История недоношенного ребенка

Конечно, она пыталась успокоить меня, подчеркивала, что это всего лишь фильм, но та картина до сих пор стоит у меня перед глазами. Возможно, эта сцена произвела на меня такое сильное впечатление еще и потому, что в прошлом мы лично столкнулись со стрельбой из окна и одно сильное негативное впечатление наслоилось на другое. К психологу, тем более знающему, меня, конечно, никто не повел. На дворе стоял двухтысячный или две тысячи первый год, какие еще такие детские травмы.

К счастью, после того случая мама при мне стала реже смотреть такие фильмы, а перед первым классом мы переехали, и в новой квартире у меня появилась своя комната.

***

В шесть лет я знала, что живу в Петербурге, знала, как меня зовут и сколько мне лет. Знала домашний адрес и знала, что я «логопедический» ребенок (потому что хожу к логопеду), хотя, честно говоря, не до конца понимала, что это значит. И взрослые меня так всегда характеризовали. Домашний телефон я пыталась выучить, но почему-то не смогла его запомнить. Хотя считается, что в шесть лет дети должны знать такие вещи.

Я не знала, что я недоношенный ребенок: родители тщательно скрывали от меня эту информацию, понимая, что я слишком маленькая, чтобы задавать подобные вопросы. Более того, почти точно я даже не знала, что дети в принципе бывают доношенные и недоношенные.

При этом меня волновало, кто я, какая я на самом деле, а не те общие темы, которые мы изучали в детском саду, с логопедом или с родителями. Уже в шесть я на личном печальном примере (скоро расскажу об этом подробно) понимала, что отличаюсь от других детей, но совершенно не понимала, почему. И меня это очень расстраивало.

Обычно два или три раза в неделю я ходила в логопедический сад на полный день, а вечером мама забирала меня домой. Еще один раз в неделю из садика меня забирал папа и проводил со мной весь остаток дня. Мы ходили с ним в «Макдональдс», реже гуляли или во что-то играли. Наконец, один или два раза в неделю меня из садика забирала бабушка и отвозила к логопеду. После урока она, скорее всего, занималась со мной ещё и дома. По крайней мере, иногда.

Совместными усилиями и с помощью сотен тысяч рублей, если перевести в современные деньги2, взрослые добились того, что в пять лет я научилась читать. Родители считали это огромным достижением и чуть ли не поводом для гордости. Мне кажется, что если бы в те времена уже были соцсети, то мама или бабушка написала бы пост: «Ура! Мы научились читать». Я тогда не знала, что некоторые умеют читать с четырех лет без всяких логопедов, тоже радовалась вместе со всеми и искренне верила, что впереди меня ждет успешная жизнь.

Это умение мне все-таки что-то дало: теперь я могла попытаться сама узнать, что же со мной не так и возлагала огромные надежды на книги, потому что больше рассчитывать было не на что и не на кого. Читала я детские известные книги: «Малыш и Карлсон» А. Линдгрен, «Приключения Буратино» А. Толстого, «Праздник непослушания» С. Михалкова и так далее. Мама читала мне вслух перед сном даже тогда, когда я научилась это делать сама.

Мне в целом нравилось читать, так что родителям не о чем было больше волноваться, но даже книги не давали мне ответ на вопрос, почему я не такая, как все. Более того, даже не приближали меня к ответу. Пожалуй, это был первый кризис самоопределения в моей жизни.

В остальном же я была очень наивна. Но, пожалуй, в пределах возрастной нормы. С пяти с половиной лет папа, чтобы мотивировать меня к чтению, стал платить мне за это деньги: пять рублей за пятьдесят прочитанных страниц. Я читала не ради денег, но они были приятным бонусом. На протяжении пяти лет я почти не тратила их, а гордо копила. Когда мама или бабушка иногда намекали мне на то, что их надо тратить, я им не верила. Вот такая я была упрямая. И даже представить себе не могла, что за это время случится инфляция. Хотя мне немного повезло: деньги в те годы (самое начало нулевых) обесценились не так сильно, как могли бы.

Скоро в школу?

В большинстве случаев (кроме экспериментальных проектов в Москве) сейчас, к 2025 году, все в России учатся в начальной школе четыре года.

Но в начале нулевых одновременно существовало две программы: 1—3, когда после трехлетней программы переходишь в пятый класс, то есть в среднюю школу, и 1—4. В каких-то школах учились по одной, в каких-то по другой, и родители, исходя из того, в какую именно школу они собираются отдавать ребенка, решали, когда же идти туда: диапазон обычно варьировался от неполных шести лет до – в редких случаях – полных восьми лет.

Школа, к которой я относилась по территориальному принципу, имела четырехлетнюю начальную школу, поэтому мама хотела отдать меня туда почти в семь лет. Бабушка ей не позволила: «Во-первых, Марьяшечка не окончила садик, во-вторых, она девочка и в армию ей не идти».

На тот момент восемнадцатилетние выпускники одиннадцатых классов еще не имели отсрочки от срочной службы (ее ввели в конце нулевых), поэтому встревоженные родители обычно отдавали мальчиков так, чтобы сын окончил школу максимум в семнадцать лет. Родители девочек же могли себе позволить роскошь больше руководствоваться собственными желаниями, рекомендациями специалистов и готовностью чада к школе.

В шесть с половиной лет я умела читать, писать печатными буквами и считать: до ста точно, но не умела причесываться. Причем не только не умела, но и не понимала, что нужно просить родителей причесать меня. Правда, такой сознательности они от меня и не ожидали: причесывали по собственной инициативе. Кроме того, я плохо ориентировалась на местности и никогда не взаимодействовала с незнакомыми взрослыми. Например, если я в цирке хотела сахарную вату, то тихо говорила об этом маме. А она уже, в свою очередь, узнавала ее цену и решала, покупать ли мне ее. Если покупала, то сама обращалась к продавщице и затем уже вручала мне. Не могло идти и речи о том, чтобы мама вместо всех вышеперечисленных действий осталась, скажем, в очереди в туалет в вестибюле цирка, дала бы мне деньги и отправила эту самую вату покупать. Но если бы чисто гипотетически такая ситуация возникла, я бы крепко сжала мамину руку, и никакая вата мне была бы не нужна. Да, я осталась бы тогда без этого лакомства. Но не так уж сильно я хотела её, чтобы осуществить столько сложных, непонятных и страшных действий, да еще и одной.

Насколько я сейчас понимаю, для шестилетних детей даже без особенностей развития такое избегание в целом нормально: наверное, поэтому родители и не били тревогу. С другой стороны, если уйма детей ходит в шесть лет в школу, значит, все они сами без мам покупают пирожки в столовой. Получается, какие-то дети на это способны. Но точно не я.

Возможно, из-за этих проблем в социальной адаптации бабушка и сказала маме, что к школе я не готова. Мама же, по-моему, неправильно видела корень проблемы: она считала, что я не приспособлена к жизни, потому что бабушки, под присмотром которых я росла большую часть времени, меня чрезмерно опекали, а потому я такая трусливая. Если оградить меня от бабушкиного влияния и воспитания, то я стану нормальной. Но особо качать права мама не могла из-за бедности: она тогда работала в государственной школе учительницей, получала мало (учителям существенно увеличили зарплату сильно позже), подрабатывала в папиной фирме и понимала, что помощь бабушек – незаменимое подспорье.

В общем, в 2001 году, в неполные семь лет, меня в школу не отдали, поэтому я, как и хотела бабушка, пошла в подготовительную группу садика.

***

В то время большинство детей смотрели диснеевские мультфильмы – я же их не знала в принципе, потому что бабушки и в меньшей степени мама считали, что советские мультики лучше. Именно советские мультики мне покупались на видеокассетах (редко, так как они стоили дорого), именно они преподносились родителями как лучшие, качественные, правильные, добрые и так далее. Я как ребенок, практически ни на что не имеющий собственного мнения, с этим соглашалась и иногда повторяла дома в кругу близких что-то типа: «Диснеевские мультики я ненавижу». За скобки выносилось то, что я их почти никогда и не видела. То есть не смотрела, но осуждала.

Примерно в тот момент кто-то из моих близких решил, что у меня мало друзей из-за того, что я не смотрю то, что смотрят все, а потому на новый, 2002 год мне подарили первую часть «Гарри Поттера», о котором тогда уже многие говорили. Точнее, по легенде, «Гарри Поттера» подарили мне не родители, а Дед Мороз, который якобы встретился с ними и попросил их передать для меня книгу, так как сам он очень занят. Меня в том возрасте гораздо больше «Гарри Поттера» интересовал Дед Мороз, а именно вопрос, существует ли он. С одной стороны, я еще в целом верила родителям, а все они твердили, что Дед Мороз существует. Более того, даже по телевизору так говорили, а в телевизоре врать не будут. С другой стороны, непонятно, почему волшебства на нашей планете нет, а Дед Мороз есть. Меня настолько это волновало, что я думала об этом до окончания садика. Когда меня привели на собеседование для приема в первый класс, я очень боялась, что меня спросят, существует ли Дед Мороз, а я не знаю правильного ответа.

В принципе я понимала, что собеседование – это проверка, и допускала, что родители специально не говорят мне правду о Дедушке Морозе, чтобы на собеседовании узнать мышление самого ребенка. В этом и смысл испытания. С другой стороны, я понимала, что люди делают странные вещи просто потому, что так принято: например, здороваются друг с другом, хотя это лишняя трата времени. Глупость, которую называют этикетом. Возможно, Дед Мороз – это что-то из той же оперы: все понимают, что его нет, но надо говорить, что он есть, тогда меня в школу примут (я не знала тогда, что собеседование – формальность и нельзя его «провалить» настолько, что не возьмут), а если я скажу, что его нет, то не примут. Возможна и обратная ситуация: надо сказать, что его нет, это покажет, что я умный ребенок, способный мыслить критически, не верю слепо авторитетам, а потому готова к обучению в школе.

Как вы, наверное, понимаете, на самом деле о Деде Морозе меня так никто и не спросил, так что я переживала зря. В школу меня благополучно приняли, но в первом полугодии я так и не узнала, есть ли Дед Мороз. И меня все еще терзал этот вопрос.

«Гарри Поттер» же лежал в книжном шкафу, и никто его читать не хотел: обложка книги мне казалась мрачной, в волшебство я не особо верила, а уж читать то, что читают все, не хотела и подавно.

Однажды мама купила кассету с первой частью «Гарри Поттера» и посмотрела его сама, когда меня не было дома, а затем посоветовала мне. Я покорно села на диван напротив телевизора. В целом я сочла этот фильм не настолько ужасным, как диснеевские мультики, и осталась довольна. Вскоре после его просмотра мама и бабушка стали читать мне «Гарри Поттера и Философский камень» вслух. Иногда читала я сама. Периодически я подходила к бабушке с открытой книгой и спрашивала у нее, что значит какое-то слово, которое я то ли не знала, то ли прочитала неправильно. Она объясняла. С её помощью я продолжала сама читать «Гарри Поттера» без каких-то (по крайней мере, серьезных) проблем. При этом я никогда не уточняла у родителей, правильно ли понимаю смысл книги или смысл отдельных глав, поведение кого-то из героев, суть конфликта и так далее. Я осознавала, что Волан-де-Морт плохой. Но даже представить себе не могла, что его образ Волан-де-Морта списан с Гитлера. Что касается моих скромных знаний о самом Гитлере: от бабушки я слышала, что он плохой, хотя и не до конца понимала, что он сделал. Я даже не была уверена в том, человек ли это. Из ее сумбурных объяснений я не улавливала суть, мне не хватало контекста, а бабушка почему-то считала, что я им владею (уж не знаю, почему она так считала). Я в общих чертах понимала, что такое блокада Ленинграда, но не знала, что такое Вторая мировая война. При этом вопросы я бабушке не задавала, потому что боялась показаться совсем дурочкой.

Вернемся к «Гарри Поттеру». Уже во взрослом возрасте к видео одного русскоязычного исследователя о «Гарри Поттере», которое было снято в 2020-х годах, я увидела комментарий женщины, сын которой – примерно мой ровесник. Эта женщина написала, что в свое время «Гарри Поттер» помог ее замкнутому сыну найти друзей, стать более уверенным в себе. Она призналась, что в целом очень благодарна Роулинг, так сказать, за опосредованную помощь в социальной адаптации ее сына. В комментарии, среди прочего, женщина описала, как она объясняла своему ребенку, почему герои в конкретных сценах ведут себя именно так, кто что чувствует (!) и так далее. Что тут сказать: та мама, видимо, уже в нулевых понимала, что с ее сыном что-то не так, раз так озадачилась разбором с ним «Гарри Поттера». Она молодец, тем более для того времени. Можете взять эту технологию на вооружение. Я же скажу о «Гарри Поттере» со своей колокольни ребенка менее озабоченных, более занятых или менее продвинутых родителей: со мной так подробно «Поттера» никто не разбирал, хотя я тоже была тихим замкнутым ребенком. Одна Роулинг (без помощи встревоженной матери) с моей адаптацией не справилась, да и вряд ли это было возможно. Если бы книги без каких-либо посредников растили детей, то педагоги или родители были бы в принципе не нужны.

Первая подруга, или первый призрачный шанс на новую жизнь

Когда я перешла в подготовительную группу, к нам в садик пришла новенькая: Мира. Скорее всего, из-за того, что она новенькая, она не смогла влиться в компанию других девочек и подружилась со мной.

К тому моменту я уже хотела друзей, и очень обрадовалась тому, что у меня появилась подруга. Мы даже (по ее инициативе) обменялись городскими телефонами, записав номера в блокноты. Совсем как взрослые, благо обе умели писать!

К сожалению, я уже не помню, как решилась проблема с дефицитом игрушек: либо Мира доставала их для нас обеих, либо мы просто общались и без них. С подругой стало хотя бы нескучно, и я даже горевала в те дни, когда она не приходила в садик. В том же учебном году я впервые пошла вместе с Мирой на елку в огромном шумном спортивном комплексе. Видимо, из-за нехватки места или из-за правил контртеррористической безопасности родителей внутрь не пускали, а потому они заранее договорились о том, чтобы мы пошли туда вдвоем.

Нам никто не говорил, где гардероб и как сдавать вещи, как найти туалет, когда начнется спектакль и где получить квиток на сладкий домик. А если и говорили, то всего один раз. Так или иначе, я ничего не услышала или ничего не поняла. Конечно, в спортивном комплексе находились актеры, гардеробщики, администраторы и, быть может, даже кто-то из них имел педагогическое образование, но в целом из-за того, что детей тысячи, все было рассчитано на самостоятельных детей, и за ручку никого при таком количестве зрителей водить было просто невозможно. Этот безумный новый мир разительно отличался от садика, где детей было максимум пятнадцать человек (в логопедических группах их меньше, чем в обычных), нас пересчитывали по головам и передавали из рук в руки от одного педагога к другому. Раньше на елки даже с мамой я никогда не ходила, но бывала в театрах и в цирке, и именно она говорила, как надо себя вести.

А тут я очутилась практически одна, да ещё и в чужом месте. Я тушевалась и ничего не соображала: всюду меня водила Мира и объясняла, что надо делать.

Именно благодаря ей о елке у меня остались в целом положительные воспоминания, иначе бы все закончилось тогда в лучшем случае слезами. Фактически Мира играла на том мероприятии роль моего личного тьютора. Реальных же взрослых обученных тьюторов, которые получали бы зарплату, мне никто не предлагал, хотя, очевидно, что на елке я точно в ком-то подобном нуждалась. Но в России, по-моему, в то время даже слова такого никто не знал.

На елку нас обеих привезли на машинах папы. Пока мы были в спортивном комплексе, они познакомились и, как рассказывала мама, нашли общий язык. Папа Миры даже пригласил нас вместе с папой к ним в гости. Он не знал, что мои родители в разводе. Но из-за того, что мой папа не жил с нами, никто ни к кому в гости так и не пошел. Возможно, если бы мы благодаря папам продолжили более тесное общение, то все было еще лучше. Возможно, мы бы продолжили дружить и в школьном возрасте. Но, как известно, история не терпит сослагательного наклонения.

Перед первым классом мы переехали в другой район, а Мира пошла в школу у старого дома. Несколько раз мы еще созванивались, а потом наша дружба сошла на нет.

На дворе стоял 2002 год. Взрослые мыслили просто: ребенок умеет говорить и даже читать, писать и считать, значит, с ребенком все хорошо.

Полет нормальный. Раз я пережила даже елку, то школу уж точно переживу.

***

Однажды, когда мне было семь лет, мама в выходной готовила обед, и я позвала ее поиграть со мной в комнате, потому что мне было очень скучно. Она сказала, что занята. Играть одной мне надоело, читать тоже не хотелось или нового ничего не было, поэтому вскоре я включила телевизор и наткнулась там то ли на новости, то ли на какую-то другую программу, в которой говорили о сиротах и об их усыновлении. Уж не знаю, насколько доступным языком все это объясняли, но я в целом поняла (или думала, что поняла) ее суть. Посмотрев эту передачу, я нашла в ней ответ на вопрос: «Кто я?». Я сирота, усыновленная во младенчестве, а потому не помню этого и не помню родных родителей. Может быть, там очень понятным языком объясняли проблемы сирот. Как я уже писала в первой главе, многие сироты страдают от разного рода деприваций, поэтому когда специалисты говорят о сиротстве, они часто упоминают это явление. Так вот, вполне возможно, что в программе называли задержки в развитии и трудности в социализации как симптомы материнской депривации, и я тогда осознала: «Ого! Это про меня». Может, меня подкупило что-то еще, но факт остается фактом. Теперь я знала, кто я. С этим ошеломляющим открытием я побежала к маме, требуя от нее правду. Она сказала, что я её кровный ребенок. Я ей не поверила и на долгие годы осталась при своем мнении: я сирота, усыновленная в младенчестве. Этот факт объяснил мне все мои отличия от других детей: я считала, что из-за смерти родной матери я очень расстроилась и начала отставать в развитии. Поэтому научилась говорить только в три года (я уже тогда знала, что это позже нормы) и поэтому у меня почти нет друзей. Наконец-то, стало понятно, кто я. Оставалось лишь понять, как стать нормальной. Теперь я характеризовала себя в глубине души не просто как девочку семи лет, которая живет в Санкт-Петербурге и в сентябре (наконец-то!) пойдет в школу, а девочку, которая во младенчестве жила в детдоме (тогда я ещё не знала, что сироты младенческого возраста живут в доме ребенка, а не в детдоме), а потом ее усыновили. О своем сиротском опыте я не говорила другим, потому что была очень стеснительная, но для себя я решила, что все это страшная, но правда. Мне стало легче жить, потому что я поняла, что я все-таки не одна такая странная на планете. Я даже примерно не знала, сколько всего сирот в мире и в России, но понимала, что эта целая группа людей. Быть частью группы, пусть я никого из них лично и не знала, было гораздо легче, чем быть единственной на всю Землю. Я поняла, что я не одна. Ура!

Первый класс

Итак, на собеседовании при приеме в первый класс о Дедушке Морозе ничего не спрашивали. Там вообще не задавали никаких вопросов с подвохом, все было очень легко, и я с ними, кажется, отлично справилась. И сидели мы в кабинете втроем: только я, мама и учительница. А то я боялась, что маме скажут ждать меня в коридоре. Я, конечно, в садике почти целый день без родителей проводила, но на собеседовании переживала, а с мамой мне было спокойнее.

Учительница спросила, как меня зовут, сколько мне лет и так далее. Еще, кажется, попросила назвать времена года. Умею ли я причесываться, никого не волновало. И хорошо, а то я не умела этого делать, хотя эти навыки большинство осваивало ещё в детском саду. В дипломе3 написано, что я якобы умею причесываться, а по факту нас там никто этому не учил. Мне кажется, что это точно сложнее, чем математика. Гораздо сложнее. Будь моя воля, я бы такую сложную тему только в классе десятом проходила бы, а никак не в садике. Там же еще пробор надо как-то сделать. И как взрослые с этим управляются? А плетение косичек? Боже, сердечный приступ же можно получить от одних только слов.

Я радовалась, что меня, наконец, отдали в школу, так как там большую часть дня уроки, а перемен немного: не будет скучно. Еще из-за того что меня отдали в школу позже, чем большинство детей, я чувствовала себя неполноценной, считала, что я глупая (хотя родители это отрицали) и комплексовала из-за этого.

Однако в школе оказалось совсем не так здорово, как я думала. Учиться мне в целом нравилось, оценок нам весь год не ставили, так как у нас была программа 1—4: только звездочки, флажки и прочие символы.

Но со мной никто не дружил. К тому же, надо мной смеялись без видимой на то причины одноклассники и отбирали у меня ручки. Больше всего мне доставалось на уроках физкультуры, где надо было прыгать через козла, а я боялась и не умела это делать.

А самое ужасное – это то, что школа по организации пространства сильно отличалась от садика. Я еще до поступления в школу бывала в таких заведениях. Мама во времена моего садиковского детства работала учительницей начальных классов, поэтому лет в шесть я дважды сидела на последних партах в мамином классе, пока за мной не приезжала бабушка (садик закрывался на карантин). Кроме того, я ходила на их выпускной из начальной школы, но тогда же я была с мамой! А теперь одна: перед моим первым классом мама уволилась и перешла к папе в фирму. К тому же, учиться я пошла совсем не в ту школу, в которой раньше работала мама.

В школе же надо было одной выходить в рекреацию, чего в садике делать никогда не приходилось, потому что и столовая, и туалет, и спальни, и раздевалка находились прямо в группе. На завтрак нас водили всем классом, потому в поесть мне всегда удавалось, но туалет посещать я боялась, ведь туда надо было идти одной через холл, полный старшеклассников (они почему-то учились в том же здании, что и мы), которые целовались друг с другом, и мальчишек из средних классов, которые намного выше и крупнее меня, а носились как умалишенные. Если против влюбленных парочек я ничего не имела, хотя и привыкла к ним не сразу, то вот оторвы-бегуны меня очень напрягали. И, как оказалось, боялась я их не зря, так как в один ужасный день они случайно свалили высоченный горшок с цветами, который зачем-то стоял в холле. И чем только взрослые думали? Разве можно что-то, что может разбиться или свалиться, ставить там, где носятся неадекватные дети? Хорошо еще, что никто не пострадал, только земля рассыпалась на полрекреации, а ведь мог…

После трех-четырех уроков – поскольку программа 1-4, то учеба в начале года была совсем легкая – бабушка забирала меня домой, и я стремглав бежала в туалет. Но ближе к зиме я, к счастью, перестала слишком хотеть в туалет по-маленькому (или внушила себе это) или научилась терпеть, поэтому полдня спокойно обходилась без уборной.

Кроме школы, я еще с подготовительной группы садика занималась хореографией, но педагог сказала, что я абсолютно негибкая, и все это без толку. Но меня все равно заставляли туда ходить, а я особо не умела сопротивляться.

***

Впервые за границу, а именно в Финляндию, я поехала с папой в первом классе в осенние каникулы. Для этого мне сделали отдельный загранпаспорт, так как раньше я была вписана только в мамин паспорт. Тогда же я узнала, что, оказывается, стала гражданкой России не сейчас (в октябре первого класса), а когда родилась. Ни в школе, ни в садике таких необычных вещей мне не рассказывали, либо я пропустила все мимо ушей.

Перед поездкой я немного волновалась, так как папу видела обычно всего раз в неделю. Более того, раньше я никогда не жила вместе с ним: до развода родителей я себя не помнила, а теперь мы остановились вместе в гостинице.

В отличие от первой поездки в Болгарию в пять лет, когда слова групповода были для меня просто фоном, в смысл которого я не вникала, сейчас я уже старалась слушать и понимать все, что нам говорили. Не только потому, что стала школьницей, но и потому, что боялась, что папа поймёт, что я-то ненормальная. А еще я стеснялась что-то переспрашивать у него, а мамы рядом не было. Меня поразило, что все туристы в автобусе знали латынь (на самом деле они знали только буквы, а не сам язык): мы ее не проходили, но я не решилась спросить у папы, откуда он ее знает. Еще некоторые взрослые российские туристы почему-то были в курсе, что Александр Второй, памятник которому стоит на центральной – Сенатской – площади в Хельсинки, отменил крепостное право. Но здесь памятник ему поставили не за это, а за то, что во время его правления Финляндия получила автономию. Я постеснялась спросить у папы и уж тем более напрямую у экскурсовода, кто такой этот Александр Второй, а ее объяснение, адресованное всей группе, не поняла. Мне тогда казалось, в России был всего один император: Петр Первый, бабушкин любимчик, о котором она много рассказывала, когда мы гуляли по Санкт-Петербургу. Никакие другие цари в моей памяти не задержались.