватает той аналитической ясности (и ярости), с которой подходил к социально-географическим исследованиям Дэвис.

Есть в России и свои «тайные канзасы»: смерчи и торнадо, ранее считавшиеся крайней редкостью, стали чаще фиксироваться очевидцами и учеными благодаря распространению цифровой техники. Наиболее подверженные вихрям районы расположены в центральных регионах и на юге Сибири и Дальнего Востока15. По словам климатолога Александра Чернокульского, «нам пока просто везет, что многие разрушительные смерчи проходили мимо городов». Вскоре эти «тайные канзасы» станут более явными: вихри теперь легче фиксировать не только благодаря развитию техники – с ускорением изменения климата вероятность их образования тоже возрастает.

«Воображение катастроф» же больше применимо к Москве, которую уже атаковали инопланетяне в фильме «Притяжение» и мистические силы в «Дозорах» Бекмамбетова, разрушали в ядерной войне в серии книг «Метро». Москва сгорала дотла в песне группы «Ленинград» и становилась жертвой зомби-эпидемии в рекламирующем жилой комплекс «Зиларт» мини-фильме Василия Сигарева «Z». При этом реальная катастрофа в стиле Русской равнины – гигантские лесные и торфяные пожары 2010 года, охватившие несколько регионов и накрывшие Москву смогом, вызвав десятки тысяч избыточных смертей, – пока заметных репрезентаций в художественных литературе и кино не получила. «Литературное уничтожение» Москвы преимущественно остается подражанием голливудской апокалиптике с примесью антимосковского ресентимента. Ресентимента как внешнего, так и внутреннего – исходящего от «коренных» москвичей, считающих, что они потеряли свой город из‑за нашествия приезжих. Анамнез страхов, в чем-то повторяющий тот, что Дэвис зафиксировал в Лос-Анджелесе. Наше воображение захвачено не только американской мечтой, но и американскими кошмарами, хотя оно все еще по-российски централизовано.

5. Пророк катастрофы, пророк борьбы

«Пророк катастрофы» – это шутливое по форме, но по существу серьезное прозвище было даровано Дэвису главной газетой его родного города, «Лос-Анджелес таймс»16, в начале 2000‑х и быстро закрепилось. Про него вспоминают почти в каждой посвященной Дэвису статье или интервью, отсылая к тому или иному кризису, который «социалисту старой закалки» удалось предсказать.

Это более чем объяснимо: сложно найти автора, чьи исследовательские интересы были бы настолько синхронизированы с ключевыми векторами истории конца XX – начала XXI века. О прогностических способностях Дэвиса вспоминают в основном в связи с корпусом его работ о Лос-Анджелесе: от масштабного восстания городских низов до разрушительных пожаров в зажиточных районах предгорий – тенденции, точно схваченные и экстраполированные Дэвисом, пригождаются уже не первому поколению журналистов, географов и урбанистов, пишущих о Южной Калифорнии. Непреходящая актуальность Дэвиса вряд ли сильно его радовала: тот факт, что его «пророчества» продолжают сбываться, означает, что диагностированные им проблемы общества и города остаются без внимания, превращаясь в хронические патологии. Самым недавним напоминанием – но наверняка не последним – об актуальности «Экологии страха» стали невероятно разрушительные пожары в январе 2025 года, когда в нескольких пригородах Лос-Анджелеса сгорели более 18 тысяч домов и строений и как минимум 31 человек погиб. Это был «Малибу» на стероидах: все то же щедро субсидируемое штатом строительство во все более «диких» и труднодоступных районах, все то же «врезание» роскошных вилл и домов прямо в заросли легковоспламеняющегося чапараля, об опасности которого предупреждал Дэвис и которое наконец привело к катастрофе масштабов голливудского блокбастера. (В социальных сетях тогда моментально разлетелись видео с горящим знаком «Голливуд», оказавшиеся, впрочем, сгенерированными искусственным интеллектом, – Дэвису наверняка нашлось бы что сказать на этот счет.)

Но мрачные предсказания Дэвиса продолжают сбываться и в гораздо более значительных масштабах. Самый очевидный пример здесь – глобальные пандемии, о причинах возросшей опасности которых он не только писал в «Экологии страха», но и посвятил им отдельную книгу – уже упоминавшийся здесь «Птичий грипп», или, как она называется в оригинале, «Монстр у ворот». Факторы, перечисленные Дэвисом в этих работах, – всё более значительное вмешательство человека в экосистемы вкупе с неолиберальным урезанием системы здравоохранения в развитых странах и трущобной урбанизацией в бедных – сыграли ключевую роль в пандемии COVID-19, разразившейся в 2020 году и усугубившей кризис, в который мировая экономика погрузилась после Великой рецессии 2008 года.

Трущобная урбанизация стала центральной темой еще одной книги Дэвиса, выпущенной всего через год после «Монстра у ворот», – «Планеты трущоб» (Planet of Slums, 2006). В ней Дэвис прослеживает по-настоящему эпохальный процесс трансформации, охватившей в последние десятилетия страны Глобального юга: сотни миллионов человек превращаются из крестьян, живущих подсобных хозяйством, в жителей городов. Вот только за редким исключением (Китай, Вьетнам) это не знакомая нам «классическая» индустриальная урбанизация, с массовым строительством, стабильными рабочими местами, водопроводом и электричеством, а урбанизация «постиндустриальная». Урбанизация «самостроя» – трущоб, лачуг, геджеконду и фавел, тянущихся на километры и не имеющих даже рудиментарной инфраструктуры, – чей жизненный цикл заканчивается после первого сильного ливня, оползня или пожара. Именно ими прирастают миллионники Африки, Латинской Америки, Ближнего Востока, Индийского субконтинента и Юго-Восточной Азии, где сосредоточена большая часть населения планеты.

Дэвис отслеживает роль международных институтов, таких как Мировой банк и МВФ, в этом процессе и приходит к неутешительному выводу: продвигаемая ими политика наследует худшим практикам колониальных администраций. Открытие местных рынков для импортируемых товаров массового потребления сделало выживание мелких семейных хозяйств фактически невозможным, выдавливая лишенные средств к существованию миллионы на буквальные обочины жизни, в «серую» экономику международного городского дна. Взрывная смесь, бродящая в этих планетарных трущобах, становится предметом контроля уже других международных (спец)служб:

лучшие умы Пентагона решились пойти туда, куда большинство представителей ООН, Всемирного банка или Госдепартамента боятся заглянуть: по пути, который логически вытекает из отказа от реформы городов. […] С хладнокровной ясностью они теперь утверждают, что «дикие, провалившиеся города» третьего мира – особенно их трущобные окраины – станут характерным полем сражений XXI века. Доктрина Пентагона пересматривается в соответствии с этим, чтобы поддержать низкоинтенсивную мировую войну неограниченной продолжительности против криминализированных слоев городской бедноты. Это и есть настоящее «столкновение цивилизаций»17.

Прямо перед глазами Дэвиса был пример Эль-Фаллуджи, Багдада и Джафны, но сейчас, когда весь сектор Газа за два года десятками тысяч тонн взрывчатки был превращен в токсичные руины18 и отдельные дома – а иногда и целые кварталы – в Каракасе, Бейруте, Сане или Тегеране становятся «легитимными» целями специальных операций, потому что в них предположительно находятся «террористы», его слова приобретают особенно мрачный вес. Урбицид становится визитной карточкой XXI века.

В своих поздних статьях и интервью Дэвис особенно подчеркивал противоречивость настоящего исторического момента: беспрецедентная в человеческой истории концентрации власти в мировом масштабе сочетается с полным отсутствием у немногочисленного правящего класса общего видения или стратегии. Единственный план, по поводу которого существует согласие, – поднять трап и забаррикадироваться за высокими стенами все более милитаризируемых границ и на охраняемых новейшими системами безопасности шикарных виллах19.

Многим, включая журналистов, интервьюировавших Дэвиса, казалось, что столь мрачный взгляд на вещи, сколь бы реалистичным он ни был, в конечном счете вреден, ведь он не оставляет места для надежды на победу. Зачем даже ввязываться в бой, в котором шансы заведомо и фундаментально не на твоей стороне? У Дэвиса был свой ответ на этот вопрос:

«Надежда» – это не научная категория. И она не является обязательным элементом полемического письма. Зато интеллектуальная честность – является, и я стараюсь называть вещи своими именами, какими бы ошибочными ни были мои идеи и мой анализ. Я твердо убежден, что мы подошли к «окончательному конфликту», который решит судьбу выживания большей части обездоленного человечества в течение следующего полувека. Против такого будущего мы должны сражаться, как Красная армия в руинах Сталинграда. Сражаться с надеждой, сражаться без надежды, но сражаться до конца20.

Виктория Мызникова и Дмитрий Райдер

Глава 1. Диалектика обычной катастрофы

Раз или два в десятилетие Гавайи посылают Лос-Анджелесу большой влажный поцелуй. Проносясь далеко к югу от своего обычного маршрута, западное струйное течение подхватывает теплый, насыщенный водой воздух Гавайского архипелага и устремляет его к побережью Южной Калифорнии. Эта штормовая система Кона (прозванная телеведущими прогноза погоды «Ананасовым экспрессом») часто несет с собой несколько кубических километров воды, что эквивалентно половине годового объема осадков Лос-Анджелеса. И когда вздымающаяся темная турбулентность штормового фронта сталкивается с высокой горной стеной, окружающей Лос-Анджелесскую котловину, она иногда порождает ливни такой силы, которым нет равных нигде на Земле, даже в тропических муссонных поясах21.

Двухнедельный шторм Кона в январе 1995 года мало чем отличался от этой классической модели, за исключением, пожалуй, необычной интенсивности осадков в районе Саут-Бэй, из‑за чего пришлось эвакуировать жителей низменных районов в Лонг-Бич, Карсоне, Торрансе и Хавайан-Гарденс, а также в округе Санта-Барбара, где за 24 часа выпало 10 дюймов (254 мм) осадков. В остальном все происходило как при обычной, привычной катастрофе. Десятки тысяч домов остались без электричества. Во дворах загадочным образом появлялись ямы. Над заливом Санта-Моника танцевали водяные смерчи. Несколько детей и домашних животных затянуло в смертоносные водовороты переполненных водостоков. Безрассудные автомобилисты утонули на затопленных перекрестках. Водным спасателям пришлось вызволять любителей шопинга в центре города Лагуна-Бич. Дома за миллионы долларов срывались со своих мест на склонах холмов или оказывались погребенными под гигантскими оползнями22.

Шторм января 1995 года (Лонг-Бич)

1. Парк развлечений Апокалипсиса

[Калифорния], к собственному удивлению, разработала стиль урбанизации, который не только усиливает природные опасности, но и активизирует дремлющие угрозы и создает опасности там, где их не было.

Уэсли Маркс, «Деяния Божьи, деяния человеческие» (1977)

Исключительным был не сам шторм («событие, происходящее раз в двадцать лет», по словам метеорологов), а то, как его мгновенно вписали в череду других недавних катастроф, восприняв как зловещее предзнаменование. Как выразился обозреватель «Лос-Анджелес таймс»:

Нет никаких сомнений в том, что [мы] оказались в центре чего-то странного… может быть, Бог, как проповедуют библейские толкователи, разгневан на нас за то, что мы снимаем все эти грязные фильмы23.

Божественный гнев или нет, широко распространено мнение, что бывшая Страна Солнца24 «переизобретает» себя, если использовать модное сейчас слово, в качестве тематического парка Книги Апокалипсиса. Сначала бунтовали местные жители, затем – природа. Менее чем за три года мегаполис пережил три из десяти самых дорогостоящих катастроф в истории страны со времен Гражданской войны25.

Разрушительные наводнения в феврале 1992 года, январе 1993 года и январе 1995 года (суммарный ущерб составил 500 миллионов долларов) всего лишь окаймляли восстание в апреле 1992 года (1 миллиард долларов), огненные бури в октябре – ноябре 1993 года (1 миллиард долларов) и землетрясение в январе 1994 года (42 миллиарда долларов). Когда в 1997 году был окончательно завершен подсчет ущерба, землетрясение в Нортридже оказалось самым дорогостоящим стихийным бедствием в истории Америки, более разрушительным, по словам представителя Федерального агентства по чрезвычайным ситуациям (FEMA), «чем совокупное воздействие наводнений на Среднем Западе, урагана Эндрю, землетрясения в Лома-Приете и урагана Хьюго в Южной Каролине»26.

От Вентуры до Лагуны почти два миллиона жителей Южной Калифорнии напрямую пострадали от стихийных бедствий, погибли или получили травмы, либо же ущерб был нанесен их домам или бизнесу. Одно только землетрясение в Нортридже, по данным Комиссии по сейсмической безопасности Калифорнии, «затронуло жизни большего числа людей, чем любое предыдущее стихийное бедствие в Соединенных Штатах»27. Катаклизм стал практически обыденностью. Как иронично заметил Питер Кинг, аналитик калифорнийских трендов из «Лос-Анджелес таймс», после штормов 1995 года:

Наступила своего рода усталость от катастроф. У политиков закончились свежие черчиллевские реплики для обхода завалов… Иногда даже жертвы, кажется, говорят на автомате, старательно пытаясь свести сумму своих страданий к одному-двум кратким предложениям28.

Для некоторых несчастных катастрофа стала непрекращающимся испытанием, подобным страданиям Иова. Например, пожарному из Лос-Анджелеса Скотту Миллеру выстрелили в лицо во время беспорядков 1992 года, когда он ехал в своей пожарной машине. Он провел несколько месяцев в больнице и был уволен из пожарной части по инвалидности. Два года спустя его дом в Гранада-Хиллз был разрушен нортриджским землетрясением. Затем, в начале 1996 года, его новый дом с четырьмя спальнями в Ньюбери-Парке, пригороде Таузенд-Оукс в округе Вентура, уничтожило пожаром29.

Эта поистине библейская череда катастроф, совпавшая с худшей за пятьдесят лет региональной рецессией, уникальна в американской истории, и из‑за нее были куплены тысячи билетов в один конец в Сиэтл, Портленд и Санта-Фе. После ста лет притока населения 529 тысяч жителей, в основном средний класс, покинули агломерацию Лос-Анджелеса только в 1993 и 1994 годах. Отчасти в результате этого исхода средний доход домохозяйства в округе Лос-Анджелес упал на ошеломляющие 20 процентов (с 36 000 до 29 000 долларов США) в период с 1989 по 1995 год30. Опасения среднего класса по поводу разгневанных, отверженных низших слоев населения теперь уступают лишь страхам перед невидимыми тектоническими разломами и наводнениями, случающимися раз в сто лет. Тем временем сейсмологи Калтеха31 предупреждают, что Тихоокеанский рубеж только начинает свой давно назревший рок-н-ролл: катастрофа в Кобе может оказаться трехмерным превью Лос-Анджелеса образца 2000 года. А чумные суслики и пчелы-убийцы ждут своего часа.

Библейские катастрофы? 32

Более того, до сих пор неясно, является этот порочный круг катастроф простым совпадением или же несет в себе эсхатологический смысл. Может, это просто то, от чего статистики отмахиваются как от «эффекта Иосифа»33 фрактальной геометрии, – «обычная кластеризация катастроф»34? Может быть, это Последние Дни, как часто предсказывалось в жанре лос-анджелесской катастрофы в литературе и кино (от «Дня саранчи» до «Вулкана»)? Или природа в Южной Калифорнии просто просыпается после долгого сна? Как бы то ни было, миллионы жителей Лос-Анджелеса стали испытывать настоящий ужас перед окружающей их средой.

Землетрясение стоимостью 42 миллиарда долларов

Паранойя по поводу природы, конечно, отвлекает внимание от очевидного факта, что Лос-Анджелес сознательно поставил себя под удар. На протяжении поколений рыночная урбанизация противоречила здравому смыслу в вопросах охраны окружающей среды. Исторические коридоры лесных пожаров были превращены в пригороды с видовыми участками, зоны разжижения водно-болотных угодий – в пристани для яхт, а поймы рек – в промышленные районы и жилые кварталы. Монументальные инженерные сооружения заменили собой региональное планирование и ответственную земельную этику. В результате Южная Калифорния пожинает плоды трагедий – наводнений, пожаров и землетрясений, которые были столь же предотвратимы и столь же противоестественны, как избиение Родни Кинга35 и последовавший за ним взрыв на улицах. Не сумев сохранить естественные экосистемы, она также растратила большую часть своего очарования и красоты.

Но социальное конструирование «природной» катастрофы в значительной степени скрыто от глаз образом мышления, который одновременно навязывает ложные ожидания от окружающей среды, а затем объясняет неизбежное разочарование как доказательство злонамеренности и враждебности природы. Псевдонаука, стоящая на службе безудержной жадности, исказила восприятие регионального ландшафта. Южная Калифорния, в самом глубоком смысле, переживает кризис идентичности.

2. Глубокое Средиземноморье

Это ландшафт желания…. Больше, чем в любой другой регион с высокой концентрацией населения, люди приезжали в [Южную Калифорнию], чтобы потреблять окружающую среду, а не производить из нее.

Географ Гомер Ашманн (1959)

Ни одно представление не укоренено так глубоко в сознании жителя Южной Калифорнии, как эгоцентричное убеждение, что Лос-Анджелес был бы Долиной Смерти, если бы не три великих акведука, перекачивающих украденную талую воду Сьерры и Скалистых гор на его лужайки и в бассейны. Город рекламируют как триумф таких суперинженеров, как Уильям Малхолланд, который создал реки в пустыне. Следствием этого прометеевского утверждения стала идея о том, что под искусственным ландшафтом скрывается нечто зловещее и бесплодное, неспособное самостоятельно прокормить даже малую часть нынешних людских масс. Как сказал Бойл Уоркман, один из пионеров в сфере недвижимости в Лос-Анджелесе:

Каждое дерево, каждая лужайка, каждая травинка в этом районе, в том виде, в котором они существуют сегодня, выращены искусственно, что стало возможно благодаря изобретательности человека, подающего воду туда, где в противном случае была бы безлесная пустошь36.

Хотя катастрофические засухи эпизодически представляли угрозу человеческой культуре в Южной Калифорнии, район Лос-Анджелеса на протяжении по крайней мере большей части голоцена (последние 11 тысяч лет) был «безлесной пустошью» не более, чем Валенсия или Лазурный берег (где столько же годовых осадков). Фактически самые ранние описания региона, дневники францисканских священников XVIII века, восхваляли его водные ландшафты и естественное плодородие.

«Вся почва черная и суглинистая и способна производить все виды зерна и фруктов, которые только можно посадить, – писал отец Хуан Креспи в 1769 году. – Мы шли на запад, все время по хорошей земле, обильно покрытой травой… Вся земля, которую мы видели этим утром, показалась нам восхитительной». Дневники отцов Франсиско Палоу и Педро Фонта также восхваляли cienegas37, «красивые реки» и долины, «зеленые и усыпанные цветами». Пересекая настоящие пустыни Соноры и Антигуа-Калифорния, эти средиземноморцы (родом в основном с Майорки) были рады наткнуться на знакомые дубовые саванны и «бесконечные кусты дикой розы в полном цвету». С их точки зрения, это была земля «хорошо орошаемая»38.