История недоношенного ребенка

      Кроме обзорных экскурсий по Хельсинки, мы еще ездили в аквапарк: впервые в жизни. В Питере, насколько я помню, аквапарк тогда еще не построили, а в Москве я не бывала, так что этот вид развлечений был для меня в диковинку. Со страшных высоких горок я съезжать, конечно, не решилась, но на детских неплохо провела время.

Когда мы вернулись в Петербург, мама и бабушка, увидев меня, выпали в осадок. Все три дня я не причесывалась! Как меня отправили с хвостиком, так с ним же, изрядно потрепавшимся, я и вернулась. Голову я тоже не мыла, но ее и в Питере мне обычно мыли далеко не каждый день.

– Ты причесывалась? – опешила мама.

– Нет, – совершенно не осознавая ужас ситуации, честно ответила я.

– Почему?

– Вы не говорили, что надо причесываться, – искренне удивилась я.

Да, в садике мы что-то такое, возможно, проходили (по крайней мере, так было написано в дипломе о его окончании), но я и представить себе не могла, что это реально надо делать. Да и потом: я же не умею. Далеко не все, что пишут в дипломах, правда.

Чуть сменив гнев на милость, мама и бабушка переключили свое внимание на папу: «Ладно, Марьяшечка маленькая, но ты-то взрослый: должен был ее причесывать!»

– Я думал, что она сама причесывается, – ответил он.

Они еще немного попричитали, но благополучно расчесали все мои колтуны, и все в целом обошлось. После этого мама и бабушка пытались научить меня причесываться и завязывать хвостик, но это оказалось гораздо труднее письма, а потому довольно быстро они от меня с этим отстали.

***

Хотя я по-прежнему была очень стеснительна и почти ничего не знала и не понимала в людях и в том, как нужно с ними общаться, родители часто называли меня умной и хотели отдать в гимназию. Мне это льстило, но мысль, что они, возможно, глубоко ошибаются, пугала меня. Ведь кто такой Александр Второй, по-моему, знала вся наша туристическая группа, кроме меня одной. Еще почему-то все они были в куре, что в петербургском метро четыре ветки (в 2002 году так и было), а я даже не очень представляла, что такое «ветка метро» и почему экскурсовод, кажется, намекала на то, что мы должны были быть шокированы тем, что в хельсинском метро их еще меньше, чем в Питере. Что, в других метро должно быть десять веток, что ли? Или сто?

Так или иначе, в апреле мне предстояло сдать экзамен для поступления в гимназию – во второй класс. Всё было очень серьезно! Встревоженных родителей отвели в актовый зал, там, должно быть, и заперли. Думаю, если бы дверь осталась открытой, то они всей толпой ворвались бы в кабинет к своим чадам: так уж они этого хотели, что никакие правила им не помешали бы.

Нас же – совсем юных «абитуриентов» – привели в класс на другом этаже.

– Да что же делается! Они же дети! – тарахтели некоторые мамаши, недовольные столь строгими правилами, но вскоре гул и визг недовольства прекратились.

Должно быть, из актового зала их просто уже не было слышно.

Я тогда была очень наивна, поэтому считала, что родители первоклассников переживали только за то, как дитятко одно без присмотра останется с незнакомой учительницей и сверстниками, которых видит первый раз. Лишь став старше, осознала, что истинные мотивы их истерики, скорее всего, заключались в другом: они жаждали подсказывать сыну или дочери, но их коварный замысел провалился. Взрослые, конечно, те еще фрукты: они все хотели, чтобы их ребенок учился в лучшей школе – желательно, конечно, лучшей во всей России, но это уже задача со звездочкой, – поступил в МГУ и нашел высокооплачиваемую приличную работу, но при этом они очень хотели, чтобы дитятко списывало. Они хотели, чтобы их ребеночек жил как на Западе, но не знали, что на Западе списывание – это конец света. В общем, люди странные. И как только такие несовместимые вещи уживались в их голове?

Экзамен показал, что я, возможно, не странная. Мне не было страшно. Вот совсем, хотя это было впервые в моей жизни. Камер в классе не устанавливали, и всё действо напоминало обычную контрольную работу, но в чужой школе. По математике за примеры и задачу в два действия я получила пятерку, а по русскому за диктант – четверку. Написала «пцыца» вместо «птицы». Но моих результатов оказалось достаточно для поступления, а потому в сентябре я пошла в гимназию.

Ко второму классу я повзрослела и тешила себя мыслью, что стала совсем нормальной. Это случилось во многом благодаря лету в Болгарии.

Привет, я из России!

Родители не знали, что меня обижают, и думали, что мне в школе уже неплохо, а я стеснялась их расстраивать, но собиралась во всем признаться в самолете, летящем по маршруту Санкт-Петербург – Варна. Схема казалась идеальной: мама, распереживавшись, не сможет меня прогнать – не вытолкнет же она меня из иллюминатора, – а еще не будет кричать, так как там кричать не принято: можно напугать тех, кто боится летать. Нет, она вообще-то и дома на меня никогда особо не сердится, но мало ли. Лучше перестраховаться. Метод, конечно, подходит только тем, кто сам не боится летать, ведь разговаривать по душам, нервно вцепившись пальцами в подлокотники, – сомнительное удовольствие, но, к счастью, это не мой случай. Я летела третий раз в жизни и совсем не переживала. Мне вообще нравились самолеты. Кстати, теперь я грезила о карьере авиадиспетчера.

Несмотря на планы и запал, о том, что я терпеть не могу школу, маме я так и не сказала. Приземлившись в Варне и прокатившись на автобусе, в котором лучше не сидеть, так как ехать всего ничего, мы зашли в здание аэропорта и встали в очередь на паспортный контроль. Документов для въезда в Болгарию у меня целых два: я вписана в мамин загранпаспорт (в нулевые в России еще не было биометрических загранпаспортов, а в обычные можно было вписывать детей до 14 лет), а еще у меня есть собственный. Но я особо не вникала: все мои бумажки хранились у мамы. Возможно, я вообще по какому-то одному въехала. Нет, я, конечно, понимала, что я теперь совсем большая, но маме доверяла, пусть сама все носит и предъявляет.

Перейдя формальную – фактически-то мы уже какое-то время над Болгарией летели – границу и забрав багаж, мы вышли на улицу и сели в туристический автобус. Прежде чем оказаться в транспорте с кондиционером, я успела ощутить на себе аэропортное пекло. Из-за горяченного асфальта и соседства с многочисленными двигателями всех мастей было нечем дышать. Мама успокоила и заверила, что на море будет иначе.

Групповод попросила всех проверить списки на расселение и пустила документы по рядам. Она говорила на русском языке и очень понятно(к тому я теперь знала, что такое латинские буквы), но мама все равно сама все посмотрела: я же маленькая, а групповод обращалась скорее ко взрослым туристам.

В гостинице мы встали в очередь на заселение. Точнее, в нее с документами встала мама, а меня она попросила сесть на кресла за журнальный столик в холле справа от ресепшена и держать наш чемодан, чтобы не упал. Я выполнила ее просьбу. Я вообще была достаточно умная в том, что касается теории, но не слишком смекалистая в бытовых вещах. Но когда мне ставили конкретные задачи, то я могла их успешно выполнять. Я сейчас не о математических задачах, а именно о жизненных. Если бы мама не сказала, что чемодан может упасть, если его не придерживать, ведь он на двух колесиках, а не на четырех, я бы сама до этого никогда не додумалась. Но она сказала, так что я отлично справилась. Мама, похоже, не очень переживала из-за того, что я такая неумеха: скорее, просто думала, что я маленькая. А еще бабушка и прабабушка меня гиперопекали. Но этим грешили не только они. Многие современные дети, особенно живущие в мегаполисах, никогда не ходили одни и тоже мало приспособлены к самостоятельности.

В гостинице было светло, уютно и просторно, не то что в Петербурге, в нашем темном и обшарпанном подъезде дома, построенного в семидесятых. Вообще отели и заграница – это особый мир. Там все добрые, веселые, есть грузовые лифты, ресепшен, уйма еды, бассейн, море. В общем, за границей была масса всего, чего не было в Питере. В остальной же России я никогда не бывала (только на даче в Ленобласти).

Бабушке Питер нравился, потому что там есть Эрмитаж.      Но он, похоже, из нашей семьи только ее и впечатлял. Мама туда никогда не ходила (разве что в своем детстве): она много работала и в глубине души больше, чем ходить по музеям, хотела устроить личную жизнь. Дедушка тоже работал, но иногда бабушка его заставляла туда ходить, а мне приходилось его посещать вместе с ней, потому что «надо расти культурным человеком». Мне там было скучно. С другой стороны, нам с бабушкой не надо было платить за вход, потому что она ветеран Великой Отечественной войны, а я ребенок. Очень выгодно. Она так и говорила частенько: «Пойдем с тобой вдвоем, больше нам никто не нужен».

Я особо не артачилась и составляла ей компанию. Нет, она, конечно, могла бы пойти туда со своей мамой – тоже ветераном, – но та совсем старенькая, ей тяжело, а потому мне приходилось ходить с бабушкой на Дворцовую площадь из месяца в месяц, и в домик Петра, и много куда еще… В Эрмитаж, в Петергоф и в другие места, полные интеллигенции, меня всегда пускали без проблем, так как вела я себя тихо и прилично, так что перед американцами и французами, разгуливающими по тем же залам, что и мы с бабушкой, за меня никому не было стыдно.

Простите, я отвлеклась.

Эрмитаж мне не нравился. А вот море – совсем другое дело! Наш номер располагался на пятом этаже и в нем не было даже телевизора (мы это еще в России знали, если что, так что никакого неприятного сюрприза не было), потому что мы не могли себе позволить номер дороже. Гостиница – три звезды. Но мама говорила, что некоторые дети вообще на юг не летали никогда, поэтому я должна радоваться. Не знаю, правда, какие такие некоторые – в нашем окружении все еще более обеспеченные, чем мы, многие в Италии уже по несколько раз отдыхали, а я в Западной Европе никогда не была, потому что там дорого, но спорить я не решалась. Я вообще покладистая, да и телевизор мне не нужен. Я его и в Питере-то почти никогда не смотрела: мне было некогда, я же училась.

Но за Италию мне было немного обидно: дети тех маминых друзей сами, без логопеда, научились говорить, поэтому их родители могли собрать деньги на Италию, а мои родители – в основном, папа – все на занятия потратили. Жизнь – нечестная штука.

Ах да, я наконец узнала, что Деда Мороза не существует. Теперь точно. В Новый, 2003 год я поймала маму с поличным, когда в ночь с 30 на 31 декабря – я якобы уже спала – она принесла подарок под елку в моей комнате, а я приоткрыла глаза и всё увидела. Итак, с Дедом Морозом было решено.

Мы поднялись в номер и распаковали вещи. Из нашего окна не было видно моря, но меня это не расстроило. До него было идти минут пятнадцать – мимо стройных и аккуратных торговых рядов, ориентированных на туристов, где можно купить все на свете: начиная от пляжных полотенец и свитеров и заканчивая сумками и украшениями из ракушек и не только. Ближе к вечеру у нас было собрание в холле с групповодом, а до него мы могли чувствовать себя абсолютно свободными. Вообще в Болгарии было не так страшно, как дома, я бы даже одна могла здесь ходить, но мама мне пока не разрешала, а я сама не спрашивала.

После собрания, на котором мы записались на какие-то экскурсии, мы с мамой отправились на вечерний променад, так как на море было уже холодно. Так решила мама, а я не спорила. Я покладистая, вы же помните. Я взяла с собой на прогулку Барби. Вообще-то я не собиралась ее брать, я уже могла обходиться без кукол, но почему-то в Болгарию взяла ее на всякий случай. Ну а раз взяла, не валяться же ей теперь в гостинице. Что, она зря, что ли, место в багаже занимала? Мама тоже так думала, и поэтому пришлось брать куклу и на прогулку.

Мне даже в голову не могло прийти, что местные таксисты могли флиртовать для того, чтобы заработать, поэтому когда один из них сделал комплимент моей Барби, я, конечно, приняла все за чистую монету и очень обрадовалась. В Питере так никто никогда не говорил. Я, кстати, по его словам, тоже красивая, как и мама. Когда выяснилось, что мы втроем самые лучшие, досталось – в хорошем смысле – и нашей стране. Россия, оказывается, тоже очень классная, он там даже был. Вау, находясь в самой России, я никогда ни от кого о ней таких восторженных речей не слышала! Я искренне верила, что подобное он говорил только российским туристам (нет, даже не российским вообще, а только нам с мамой), а, скажем, британским – никак нет. Наверное, он так и говорил им: «Дурацкая у вас страна, не то, что Россия», а потом удивлялся, почему они не хотели никуда с ним ехать.

В общем, с технологией пиара и тайными смыслами в восемь лет у меня было совсем плохо, поэтому я искренне думала, что Россия у него любимая страна не потому, что мы из России. И я была готова ехать с этим таксистом хоть на край света. И с мамой, конечно. Одну он меня никуда и не звал. Ах, да, и говорил таксист это все на русском языке. Весьма хорошем русском.

После недлительной светской беседы мама согласилась, чтобы он устроил нам мини-экскурсию по курорту. Я ликовала. А еще, кажется, тот таксист думал, что я нормальная. Это очень круто. Прикольно быть нормальной. Он же не знал, что я научилась говорить только в три года и боялась школы: мама ему это, конечно, не рассказывала, а он и не спрашивал. Кажется, я даже в глаза ему смотрела, потому что было нестрашно. Ах, да – в России я обычно не смотрела в глаза незнакомцам.

После экскурсии он довез нас до отеля, и с тех пор мы довольно часто с ним пересекались на курорте, всегда здоровались и регулярно общались. Я была бы не против того, чтобы он стал моим отчимом, но когда его не было рядом, мама сказала, что он бедный болгарин, и он ей не нравится. А зимой он якобы вообще непонятно, на что живет, так как туристов нет. А еще она сказала, что даже если он поженится на ней, то только для того, чтобы переехать в Россию. Я вообще-то не возражала. Но мама была против, а вообще он ей ничего такого и не предлагал и «мне не надо много фантазировать». Я даже не знаю, целовались ли они. Кажется, нет. При мне точно ни разу. Но он был прикольный.

Таксист стал первым незнакомым человеком, которого я совсем не боялась, но были и другие. Мы довольно тесно общались с одним спасателем на пляже. Я даже показывала ему какие-то па, которым научилась на хореографии. Оказывается, что-то я все-таки умела.

А еще молодая администратор в гостинице учила меня болгарскому языку. Я даже слова в тетрадку записывала. Причем, я сама попросила, чтобы она мне сказала что-нибудь по-болгарски (она русский знала, но гораздо хуже, чем тот таксист), и она с радостью согласилась. Возможно, я всё-таки была не очень стеснительная. Или даже совсем не стеснительная. А, может, слишком навязчивая? Ну, разве что капельку. Такого, чтобы сорок человек стояло в очереди, пока она беспечно учит меня болгарскому, никогда не случалось. Я спрашивала ее только чуть-чуть, когда других постояльцев в очереди не было. Я же не была дурой.

Кроме того, именно в Болгарии я первый раз одна ездила на лифте. Я же говорила, что мы жили на пятом этаже? Лифтом можно было пользоваться самостоятельно с семи лет, а значит, я уже могла это сделать. Так я сама решила и даже маму не спрашивала. И мне даже страшно не было. Хотя я, конечно, понятия не имею, что бы я делала, если бы лифт сломался. У меня же даже мобильника тогда не было! Я бы точно растерялась.

Наконец, я ходила одна на батут и сама покупала съедобную губную помаду со вкусом клубники (и не только ее, конечно). И в бассейн на территории отеля.

В общем, в Болгарии я была весьма смела и даже коммуникабельна. Как мне тогда казалось. Друзей, правда, не завела, но мама, к счастью, и не заставляла особо меня их искать, тем более, что рядом с нами русскоязычных девочек моего возраста жило немного.

В родные пенаты мы вернулись загоревшие и отдохнувшие, но без будущего отчима. Мама в очередной раз сказала, что все те знакомые мужчины ничего не значат, и я должна забыть о них.

Второй – четвертый классы

Во второй класс я пошла в гимназию. В одну из лучших в районе. Точно не лучшую в Петербурге, но все же. Перед вторым классом я не знала, что совсем ненормальные дети не учатся даже в общеобразовательных школах, а ходят в коррекционные. Если бы знала, то радовалась бы тому, что меня зачислили в 2002 году в общеобразовательную. Разве можно испытывать счастье от естественного порядка вещей? И да, для меня год назад даже сам факт зачисления в первый класс не означал, что я нормальная.

Другое дело – гимназия. Туда берут не всех4, а если меня туда приняли, то я нормальная.

Но были и другие плюсы.

Во-первых, я больше не боялась ходить в туалет, тем более, что эта начальная школа располагалась не в одном здании со старшей. Нет, я, конечно, переживала из-за того, что кто-нибудь может зайти, пока я справляю нужду, ведь двери кабинок не запирались, но пыталась придерживать ее рукой. А потом мы и вовсе стали ходить в туалет с подругами, чтобы кто-нибудь стоял на стреме. Во-вторых, я перестала стесняться покупать что-либо в столовой и в киосках в школе. В-третьих, в первый же день я почти нашла подругу: Катю. И это было что-то невероятное! Вскоре, правда, выяснилось, что Катя – девочка со странностями: писала почему-то в классе исключительно простым карандашом, чтобы, если что, можно было все стереть и исправить. Ее на это надоумила мама, хотя это неправильно. Контрольные, правда, она писала ручкой, так требовалось, а просто в тетрадях – нет. И мы с ней оказались не очень похожи: она любила носиться по коридорам, училась средне, а я была тихой и рассудительной. Но я с ней все равно временами общалась.

Вскоре я сошлась с Аней. У нее были достаточно обеспеченные родители, она училась на все пятерки, но списывать никому не давала. Это тоже материнское влияние. Но ее за это почти не обижали, потому что она хотя и была отличница, но все-таки нормальная, пусть и скорее интроверт и не лидер. А я всем списывать давала, хотя и понимала, что так делать не очень хорошо, но это было местной валютой. Таковы правила, никуда я не делась бы с подводной лодки.

Как и мои, Анины родители были в разводе, и ее папа тоже виделся с ней по субботам. В общем, у нас было очень много общего, но дружила она со мной почему-то только в школе и на день рождения ко мне не пришла. И на свой не пригласила, хотя я ее на свой звала.

В основном, списывать у меня просили мальчики, которые учились через пень-колоду. Иногда они даже специально садились за мной, чтобы у них был тот же вариант, что и у меня. Учительница, наверное, видела, что я им подсказываю, но, к счастью, делала вид, что ничего не замечает. Наверное, понимала, что это лучше, чем если они будут меня донимать на перемене.

Бабушка, правда, иногда в мягкой форме выдвигала ей претензии по поводу того, она никак не борется с моей стеснительностью. Но что она могла сделать? Разумеется, учителей тогда такому не учили. Я думаю, что она интуитивно – как и мои родители – понимала, что со мной что-то не так, но что именно и как это исправить она, конечно, не знала.

К концу второго класса Аня и некоторые другие девочки, которые хорошо учились, перестали со мной общаться. Просто так, без всяких видимых на то причин. Да, некоторые из них оставались круглыми отличницами, а я в первой четверти получила тройку по изо: как оказалось, я была совершенно бездарна в этом отношении, а во второй четверти – четверку по английскому. Но вряд ли девочки отвернулись от меня из-за оценок. Насколько я понимаю психологию второклассников, они не должны были так поступать.

Одна из моих бывших подруг и вовсе стала дружить с тучной троечницей, которая меня обижала, и даже сама вскоре стала меня оскорблять, видимо, следуя примеру новой подружки. Я, конечно, горевала, но несильно и снова стала чаще общаться с Катей и ее подружками: такими же, как она, разбитными троечницами из не самых благополучных и достаточно бедных семей. Друзей я не выбирала: общалась с каждым, кто соизволял общаться со мной и прощала приятелям, конечно, все, так как выбора у меня не было. Лишь бы не быть основным изгоем в классе или остаться совсем без друзей, так как даже друга в виде смартфона тогда еще не было. Лишь бы не было на переменах так же скучно и одиноко, как в садике. Но вне школы с этими девочками я тоже никогда не виделась: они отказывались приходить на мои дни рождения и так далее.

Хореографией я вскоре заниматься перестала, но в других кружках за мной тоже не числилось никаких достижений. Более того, даже приятелей я там не находила, и так или иначе меня обижали или хотя бы просто игнорировали везде.

Например, в третьем классе я ходила в театральный кружок. Во время перерыва (занятие длилось примерно три часа с переменой) одна девочка рассказала, что ей купили мобильник, и показала его остальным. На тот момент это уже не считалось чем-то очень крутым: первые телефоны стали появляться у моих одноклассников год назад, но событие было все-таки знаменательное.

Возле девочки тотчас образовалась группа детей, которые стали его рассматривать, кто-то задавал вопросы, кто-то показывал свой телефон. У меня мобильника тогда не было: не потому, что дорого, а потому, что всюду меня водили взрослые, и мама с бабушкой решили, что мобильник мне пока просто не нужен. Но я, конечно, видела его и даже иногда, находясь с родителями, играла на их телефоне в какие-то примитивные игры, но досконально в этой технике не разбиралась.

Тем не менее я уже была не совсем тихоней, как в детском саду, и решила поучаствовать в общем обсуждении, чтобы найти друзей.

– А у телефона есть камера? – спросила я, уличив момент, когда вроде никто другой не говорит.

Это очень сложно, но у меня получилось, и меня даже услышали.

В этот, на первый взгляд, простой вопрос на самом деле я вложила все свои знания по этой теме: в уме проведя чуть ли не анализ рынка, чтобы уж точно не попасть впросак. Телефоны сейчас обычно с цветным дисплеем, с ИК-портом или с Bluetooth, фото- и видеокамер либо неё совсем. Сочтя, что камера – наиболее понятная характеристика этой техники, я решила спросить именно о ней. Не потому, что меня интересовало, какой у нее телефон или уж тем более, есть ли у него камера, а просто потому, что я хотела найти друзей, приятелей или хотя бы влиться в компанию. И для этого я была готова уже на все. Даже на то, чтобы спрашивать о вещах, которые меня не интересуют.

Девочка ответила что-то типа: «Сама посмотри» или «Как ты думаешь?». Затем перевернула телефон вниз экраном, чтобы я могла разглядеть его заднюю панель.

Камеры на телефоне я не увидела (хотя, может, просто в этой модели она была как-то скрыта?), но, испугавшись, что меня засмеют за то, что я сочла ее мобильник более дешевым, чем он есть на самом деле, я решила, ответить, что есть. Мол, лучше перебдеть, чем недобдеть. Все засмеялись. Очередная попытка быть, как все, с треском провалилась. Что бы случилось, скажи я, что камеры нет? Может, меня бы вообще ударили за то, что я озвучила неприятную, но правду? Люди ведь не любят этого. Или, наоборот, приняли бы в компанию? Как понять, когда надо детям льстить, а когда говорить правду? И почему для других это все интуитивно понятно, а для таких, как я, нет?

Все это натолкнуло меня на определенные «мудрые» мысли: один ребенок может быть плохим и смеяться надо мной, да, так бывает. Их может быть двое или трое. Можно даже стать главным изгоем в классе. Но в одном, а не в целой уйме детских коллективов: в театральном и других кружках не было моих одноклассников, но меня травили везде. Я, к счастью, не всегда была основным лузером, хотя и была очень близка к этому. И это становилось тенденцией, а значит, это не дети плохие, а я ненормальная. Что и следовало доказать. Но почему я постоянно становлюсь изгоем, никто не знал (по крайней мере, я), а родители упорно твердили, что это просто мои фантазиирую, и надо лишь улыбаться, и тогда появятся друзья. Мне казалось это глупым. Да и непонятно, когда именно улыбаться. Все время, что ли? Тогда тем более придерутся: подумают, что я совсем дурочка.

***

После второго класса мы снова полетели в Болгарию в ту же гостиницу, что и в прошлом году, и я чувствовала себя там как дома. Нет, лучше, чем дома, потому что я все знала: где ресепшен, где туалет на первом этаже, в который можно ходить, чтобы не подниматься в номер, где проход в бассейн, куда можно пойти на завтрак и так далее. Но при этом, в отличие от многоэтажного дома в Петербурге, здесь не было страшного обшарпанного подъезда, в лобби играла музыка, работал бар и висел телевизор. В левах (это национальная валюта) я ориентировалась так же, как в рублях, точно не хуже. И я не переводила в уме курс лева в рубли: я просто знала, сколько может стоить сок именно в левах.

Таксист, спасатель и все остальные были очень рады нас видеть, и жизнь относительно наладилась. Болгария тогда, с марта 2004 года, состояла в НАТО, но лично для маленькой меня ничего не поменялось. Это была все та же до боли знакомая Болгария, где светит солнце, почти все говорят по-русски и улыбаются. За учебный год болгарский язык я напрочь забыла, но больше не пыталась его учить. Летом после второго класса я почти не понимала, что такое НАТО, а потому в разговоры мамы со знакомыми местными жителями на эти темы не очень вникала. В целом меня это не волновало, да и маму особо тоже. Лично мне жизнь в Болгарии казалась прекрасной и удивительной (да, я тогда не понимала, что отдыхать на курорте и жить в стране – это две существенные разницы), не то что школа, где меня по-прежнему травили. И я снова планировала в самолете еще по пути в Болгарию рассказать маме, что меня обижают в классе и во всех кружках. Но опять не решилась, хотя в общих чертах она, наверное, обо всем догадывалась.