Звон под водой

— Ты была в одиннадцатом классе, — сказала она. — Ты спала ночью. Это не преступление, Асенька, это расписание.

Я кивнула: она была права, и это ничего не меняло. Мы посидели так молча. За окном было черно, только на мысу горел свет в кухне, и где-то далеко, на краю всего, мигал белый огонёк колокольни.

— Знаешь, что странно, — сказала вдруг Варя, не убирая руки. — Лида всегда ходила с тетрадью. Зелёная такая, общая, толстая, на обложке что-то нацарапано. В столовой с ней, на семинаре с ней, на лавочке в саду с ней. Все знали: если Лида что-то пишет, лучше не мешать. — Варя помолчала. — Когда комнату разбирали, тетрадь не нашли. Ни в комнате, ни в библиотеке, нигде.

Глава 5. Азбука для колокола

В воскресенье я позвонила маме с пристани и спросила про тетрадь.

— Какую тетрадь? — переспросила мама, и по голосу я поняла, что она стоит у окна на кухне и держится за подоконник, как всегда, когда разговор заходит о Лиде.

— Зелёную. Общую, толстую. Лида с ней не расставалась. Здесь все её помнят.

Мама ответила не сразу, и я слышала, как у неё на кухне капает кран. Вещи Лиды отдали нам в декабре, в картонной коробке из-под микроволновки, перевязанной бечёвкой, и мама разбирала их полгода, по одной вещи в неделю, потому что больше не могла. Я помнила эту коробку наизусть: свитера, учебники, кружку с рыжим котом, фен, ноутбук, в котором не нашлось ни строчки про колокола, потому что всё важное Лида писала от руки, список подарков к Новому году с галочками. Тетради там не было, я это знала. Но мне нужно было услышать это от неё.

— Не было, Ась, — сказала мама. — Я бы запомнила. Я каждую вещь в руках держала.

— Я знаю, мам. Прости.

— Ты ищешь что-то? — Голос у неё стал осторожный, медсестринский, тот, которым она спрашивает больного, где болит. — Ты мне обещала, что не будешь.

— Я учусь, — сказала я. — Просто про неё тут все говорят. Хочется знать то, что знают они.

Это была почти правда. Мама сделала вид, что поверила, а я сделала вид, что не заметила, как она это сделала, и мы поговорили о погоде в Ярославле.

Назавтра я пошла к коменданту. Склад забытых вещей помещался в подвале Пансиона, рядом с котельной, и был похож на лавку старьёвщика, у которого кончилось терпение. Там лежали зонты, один лыжный ботинок без пары, клетка для хомяка, гитарный чехол, связка ключей неизвестно от чего и картонная коробка с надписью «2024–2025», которую комендант разрешил мне перебрать при нём.

— Тетради не забывают, — сказал он, глядя, как я перекладываю чужие шарфы. — Тетради выбрасывают.

— Эту не выбросили бы.

— Все так думают, — сказал он и выключил за нами свет.

Библиотекаршу я спросила во вторник. Она сидела за кафедрой в Литейке, вязала носок, кажется, тот же самый, что и в первую неделю, и слушала меня, не снимая с одного уха наушника.

— Ремезова, — сказала она, услышав фамилию, и посмотрела на меня по-другому. — Нет. Не сдавала. Я бы помнила, я всё помню, что сдают. Она у нас сидела каждый вечер в том углу, под второй лампой. Тетрадь всегда при ней была. А чтобы оставила — нет.

У кафедры стоял Кирсанов с папками под мышкой, ждал, пока библиотекарша запишет ему пшеничный крахмал для мастерской, и рассказывал, что прошлогодний клей сожрали мыши, «очень образованные мыши, голубушка, они предпочитают восемнадцатый век». Он кивнул мне, пожелал хорошего вечера и ушёл, а я ещё постояла у кафедры, глядя на угол под второй лампой, где теперь сидел незнакомый третьекурсник и спал на раскрытом словаре.

Тетради не было нигде. Её не было в коробке, на складе, в библиотеке, и все, кого я спрашивала, помнили её до цвета обложки. Вещь, которую помнят все и которой нет нигде, могла уйти под лёд вместе с красной сумкой, могла лежать там, куда её спрятала сама Лида, или её кто-то взял. Первое проверить было нельзя. Про второе и третье я думала каждую ночь после голосового.

В четверг на практикуме Кирсанов учил нас считать по-древнерусски. Он вошёл с табличкой в руке, которую, как выяснилось, нарисовал сам на картоне: копию той, что висела на столбе у пристани, «Глухарь. Отлит в 1508 году».

— Голубчики мои, наши предки не знали ни арабских цифр, ни Рождества Христова как точки отсчёта, — объявил он, ставя табличку на кафедру. — Они считали буквами и от сотворения мира. Задание: перевести этот год в их летоисчисление и записать так, как записал бы писец. Кто справится первым, получит пряник. У меня их ещё много, я запасливый.

Он объяснил правила за пять минут и двумя рисунками на доске. Буква с титлом над ней — число: «аз» — один, «веди» — два, «добро» — четыре, «и» с точкой, десятеричное, — десять, «рцы» — сто. Тысячи обозначает крючок слева внизу, похожий на перечёркнутую палочку. От сотворения мира до Рождества Христова, по византийскому счёту, прошло пять тысяч пятьсот восемь лет. Я сложила 1508 и 5508 в уме, получилось 7016, и дальше всё было как в олимпиадной задаче, только с буквами вместо цифр. Семь тысяч — «земля» с крючком. Десять — «и» с точкой. Шесть — «зело», буква, похожая на латинскую «S».

Я уже почти написала ответ, когда остановилась.

— Герман Ильич, а шестнадцать пишется «десять-шесть» или «шесть-десять»?

Кирсанов просиял и снял очки, чтобы рассмотреть меня получше.

— Вот! Вот вопрос, за который я с прошлого века ставлю пятёрки. А вы как думаете, Ремезова?

— Шесть-десять, — сказала я. — Мы же говорим «шестнадцать», то есть «шесть на десяти». Значит, сначала единицы, потом десяток. От одиннадцати до девятнадцати единицы идут впереди, как в речи.

— Ах, — сказал Кирсанов и приложил руку к сердцу. — Ах, вы меня балуете. Пряник Ремезовой. Остальным — утешение: девять из десяти первокурсников пишут наоборот, и я им каждый год подчёркиваю это на полях. — Он помолчал и добавил, хитро прищурившись: — А теперь подвох. Если колокол отлили, скажем, в октябре, какой это был год от сотворения мира?

Над этим мы думали дольше. Мирон ходил между партами с журналом и ничего не подсказывал, только у моей остановился и посмотрел в мой листок так, что я сразу поняла: где-то ошибка. Я нашла её сама. Новый год на Руси до Петра встречали первого сентября, поэтому осенние месяцы уже относились к следующему году, и к ним надо было прибавлять не пять тысяч пятьсот восемь, а пять тысяч пятьсот девять.

— Верно, — сказал Кирсанов, когда я ответила. — Хотя лить колокол осенью — дело неблагодарное, а в ледостав его тут и вовсе не отольёшь. — Он засмеялся. — У местных, кстати, это не ледостав, у них это «замыка». Красивое слово, тёмное, как будто дверь на ключ запирают. А я, голубчики, тридцать лет здесь живу и всё не привыкну. Ледостав и ледостав. Петербург из меня не вымывается.

Работы он проверил к концу пары. На полях моей, рядом с правильным ответом, синими чернилами стояло: «Блестяще. Не зазнавайтесь». Обе «з» в последнем слове были с длинными хвостами, закрученными влево под строку, и я, улыбнувшись, вспомнила про руку, которая прилипла.

После пары меня поймали в коридоре.

Костю я узнала по голосу раньше, чем обернулась. Он стоял у окна, светлый, в дорогой куртке нараспашку, и с ним была Агния, прямая, как указка, в своём длинном пальто.

— Ремезова, — сказал Костя. — Есть минутка? Окей, вижу, что нет, но всё равно. Звонари берут кандидатов. Раз в год, по приглашению, никаких анкет. Мы хотим пригласить вас.

— Ты хочешь, — сказала Агния, не глядя на меня. — Я против.

— Агния против всего, что моложе двадцати, — это её личный вайб. — Костя улыбнулся мне так, словно мы с ним давно вместе над ней посмеиваемся. — Вообще-то первокурсников мы не берём. Но вы же у нас не совсем первокурсница, правда? Вы с историей.

— С какой историей?

— Сестричка тоже хотела, — сказал он между делом. — Не успела.

Я сжала в карманах похолодевшие руки. Мимо нас по коридору шёл Мирон с журналом под мышкой, и Костя его окликнул:

— Ланской! Скажи ей.

Мирон остановился и посмотрел на Костю, на Агнию, потом на меня, как смотрят на непонятное слово в рукописи.

— Я за, — сказал он и пошёл дальше.

Я смотрела Мирону в спину и не могла сложить это «за» с карточкой «Уѣзжай», которая лежала у меня в паспорте.

Агния подняла брови, а Костя развёл руками: вопрос решился сам.

— Двое за, одна против. Демократия. Суббота, восемь вечера, мансарда Старого корпуса. Лестница за дверью с табличкой «Посторонним вход воспрещён». Посторонним, — он подмигнул, — это не вам.

Я согласилась и согласилась бы, даже если бы меня звали в мансарду чистить трубы. Тогда, на пристани, Мирон сказал, что этот сигнал дают кандидатам первым, на слух. Я хотела его услышать. Остальное значения не имело.

Вечером Варя, узнав, всплеснула руками так, что с её спиц слетело три петли.

— Солнце, они снобы! Они пьют чай из блюдечек и говорят «намедни»! Ты там умрёшь со скуки. — Она подхватила петли и вдруг сказала серьёзно: — Или не со скуки. Ты будь осторожна, ладно? Ведерников тебя не просто так зовёт.

— Я знаю, — сказала я.

— Ничего ты не знаешь. Ты думаешь, что знаешь. Это хуже, — сказала Варя и снова взялась за спицы.

В субботу утром на «Соколе» было три пассажира: я со списком поварихи, мешок пустых бидонов и Кирсанов. Он ехал на почту в Брод, сидел на скамье у самой рубки, держался обеими руками за поручень и был бледен до синевы. На каждом крене он закрывал глаза. Когда мы отошли от пристани и колокольня осталась у нас за кормой, он открыл один глаз и посмотрел на меня.

— Не смотрите на меня, Ремезова, — сказал он. — Это позорное зрелище. Филолог, тридцать лет на острове, и боится воды. Я и плавать-то не умею. В Петербурге, голубушка, вода в граните, она знает своё место. А здесь она везде.

— Герман Ильич только со мной и ездит, — сказал Тимофей Семёнович из рубки, не оборачиваясь. — С другими, говорит, утону.

— С вами тоже утону, Тимофей Семёнович, но хотя бы в хорошей компании.

Кирсанов сошёл на пристани в Броде первым, почти бегом, и ушёл к почте, держа портфель у груди. Тимофей Семёнович проводил его взглядом и покачал головой.

— Хороший мужик. А воды боится.

На обратном пути я спросила, кто зажигает белый огонь на колокольне.

— Ирина Пална. Путейцы его бросили, когда фарватер ушёл, а Павел Андреич свой поставил, для рыбаков. Весной она зажигает, перед замыкой гасит. Панелька там солнечная, аккумулятор в ящике. — Он пожал плечами. — Отцовская, говорит, обязанность. Мне меньше заботы.

Вечером в восемь я стояла у двери с табличкой «Посторонним вход воспрещён». За ней оказалась узкая деревянная лестница, крутая, как корабельный трап, и она скрипела на каждой ступеньке так, что подниматься тайно по ней было невозможно. Я была на середине, когда сверху ударил колокол, негромко и глухо, через войлок. Удары посыпались короткими горстями, быстро, привычной рукой, как стучит телеграфист. Я попыталась сосчитать, как считаю всё, сбилась на второй горсти и остановилась.

— Не бойтесь! — крикнул сверху Костя. — Это звонок у нас говорящий. Кто-нибудь идёт, дежурный объявляет. Три буквы — и ясно кто. Поднимайтесь, вас уже объявили.

Мансарда была длинной, во всю крышу Старого корпуса, с косыми стенами и тёмными балками, на которых висели связки сухой мяты, гирлянда из маленьких лампочек и чьи-то старые куртки на гвоздях. Пахло деревом, чаем и почему-то воском. Посередине, на дубовой перекладине, висел колокол, небольшой, с ведро, позеленевший, с языком, обмотанным серым войлоком. Под языком на верёвке висел тёмный дубовый шар, гладкий от рук, и я не сразу поняла, что это противовес. У круглого окна в торце, на треноге, стояла латунная подзорная труба, направленная на воду. В открытом сундуке у стены лежала книга в кожаном переплёте, толстая, с медными уголками, и никто к ней не прикасался.

— Звонок, — представил Костя колокол, как представляют старого родственника. — Пуд с небольшим. Нас он учит, а мы его терпим. Книга Звонарей — её не трогать, на ночь она под замком, вам её покажут после замыки, если доживёте. Шучу. Труба — смотреть на колокольню. Чай — пить. Всё, что сказано в мансарде, остаётся в мансарде. Вопросы?

Вопросов было много, и я не задала ни одного. Один я не задала даже себе, хотя он весь вечер стоял рядом: если здешний колокол говорит буквами, то что говорил Глухарь в моём голосовом? Я два года не считала Лидины удары и не хотела начинать по чужой подсказке. Кроме меня, кандидатов было двое: второкурсник и второкурсница с одинаково испуганными лицами. Звонарей было семеро: трое четверокурсников, которых я видела в столовой за Костиным столом, Агния, ещё одна девушка с третьего курса, Костя и Мирон. Мирон сидел в углу на ящике и возился с камертоном, ударяя его о колено и поднося к уху, и на нас не смотрел.

Чай действительно пили из блюдечек. Варя оказалась права наполовину: Звонари были снобами, но скучно с ними не было. Они спорили о том, звонил ли Глухарь в 1941 году, когда первые дома посада начали уходить под воду, и спор шёл на трёх языках, с цитатами. Один из четверокурсников показал мне записку, которой они назначали встречи: «Въ субботу въ восемь часовъ. Хлѣбъ общій, чай свой» — с ятями и твёрдыми знаками на концах, аккуратную, как в гимназии.

— Это не позёрство, — сказала Агния, заметив, как я на неё смотрю. Это были её первые слова мне за вечер. — Это тренировка. Кто пишет с ятями, тот медленнее думает о глупостях.

Костя сидел ближе всех ко мне. Телефон лежал перед ним экраном вверх, и в углу экрана горела красная точка диктофона.

— Всё ещё всё пишешь? — спросила я. Звонарское «вы» я ему возвращать не собиралась.

— Всё, — охотно согласился он. — Привычка. Потом слушаю, кто что сказал. Люди удивительно много говорят, когда думают, что их никто не слушает. — Он отпил из блюдечка и сказал, не меняя тона: — Ваша сестра поднималась к нам однажды. Посидела вот на этом самом месте и сказала, что у нас пахнет нафталином и снобизмом. Она к нам хотела, а мы тянули с приглашением. Зря, наверное.

Он смотрел на меня внимательно и весело, и я не могла понять, проверяет он меня или просто ему нравится смотреть, как я держу лицо, а я держала. Через полчаса Агния встала, сказала, что ей завтра рано, и ушла, кивнув одному Мирону. Когда мы расходились, Костя придержал меня у лестницы.

— Через неделю посвящение, Ремезова. Не опаздывайте. И знаете что? — Он улыбнулся. — Если вдруг у вас остались какие-нибудь Лидины бумажки, записки, что угодно, приносите. У нас тут архив. Мы её помним.

Я сказала, что ничего не осталось. Всю дорогу вниз по скрипучей лестнице я гадала, зачем ему её бумажки.

Первого октября Костю должны были отчислить. Об этом знал весь остров, и в обед вся столовая поглядывала на его стол, как на табло с задержанным рейсом. Он пришёл позже всех, весёлый, с мокрыми от дождя волосами, сел на своё место и постучал ложкой по стакану с компотом.

— Дамы и господа, объявление для тех, кто делал ставки, — сказал он на весь зал. — Приказ о моём отчислении приостановлен до повторной экспертизы. Так что компот мой папа будет оплачивать ещё как минимум месяц. Наслаждайтесь.

За грантовыми столами кто-то засмеялся, кто-то вполголоса съязвил. Агния, сидевшая рядом с ним, не подняла глаз от тарелки. Она была бледная, и я вдруг поняла, что она не радуется. Сидела она так, будто ей прочитали диагноз, и резала котлету на всё более мелкие куски.

— Повторная экспертиза, — сказала Варя, ковыряя котлету. — Это значит, кто-то за него попросил. У нас так не бывает. За мальчика из Самары, который у самого себя списал введение, никто не просил, и он теперь учится в Самаре.

— А кто подписывает такие приказы?

— Учебная часть, наверное, или ректорат. Не знаю, солнце, я в приказы не заглядываю. Мне хватает греческого.

Греческого ей действительно хватало. Ночью, проснувшись перед голосовым, я увидела, что Варя сидит в постели с фонариком над учебником и шёпотом спрягает аорист, едва шевеля губами. Утром она призналась, что коллоквиум через две недели, что по греческому у неё «удовлетворительно с минусом, если преподаватель в духе» и что второй раз на второй год её не оставят, а без гранта ей останется только вернуться в Казань и вязать шарфы на продажу. Сказала она это смешно, но спицы в тот день так и не достала. Вечером я гоняла её по глаголам. Греческого я не знала, зато знала, как учат чужие окончания: их надо не зубрить, а раскладывать по полкам, как кассир раскладывает сдачу, и через час Варя проспрягала «дидоми» в аористе с одной ошибкой вместо девяти и бросила в меня подушкой от счастья.

Посвящение назначили на полночь с субботы, третьего октября, на воскресенье. Остров спал, в Пансионе погасли окна, и только в мансарде горели гирлянда и одна свеча на подоконнике у трубы. Нас, троих кандидатов, поставили в круг под Звонком. Костя прочитал что-то торжественное и длинное с дореформенными окончаниями, Звонари ответили хором, и это было бы смешно, если бы не было так тихо вокруг, во всём доме и над водой.

Потом Костя кивнул Мирону, и тот подошёл ко мне.

— Каждому кандидату показывают, как держать язык, — сказал он. — Кто-нибудь из старших. Вам — я.

Он взял мою руку и положил на верёвку, привязанную к языку колокола. Его пальцы были сухие и шершавые от верёвок, и он держал мою ладонь своей не дольше, чем нужно, чтобы показать хват.

— Не тяните к себе. Отпускайте. Колокол звонит сам, вы ему только напоминаете. Звон должен прийти в грудь, а не в уши. — Он отступил на шаг. — Пробуйте.

Я потянула, войлок смягчил удар, но всё равно звук прошёл через пол, через подошвы, вверх по рёбрам, и я почувствовала его грудью, как он и обещал. Второй удар вышел лучше. Мирон кивнул и на секунду перестал хмуриться.

— Теперь главное, — сказал Костя из круга. — Первый сигнал, который кандидат получает на слух. Без книги, без бумаги, только ухом. Его надо запомнить так, чтобы узнать во сне. Ланской, давай.

Мирон взялся за верёвку. Посмотрел на меня, коротко, и я не смогла понять, что было в этом взгляде, предупреждение или извинение. Потом он ударил.

Он ударил несколько раз подряд, замолчал на короткий вдох, ударил снова, и я перестала слышать скрип балок и чужое дыхание в круге.

Удары шли группами, неровно, как будто кто-то неуверенно стучит в дверь, замолкает и стучит опять.

Паузы были то короткие, то длиннее, и каждую я узнавала раньше, чем она кончалась.

Мне не нужно было считать. Я два года слушала эти удары почти каждую ночь, в наушниках, под одеялом, а иногда и днём, в автобусе по дороге на смену, и знала каждую паузу между ними так, как знают изгиб собственного почерка. Это было начало. Первые удары после Лидиного «Слушай, как он звучит», только без ветра, без её дыхания и через войлок.

Это было «приди».

Глава 6. Охранная грамота

В Пансион я вернулась в половине второго, по пожарной лестнице, как ходили все Звонари, и до трёх сидела на подоконнике в куртке, не раздеваясь. Варя спала в маске и берушах. Затон был чёрный, на мысу горело кухонное окно, на колокольне мигал белый огонёк, и я смотрела на него, пока не заболели глаза.

Два года я не считала удары, потому что считать значило превратить Лиду в цифры. Теперь я знала, что в этих ударах есть слова, и слова были не мне. Оставить их несосчитанными значило бы нарочно ничего не делать, а этого я себе позволить уже не могла.

Когда пришло время голосового, я включила его, положила на колени тетрадь по латыни и стала писать. Лида сказала своё «слушай, как он звучит», и я записала первую группу: четыре удара, короткая пауза, два. Потом один и шесть. Потом пять и два, шесть и один, снова пять и два. Потом шла долгая пауза, в которой было слышно ветер, Лидино дыхание и скрип доски, и я впервые заметила, что дыхание в этой паузе другое, частое, как после бега. Потом ещё три группы: один и два, один и пять, четыре и четыре. Шорох, скрежет, тишина.

Я прослушала запись ещё дважды, проверяя каждую цифру. Цифры не изменились. Они стояли на полях латинской тетради, между склонениями, восемь пар, и в них не было ничего страшного. Это были просто цифры, и от этого мне стало хуже.

Первые пять пар я знала. Это было «приди», которое этой ночью отбил Мирон в мансарде: пять букв, по два числа на букву. Значит, первое число — ряд, второе — место в ряду, а вся азбука — квадрат, в котором каждая буква сидит в своей клетке. В олимпиадных сборниках такие квадраты называют квадратами Полибия и дают в задачах для разминки. Самое большое число у меня было шесть, и в рядах, и в местах, значит, квадрат шесть на шесть: тридцать шесть клеток, тридцать три буквы и три пустые.

По «приди» я знала четыре клетки. «П» стояла в четвёртом ряду на втором месте, «Р» — в первом ряду на шестом, «И» — в пятом на втором, «Д» — в шестом на первом. Обе «И» в слове совпадали, и это значило, что я не ошиблась в счёте. Оставалось понять, как в квадрат расставлены остальные буквы.

Обычно в такие квадраты сначала пишут ключевое слово, а потом весь остальной алфавит по порядку. Первым ключом, который пришёл мне в голову, было имя колокола, и я выписала его в первую строку, по букве в клетку. «Р» встала на шестое место, туда же, куда её поставила Лида, и карандаш у меня в руке остановился. Я дописала мягкий знак и остальной алфавит по порядку. «Д» вышла во втором ряду. «И» — в третьем, «П» — в четвёртом, но не на том месте. Ничего, кроме «Р», не совпало.

Тогда я попробовала другие ключи: «Звонарь», «колокол», «Звонец», «Остров», даже «приди». К половине пятого поля латинской тетради были исписаны квадратами, и ни один не давал больше одной буквы из четырёх. «Р» на шестое место ставил и «Звонарь»: это было совпадение суффикса, а не ключа, и я вычеркнула «Глухаря» вместе с ним. Других порядков, кроме алфавитного, я в ту ночь не пробовала. В задачах для разминки остаток всегда шёл по порядку, и в пятом часу утра моя голова ехала по этой колее, как трамвай.

Последние три пары я обвела карандашом и читать не стала. Квадрат, который врёт в трёх буквах из четырёх, превратил бы их в любое слово, какое мне захочется, а мне в ту ночь хотелось слишком многого. Три буквы после долгой паузы, в которую сестра часто дышала. Без квадрата они ничего не значили, а квадрат показывали только после замыки.

Я легла, когда за окном начало сереть. Лида ударила кому-то «приди», а потом, отдышавшись, добавила ещё три буквы. Кому, если первое слово было Мирону? Тоже ему? Что можно сказать человеку тремя буквами в три часа ночи на колокольне посреди льда? «Три буквы — и ясно кто», — объявил тогда Костя про звонок мансарды. Но звонок объявлял тех, кто поднимается по лестнице, а к Лиде ночью на колокольню подниматься было некому.

Во вторник был семинар у ректора. Ирина Павловна вела у первого курса введение в филологию, раз в неделю, в маленькой аудитории на третьем этаже, где из окна было видно только небо и верхушку липы. В тот день она принесла «Слово о полку Игореве» и спросила, кто из нас считает его подделкой.

Подняли руки трое. Я не подняла, потому что не знала, и Ирина Павловна это заметила.

— Анастасия не голосует, — сказала она с удовольствием. — Это самая честная позиция в аудитории. Рукопись сгорела в двенадцатом году, голубчики, в московском пожаре, и двести лет умные люди спорили, не сочинил ли её кто-нибудь в восемнадцатом веке. Доказывали и так и этак, по истории, по стилю, по вкусу. А потом пришёл лингвист и проверил грамматику. Мелочи, которых в восемнадцатом веке не знал никто, даже лучшие учёные: как ставили маленькие безударные словечки, где писец путал буквы и почему. И оказалось, что подделыватель должен был знать то, что открыли только в двадцатом веке. Значит, не подделка.

— А если бы оказалось наоборот? — спросила я. — Если бы нашлось слово, которого в то время не могло быть?

Ирина Павловна посмотрела на меня поверх очков на цепочке, которые она наконец надела, и улыбнулась.

— Тогда, голубчик, у нас была бы сенсация, три диссертации и одна очень несчастная кафедра. — Она сняла очки. — Но запомните главное: текст выдаёт себя тем, чего в нём быть не могло. Ищите невозможное. Ваша сестра, кстати, спорила со мной об этом весь первый курс. Она верила руке, я — языку.