История недоношенного ребенка

В сентябре я пошла в третий класс. Друзья то появлялись, то испарялись под сомнительными предлогами, а пинание пенала, прижимание к стене, легкие тычки и словесные оскорбления никуда не испарились. Хотя мальчики, которым я давала списывать, иногда защищали меня от девочек, обижавших меня. Это был важный урок моего детства: если ты кому-то полезен, то тебя не тронут или тронут с меньшей вероятностью. Надо только оставаться полезной.

Летом после третьего класса в Турции мама познакомилась с россиянкой, отдыхавшей вместе с сыном – моим ровесником. Мальчик меня не обижал, но особо общаться со мной не рвался (но скорее потому, что я девчонка, а не потому, что странная), я тоже, а мама не давила. Однажды на детской площадке у бассейна на территории отеля я познакомилась с девочкой примерно моего возраста. Мы обе гуляли без родителей. Мы узнали имена друг друга, немного вместе покатались на качелях, контактами, конечно же, не обменялись и разошлись по своим делам. Больше ни с какими детьми я там не общалась.

Во время отпуска в Черногории после четвертого класса мама немного общалась с парой москвичей лет пятидесяти. На юг они прилетели без детей (не помню, были ли они у них), и это придало мне смелости. Я же детей боялась, а взрослые меня, к счастью, никогда не травили, так что с ними мне всегда было проще, чем с ровесниками. А потому москвичам я, как я сейчас понимаю, устроила целый «допрос с пристрастием», заваливая их кучей вопросов о Москве и о них лично как из пулемета, причем не все из вопросов были уместными, но мама не обращала на это внимание.

По мнению родителей, я все еще считалась «очень стеснительной тихой девочкой» без всяких диагнозов. Ах да, «логопедический» ребенок в дошкольном детстве, но это было давно и ничего не значит. Извините, конечно, но просто «тихая одиннадцатилетняя девочка» не будет заваливать взрослых малознакомых соотечественников массой вопросов. Она будет стоять рядом, держась за мамину руку, и в лучшем случае ограничиться робкими: «Здравствуйте!» и «До свидания!».

Но мама все еще тешила себя иллюзией, что я нормальная.

***

Начальную школу я окончила с одной четверкой – по физкультуре. Остальные были пятерки.

Окей, если уж совсем по-честному, моя пятерка за изобразительное искусство – полностью бабушкина заслуга. Точнее, ее художественного таланта: не каждый взрослый может рисовать так, как требовала наша учительница. Хотя гимназия не имела художественного уклона, изо у нас вела другая преподаватель (не учительница начальных классов, как иногда бывает в других школах), специализирующая именно на изобразительном искусстве. Она была очень требовательной. Как я ни старалась научиться рисовать, как ни слушала ее уроки, получалось у меня все очень посредственно, а потому в начальной школе больше всего времени у меня уходило именно на изо, с которым мне помогала бабушка. Чаще всего наши домашние изобразительные мытарства выглядели так: бабушка рисовала, а я сидела рядом, внимательно слушая ее комментарии и, может, процентов на двадцать-пятьдесят что-то дорисовывала сама. После чего творение, а чаще всего десятый или двадцатый наиболее удачный его вариант высыхал, и бабушка заговорщическим тоном говорила: «Скажи учительнице, что это ты сама нарисовала». Первый раз я, кажется, хотела с ней поспорить, но потом привыкла, и радостно (на самом деле совсем не радостно, но уж как могла) показывала работу учительнице. Она, конечно, понимала, что в классе я даю совсем не тот результат, что дома, но в итоге ставила мне в четверти четверки, а к окончанию четвертого класса я доросла и до пятерки. По словам бабушки, мои кляксы и в самом деле за три года стали более качественными, но, на мой взгляд, до пятерки точно не дотягивали бы. Прежде чем вы сейчас начнете возмущаться «нарисованной» оценке, вспомните, сколько раз дети приносят идеальные поделки, над которыми трудится вся семья?

Помимо изо, мне изредка помогали с трудом, когда надо было сделать какие-то поделки, а я не успевала закончить их на уроке. Однажды, наверное, уже в третьем или в четвертом классе нужно было к Пасхе сделать какую-то поделку. Урок труда у нас был два раза в неделю, но сдвоенный: один раз в неделю на протяжении 90 минут с переменой. Считалось, что так мы успеем что-то сделать. Не знаю, было ли это общепринятой практикой или только у нас так было. Однажды за эти девяносто минут я только наклеила какую-то белую полоску бумаги на что-то (не помню что) и безрадостно понесла это учительнице. Честно говоря, даже я по ее реакции (хотя я плохо понимала эмоции людей, а в детстве понимала их еще хуже) осознала, что она в шоке, что у меня не получилось сделать это задание. Я видела, что остальные мои одноклассники справились с ним сами и явно лучше меня, и стеснялась просить о помощи. Грубо говоря, чувствовала себя первоклашкой на уроке у одиннадцатиклассников. Несмотря на этот ад, по труду мне тоже всегда ставили пятерки и, по-моему, их ставили вообще всему классу.

По остальным же предметам родители почти не касались моей учебы. В первом классе бабушка сидела со мной рядом, но скорее по собственной инициативе, и смотрела, как я делаю домашнюю работу. Иногда ее не устраивало, как я пишу ту или иную букву (особенно, когда мы еще занимались в прописях), и она говорила: «Подождем маму, она нас рассудит». Примерно в восемь вечера приходила с работы уставшая с мама, которая в год моего первого класса сменила привычную работу учительницы в школе, где тогда не нужно было знание компьютера, на работу менеджера в папиной фирме, где осваивала компьютер практически с нуля почти в сорок лет. То есть у нее были задачки в жизни гораздо сложнее моих прописей. Мама без особого энтузиазма смотрела в мои тетради, давала какие-то экспертные комментарии, но особо она не вникала. Иногда она говорила, что я что-то пишу неправильно, я училась писать по-другому, но чаще всего она считала, что у меня все нормально, и бабушка придирается. Не знаю, действительно ли мои прописи были нормальны или маме было не до меня, но писать я в итоге научилась вовремя.

С первого по шестой класс я занималась по учебникам математики Петерсон. Нам часто задавали так называемые задачи со звездочкой, которые делать было необязательно. Иногда, когда они мне не нравились, я не спешила их выполнять. Когда я в выходной день играла, скажем, в куклы, мама иногда спрашивала меня, сделала ли я уроки.

– На понедельник— да, – отвечала я.

– Иди делай на вторник, что уже задано, – отвечала часто мама.

Если же и на вторник и на среду и на всю неделю вперед все уроки были сделаны, то мама спрашивала про задачи со звездочкой. Если они не были решены, то надо было делать и их.

Я в целом хорошо училась в начальной школе (за исключением эксцессов с изо и трудом), и считалось, что учеба мне давалась легко. Хотя я сейчас ловлю себя на мысли, что тратила уйму времени на подготовку домашних заданий. Да, в основном я их делала сама, и даже рядом со мной никто не сидел, но я тратила на них не час, не два в неделю, а практически всё свободное от занятий в кружках время. На то, чтобы выучить стихотворение, мне требовался вечер пятницы, полдня субботы и полдня воскресенья, чтобы закрепить. Я никогда не учила стихи за час или за один вечер.

Примечательными мне кажутся слова педагога по хореографии. Однажды в первом классе, когда мы разучивали шпагат, она сказала: «Пока смотрите телевизор, садитесь в шпагат». Я на шпагат тогда в принципе не могла сесть, но мое главное удивление, которое я не высказала, так как постеснялась, заключалось в следующем: «Когда мы смотрим телевизор? Мы же учимся, у нас нет времени. Разве что летом, но она говорила явно не о лете. Может, у вас и есть время, свободное от работы, а у нас-то нет!». При этом никто из других моих сверстников такому наставлению не удивился и не закричал, что настолько загружен, что телевизор не смотрит, хотя все они тоже трижды в неделю ходили на хореографию, а, может, и еще в десять кружков.

В редкое свободное от учебы и дополнительных занятий время я играла дома в куклы (совсем мне это не запрещали, главное, сначала сделать уроки), гуляла с родителями или читала детские книги вне школьной программы. Телевизор же, пожалуй, у нас дома включали только тогда, когда больше нечем заняться. Скорее всего, это было бабушкино влияние. При этом она же уже тогда допускала, что у меня нет друзей из-за того, что я не знала всего нового и популярного. А оно, может, в телевизоре (интернет еще не был повсеместно развит)? Нет, телевизор – это зло, а модное и популярное, видимо, растет где-то на деревьях или прямо в школе. Я же туда хожу, значит, об этом узнаю. А то, что я там общалась далеко не с самыми популярными детьми и даже не всегда, узнать о новинках мне не помешает. Их же прямо учительница, стоя перед доской, каждый день перед уроком математики рассказывает (сарказм, если что).

Один известный российский блогер, – к слову, окончивший МГУ, – который ходил в школу в девяностых, вспоминал, что, приходя с занятий, включал молодежный американский сериал. И так каждый будний день. То есть не бежал делать уроки, на уроки английского или что-нибудь еще, а включал телевизор. Просто вау! Оказывается, так можно было. Для меня же в детстве такое было немыслимо.

В общем, мои оценки – это было единственное достижение, если это вообще можно считать достижением. По-прежнему не имелось ни талантов, ни тем более побед ни в каких даже районных конкурсах. А самое главное – с друзьями все было очень тухло. Ни с кем из детей за пределами школы (кроме дачи) я не общалась.

Грамоту об успешном окончании начальной школы мне вручала лично директриса, которую я раньше никогда не видела. Кажется, она вручала их круглым отличникам и тем, кто окончил четвертый класс с одной четверкой. И меня, как ни странно, даже переполняло чувство гордости, и я допустила на доли мгновения, что я нормальная. Вы, наверное, не поняли главного – она не только лично мне ее вручила, но и, кажется, даже поцеловала. И я от нее не сбежала в истерике, как могло бы случиться в мои восемь лет. Значит, я нормальная и вполне социально адаптированная. Родители еще больше убедились в том, что мне можно идти в среднюю школу. Точнее, теперь-то выбора не оставалось. Маховик был давно запущен. После окончания началки топают в пятый класс. И нет, годик-другой дорасти никто не даст. Я же здоровая.

У каждого памятника – и в России, и за рубежом, – где можно было загадывать желание, я из года в год упорно загадывала друзей или чтобы меня не травили в школе. Прямо так и формулировала мысленно: пусть исполнится хоть что-то из этого. Но никогда ничего не сбывалось.

Ложась спать, я пыталась убедить себя в том, что прямо сейчас миллионы мальчиков и девочек по всему миру тоже ложатся спать и тоже хотят, чтобы у них были друзья и их не травили в школе. Мне хотелось нормализировать свои чаяния. Верить, что я не одна такая. Верить, что все они просят у неизвестной силы, чтобы завтра было хотя бы не хуже, чем вчера. После этого тайного ритуала я вытирала слезы и засыпала.

Что я делала в свободное время?

Во времена дошкольного детства я всерьез ничем не занималась: скажем, ни горными лыжами, ни фигурным катанием, ни английским языком. Года в четыре я ходила на рисование, но, как выяснилось, ничему я там толком не научилась, а в семь лет осваивала азы хореографии, но мне все это не нравилось и у меня ничего не получалось. К счастью, лет в пять ко мне никто не приставал с вопросами типа: «Марьяшечка, расскажи, какие у тебя увлечения». Никаких хобби и даже намеков на них у меня не было: были лишь кружки (будем считать, что логопед – это тоже своего рода кружок), куда меня водили, чтобы я была более нормальной (соответствовала возрастной норме), и ненавистный садик, от которого я морально уставала так, будто таскала там кирпичи без перерыва на обед.

К первому классу я стала расстраиваться из-за того, что у меня нет никаких достижений. Грубо говоря, мне никто не вручал никаких красивых грамот, я не занимала призовые места ни в каких конкурсах, и из-за этого чувствовала себя неполноценной.

Во втором классе я на очень любительском уровне занималась бальными танцами и ходила в бассейн. При этом я скорее ненавидела танцевать и плавать, пожалуй, тоже не очень любила. Просто родители меня заставляли и точка. Перед третьим классом я, наконец, чуть повзрослела и огорошила маму тем, что хочу, оказывается, заниматься фигурным катанием и играть на гитаре. При этом я не хотела заниматься фигурным катанием с четырех лет и только почти к десяти мне хватило ума это озвучить. Нет. Чем-то я впервые захотела заниматься только перед третьим классом. Почти в десять лет дорога в фигурное катание с нуля, конечно, была закрыта, я недолго пострадала, а потом смирилась. В музыкальную школу меня тоже не приняли, потому что мне медведь на уши наступил конкретно. Еще через несколько недель я осторожно заявила: «Хочу на спортивную гимнастику». Мама сочла, что это слишком опасно, поэтому даже не стала искать соответствующие секции. Я погрустила пару дней и быстро забыла о том, что я чего-то хотела.

В итоге, меня отдали на курсы английского языка (об этом подробнее расскажу в следующей главе) и по моему собственному желанию в театральный кружок, куда принимали всех, даже совсем бездарных. В театральном кружке мне сначала даже нравилось. Я получала истинное удовольствие, когда мы пели хором. И плевать, что я, скорее всего, не попадала в ноты. Мне нравился сам процесс. При этом я бы не сказала, что пение стало моим хобби. Просто я считала, что должна где-то заниматься, кроме школы (так принято), а потому, выбирая между танцами и пением, я решила, что хор и актерское мастерство явно мне ближе.

***

Вообще одно увлечение у меня уже появилось, но было непонятно, как развиваться в этом направлении. После того как в семь лет я решила, что я сирота, усыновленная в младенчестве, я начала сочинять историю об альтернативном мире. Если бы я рискнула писать ее в том виде, в котором придумывала (без значительных сокращений), то она вышла бы в сотни раз объемнее, чем все четыре тома «Войны и мира». Но у меня не было ни такого количества бумаги, ни столько свободного времени, ни терпения. Поэтому я просто придумывала историю, у которой в моей голове никогда не было ни названия, ни внятного конфликта, ни предполагаемого объема, ни даже конкретных персонажей. Иногда история была частично автобиографична, иногда – нет. Действие разворачивалось в вымышленном мире, который отчасти был похож на реальный. Иногда история походила на антиутопию, а иногда – наоборот, на утопию. При этом в ней не было магии.

О своем мире я рассказала маме классе во втором или в третьем, и она отнеслась к моему увлечению с пренебрежением.

Когда я заявила, что хочу стать писателем, она ответила что-то типа: «Многие дети обладают богатым воображением». Больше о своем желании я ей не говорила, мои приятели тем более ничего о нем не знали. Однажды я попросила ее, чтобы она отдала меня на курсы для писателей.

Она ответила: «Таких курсов нет».

Скорее всего, для детей в те годы их действительно не было.

Помимо придумывания той истории, я сочиняла сказки и короткие повести. Их я записывала в блокноты, и в них были какие-то герои, конфликт, завязка, кульминация, развязка. По крайней мере, я считала, что пишу правильно, потому что пыталась создавать свои произведения по образу и подобию произведений взрослых профессиональных писателей, а они, как я надеялась, писали правильно.

Еще несколько раз я сочиняла математические формулы. Реальной ценности они, конечно, не имели, но мне это нравилось.

В некоторые периоды детства я считала, что раз у меня нет полноценного распространенного хобби, то нужно его найти. А поскольку по ходу жизни найти его не получалось, не было ничего такого, что бы я действительно очень любила (кроме сочинительства), я подумала, что увлечение надо создать искусственно. Мне почему-то казалось, что это поможет найти друзей, и в целом сделает меня более нормальной. Так, однажды я достала детскую толстую энциклопедию, нашла в оглавлении раздел о космосе и стала его внимательно перечитывать, поставив себе задачу: «Пусть моим увлечением будет космос». При этом к космосу меня никогда особо не тянуло, я просто сама себе придумала такое задание, так как отторжения у меня космос тоже не вызывал. Несколько дней я изучала его во всех источниках, которые могла найти, и пришла к выводу: «Пошло оно нафиг, космос не будет моим хобби». Еще через какое-то время я решила, что буду увлекаться марками автомобилей. Но с ними было еще сложнее, ведь таких книг у меня дома не было, и я не решилась просить родителей купить мне новые.

В общем, никакое вымученное хобби у меня не прижилось, и я продолжила жить так, как жила.

***

В детстве достаточно часто я проводила время еще и с прабабушкой: из-за старости она не решалась выходить на улицу, но присматривала за мной у себя дома, когда меня к ней отводили. Практически до самой смерти она сохранила здравый рассудок и, в отличие от мамы и бабушки, интересовалась политикой: регулярно читала газеты, пусть и в очках, и смотрела новости по телевизору, а порой и приобщала меня к этому, показывая на какого-нибудь политика на экране и многозначительно говоря что-то типа: «Вот это очень большой человек!»

Лет до девяти я не особо вникала в то, что происходило на экране, но постепенно сама пристрастилась к новостям. Сначала я стала смотреть их только с прабабушкой, а потом временами, когда мне надоедали куклы и детские книги, а все уроки были сделаны, я включала их и дома сама. Чаще всего я смотрела «Время» по Первому каналу. Мама не удивлялась, но компанию мне составляла редко. Однажды я сказала ей, что ведущая оговорилась: вместо «Иран» сказала «Ирак», и мама объяснила, что есть две страны с похожими названиями.

Постепенно я пришла к выводу, что многое не понимаю из-за возраста. Но тешила себя мыслью, что когда вырасту, то буду знать все-все. Вот говорят, например: «Первого марта 1995 года убили Влада Листьева5», – а ты даже без маминого объяснения и пояснения ведущих знаешь, кто это. Тогда, лет в десять, мне казалось это невероятным счастьем: помнить новости, например, десятилетней давности. Наивная я. Теперь я помню новости даже пятнадцатилетней давности, но стала ли я от этого счастливее? Скорее, наоборот.

***

Наконец, в семь лет у меня появился первый кумир, и я фанатела по нему лет до десяти-одиннадцати. В 2002 году он был еще не очень известным молодым актером, но его слава росла с каждым днем. На его концерты ходили в основном либо его ровесники, либо люди среднего возраста. Я знаю это, потому что в конце первого класса пришла с мамой на его шоу, и толпы детей и даже подростков в зрительном зале не лицезрела. Скорее всего, я в принципе там была единственным ребенком.

Я читала все интервью с ним, вырезала из газет и журналов его фотографии и вклеивала их в личный дневник. Вскоре после того, как этот актер начал мне нравится, я узнала, что он встречается с одной популярной российской актрисой, которую я и раньше на дух не переносила из-за ее манеры одеваться. После этих новостей я возненавидела ту актрису еще больше. Пожалуй, тогда я впервые в жизни испытала настоящую ревность. Вскоре мой кумир и та актриса сыграли свадьбу, я страдала, но не впадала в крайности. Сверстникам о своем кумире я ничего не рассказывала, а близкие относились к моему увлечению нормально, тем более, что я не была какой-то сумасшедшей фанаткой, которая вместо таблицы умножения смотрела круглыми сутками шоу своего кумира. Интересовалась я им в принципе в меру, и это не влияло ни на мою учебу, ни на остальные дела.

Примерно годам к десяти или одиннадцати я смирилась с тем, что, скорее всего, никогда не познакомлюсь с кумиром и что он никогда не разведется с той актрисой. Постепенно моя антипатия к его жене сошла на нет. А сейчас я ее и вовсе уважаю, хотя мне до сих пор не нравится ее стиль, но это уже совсем другая история.

Имя артиста пусть останется секретом.

«Английский – это будущее»

В девяностых некоторые озабоченные родители (по крайней мере, в Санкт-Петербурге) уже отдавали детей на английский еще в дошкольном детстве: кто-то ходил в частные языковые детские сады, кто-то занимался им в соответствующих кружках. Но мне такое не светило, потому что у меня и с русским были проблемы. Бабушка считала, что если лет в пять отдать меня на английский, то я буду путать языки и ничего хорошего из этого не выйдет. А потому до первого класса я не знала на английском языке ни единого слова, даже общеизвестных типа «hello».

Школа, в которую меня повели в первый класс, была с углубленным изучением французского языка, но почему-то английский в ней преподавался с первого, а французский начинался во втором (по-моему, логичнее было бы наоборот, но да ладно). Я уточняю это, потому что в некоторых российских школах в первом классе вообще иностранный язык не изучали. В первом классе на меня свалилось слишком много всего нового, непривычного и страшного, а потому я почти ничего не понимала. Если с русским, чтением, математикой, рисованием, музыкой, физкультурой и окружающим миром я еще худо-бедно могла «выезжать» частично на знаниях, полученных еще до школы, то с английским такой возможности не было. Я абсолютно не понимала, что от нас хотела учительница и что вообще на этом странном уроке происходит. Вся ее иностранная речь была для меня просто белым шумом. И я даже не понимала, почему некоторые бойкие мальчики в конце урока кричали ей «goodbye!»6. По контексту ситуации я тоже не догадывалась, что происходит и почему они так говорят.

***

Во второй класс я пошла в гимназию. Она не была языковой и изучали мы там сначала один иностранный язык – английский. Не знаю, подразумевалось ли, что мы проходим его уже второй год, или он преподавался во втором классе с нуля. Возможно, так как класс был сборный (многие мои одноклассники пришли туда из разных школ), учительница подстраивалась под группу, мы что-то повторяли и так далее.

Ко второму классу я, видимо, психологически созрела и в целом адаптировалась к школе, а потому начала понимать, что же происходит на этом уроке. Учились мы по учебникам серии «Welcome»7. Поскольку учебник полностью англоязычный, то всю грамматику можно было узнать только на уроках от самой учительницы, которая, слава богу, объясняла ее на русском языке. Либо самому прочитать объяснения в учебнике на английском языке. Но лично я совсем не понимала их. Подсказки в виде иллюстраций меня тоже не особо спасали. С горем пополам в первой четверти я получила по английскому пятерку. Возможно, оценки нам завышали, как говорится, за старания. Мы учили слова, писали диктанты, изучали артикли, простые времена, читали, переводили и обсуждали тексты, выполняли какие-то упражнения на аудирование: речь носителей языка на магнитофоне я тоже воспринимала довольно плохо, но тогда этому не придавали особого значения. Кроме того, мы что-то рассказывали о себе. Типа: «Я школьница, мне девять лет, я из Санкт-Петербурга. Мой папа – бизнесмен, мама – менеджер». Иногда нам задавали пересказ текста. Пересказывать англоязычные тексты я не могла: не умела грамотно формулировать мысль своими словами, поэтому обычно просто заучивала текст наизусть, как стихотворение. Во второй четверти я получила четверку, по словам учительницы, из-за ужасного произношения, которое во второй четверти уже должно было стать правильным. И в русском, и в английском мы иногда изучали транскрипцию: я напрочь ее не понимала ни в одном из языков. Но в русском я обходилась без знания транскрипции, так как росла в русскоязычной среде. По мере взросления я понимала, как говорить правильно, и с этим не возникало никаких, по крайней мере, серьезных проблем. С английским языком такой фокус не проходил, а потому, наверное, мое произношение вкупе с тем, что я «логопедический» ребенок, и стало хромать.

После четверки мама пошла в школу поговорить с учительницей английского. Возможно, она сказала ей, что я «логопедический» ребенок (в недавнем прошлом) и что-нибудь тому подобное, уж не знаю. В итоге, в третьей четверти и в дальнейшем в начальной школе я стала получать пятерки.

Честно говоря, я не знаю, правильно ли это. Да, возможно, меня пожалели. Вероятно, мне стали ставить пятерки, так как формально я выполняла все требования: понимала грамматику (на том начальном уровне, который требовался), запоминала слова, работала на уроке, умела без ошибок писать слова на диктантах и так далее. А произношение – это не так важно.

При всем при этом свободно формулировать свои мысли я тоже не могла: изъяснялась довольно шаблонными фразами типа «Я люблю мороженое», «У меня есть кот. Его зовут Вася», «В Париже есть Эйфелева башня», «Я не умею играть на гитаре». Я понимала простую грамматику, понимала, что из этого набора слов существительное, что смысловой глагол, а что вспомогательный глагол. В принципе я могла вместо Эйфелевой башни «подставить» в предложение Черное море, а Париж заменить на Болгарию, но тогда я рисковала использовать не тот артикль или артикль там, где он не нужен. Поэтому чаще всего я просто как мартышка запоминала все предложения из учебников и с уроков, а потому моя речь была очень скудна. Сложные предложения и уж тем более говорить бегло на любые темы я не могла. А потому в третьем классе родители, считающие, что за английским будущее, отдали меня на курсы английского. По поводу моего произношения они особо не переживали и еще верили, что я способна в совершенстве выучить язык. И вслед за ними я тоже верила. Наивная я.