Звон под водой

Марта Вельская

Звон под водой

Глава 1. Двенадцать минут четвёртого

В последний раз сестра звонила мне в двенадцать минут четвёртого ночи, а я этот звонок проспала.

С тех пор я не проспала ничего. За год и девять месяцев я ни разу не опоздала ни на смену, ни к маминой таблетке, а будильников у меня стояло три, с разными мелодиями. Первого сентября я проснулась в половине пятого без единого из них и села на шестичасовой автобус до Брода.

Катер к Острову отходил в одиннадцать. Он назывался «Сокол», и название кто-то вывел на борту белой краской от руки, причём хвост у «л» уехал вниз, будто художника толкнули под локоть. Я стояла у сходни с рюкзаком и маминым клетчатым чемоданом, у которого не крутилось одно колесо.

Перевозчик сверял нас по листку, не поднимая глаз. Он был невысокий и сухой, лет шестидесяти с лишним, в брезентовой куртке, с распухшими костяшками пальцев. Шестеро первокурсников называли фамилии бодро, он ставил галочки и говорил «проходи». На моей фамилии карандаш остановился.

— Ремезова? — переспросил он.

— Ремезова, — сказала я.

Он посмотрел на меня впервые за всё время, так долго, что парень за моей спиной кашлянул. Потом поставил галочку и сказал «проходи», как всем.

Водохранилище за Бродом раскрылось, широкое и серое, с далёким берегом, похожим на карандашную линию. Ветер пах мокрой травой и соляркой. Первокурсники сгрудились на носу с телефонами, а я села на корме и положила ладонь на левое запястье, где под рукавом были Лидины часы. Они отставали на четыре минуты, и я их не подводила.

Минут через десять кто-то на носу закричал «смотрите!», и я встала. Прямо из воды, без всякого берега вокруг, поднималась колокольня: два кирпичных яруса с пустыми арками, рыжие от старости, с белыми потёками по карнизам. В верхней арке висело что-то тёмное и тяжёлое. Я не сразу поняла, что смотрю на здание, которое стоит на дне и высовывает из воды голову.

— Звонецкая, — сказал перевозчик из рубки, негромко, но все замолчали. — Город там был. Звонец. Сейчас по крышам идём.

— А колокол настоящий? — спросила девушка с косой.

— Глухарь. Треснутый, потому и не сняли. Сорок пудов. — Он помолчал и добавил тем же голосом: — Звонит — к утопленнику.

Парни засмеялись, а перевозчик нет, и колокольня уплыла влево.

— А зимой как отсюда выбираться? — спросил парень с футляром от гитары.

— До замыки — по воде, на «Соколе». Потом лёд встанет, и недели три-четыре никак, ни лодкой, ни ногами. Замыка. Потом по льду, когда окрепнет. Декабрь, чай. — Он подумал и уточнил: — Хлеба запасают.

Слово мне понравилось: короткое и закрытое, со щелчком на конце, как замок у старого чемодана. Я повторила его про себя.

Когда остальные снова ушли на нос, перевозчик заглушил мотор и вышел из рубки. Он встал рядом со мной у борта, достал сигареты, посмотрел на них и убрал.

— Я её нашёл, — сказал он, глядя на воду. — По весне. Ты не бойся. Лицо у неё спокойное было.

Мама двадцать три года работает медсестрой в хирургии, и я выросла среди её разговоров по телефону, после которых она долго мыла руки на кухне. Лиду хоронили в закрытом гробу, и я знала почему. Он соврал мне из жалости, неумело и честно, и я была ему так благодарна, что у меня перехватило горло.

— Спасибо, — сказала я. — Как вас зовут?

— Тимофей Семёнович. Гаврилов. — Он кивнул на рубку. — Если что надо в Брод, говори. Вожу.

Телефон в кармане завибрировал: мама спрашивала, доехала ли я, и просила не молчать. Я ответила, что плыву на катере, всё хорошо и вода красивая, и это была правда, все три части.

Остров сначала сливался с дальним берегом, потом отделился: вдоль воды ивы, выше на склоне липы, жёлтые по краям, а между ними красный кирпич, белые наличники и на самой макушке холма мансарда с маленькой башенкой. У деревянной пристани покачивались две лодки. На столбе у сходни была прибита синяя табличка с белыми буквами, как на улицах: «Глухарь. Отлит в 1508 году». Я машинально вычла, получила пятьсот восемнадцать и разозлилась на себя: колокол, который звонит к утопленникам, я считала, как сдачу.

У таблички стояла девушка с плакатом из ватмана, на котором разноцветными маркерами было написано «Добро пожаловать на Остров!», а под надписью нарисован колокол с глазами и улыбкой. Сама она была маленькая, круглолицая и кудрявая, в очках в красной оправе, и из её сумки торчали спицы и хвост вязания всех цветов радуги.

— Первый курс! — закричала она так, что чайки снялись со сваи. — Я Варя, второй курс, классическая филология, древнегреческий, это навсегда, не спрашивайте. Мне поручили вас встретить, накормить и не потерять ни одного. Пока счёт в мою пользу.

Она зачитала фамилии и номера комнат, водя пальцем по списку, и на мне подняла голову.

— Ремезова Анастасия! Ты моя. В смысле, соседка, двенадцатая комната, у меня там пряжи на троих, но я подвинусь. — Она замолчала посреди вдоха, и я увидела, как фамилия дошла до неё целиком. — Ремезова. Ой.

— Да, — сказала я.

— Я её знала. Немножко. — Колокол с глазами уткнулся в доски пристани. — Я была на первом курсе, шёл дождь, а она дала мне зонт и сказала, что я похожа на Пульхерию. Я до сих пор не знаю, обидеться мне или нет.

Я почти улыбнулась. Лида называла так всех, кто ей нравился и кого она плохо знала: соседку по лестничной клетке, мою классную руководительницу и однажды рыжую кошку в ветклинике.

— Не обижайся, — сказала я. — Это в хорошем смысле.

— Тогда буду Пульхерией с гордостью. — Варя подхватила ручку моего чемодана, не спрашивая, и потянула его в гору. Чемодан упёрся больным колесом. — Боже, у тебя там кирпичи?

— Мамины представления о том, что мне может понадобиться.

Варя шла в гору и говорила не останавливаясь, показывая подбородком. Старый корпус, там учёба, деканат и столовая, а наверху мансарда, туда не ходи, там Звонари, потом объясню. Литейка, там библиотека и единственный на острове вайфай, и холодно, как в погребе, потому что книги любят холод, а люди нет. Пансион, это мы. Я кивала, но смотрела на другое: с вершины холма колокольня показалась над деревьями, и было видно, как от южного мыса к ней тянется по воде полоска ряби, прямая, с изломом ближе к колокольне.

Посвящение было в три часа, в Колокольном зале на первом этаже Старого корпуса: высокие окна, скрипучий паркет, стулья, обитые зелёным, и сцена с синим занавесом. Студентов на Острове было восемьдесят, и все поместились.

У окна гудела витрина с климат-контролем. Под стеклом лежала раскрытая рукопись: бурые листы, плотный полуустав, красные заглавные. Табличка сообщала: «„Звонецкий летописец“, список XVII века, 37 листов, обретён в 1997 году в цоколе Звонецкой колокольни». Слово «обретён» я оценила: так пишут про мощи и клады.

Но смотрела я на стену над сценой. Там висела начищенная латунная доска с одной строкой из летописца, выгравированной в точности как в рукописи, с титлами и выносными буквами, только крупно: «…и бысть во градѣ Звонецкѣ звонъ подъ водою, и слышаша вси, и не умре градъ, но звонитъ». Я прочитала её дважды, как задачу, где любое слово может оказаться ловушкой. «И был во граде Звонецке звон под водою, и слышали все, и не умер город, но звонит». Аорист, ять на месте, еры на концах слов — всё правильно и красиво. Гравёр перенёс руку писца честно, вместе с её привычками: у первой буквы в слове «Звонецкѣ» хвост уходил глубоко под строку и закручивался петлёй влево, как у человека, который ставит подпись и не может остановиться.

— Красиво, да? — прошептала Варя, усаживая меня в пятом ряду. — Я на неё весь первый курс смотрела вместо латыни.

Ректор вышла на сцену без бумажки. Ей было за пятьдесят. Высокая и прямая, с короткой седой стрижкой, в сером костюме и с ниткой жемчуга у горла, она держала очки на цепочке и за всю речь ни разу их не надела.

— Добрый день, голубчики, — сказала она, и по рядам прошёл тёплый смешок, каким старшие курсы встречают знакомую шутку. — Меня зовут Ирина Павловна Ланская. Двадцать девять лет назад мой отец, Павел Андреевич, стоял вот на этом месте, только сцены тогда не было, а были гнилые доски и голуби. Он держал в руках свинцовый ларец, который вода вернула нам из-под колокольни, и говорил, что здесь будет школа. Над ним смеялись. Вы сидите в его смехе.

Говорила она хорошо, это я признала сразу и без удовольствия: не повышая голоса, длинными правильными фразами. Про фонд, благодаря которому две трети из нас учатся бесплатно. Про то, что набирают двадцать человек в год и спрятаться на задней парте не выйдет.

— Вас выбрали не за деньги и не за фамилии, — сказала она, и на секунду мне показалось, что она смотрит прямо на меня, хотя смотрела она в середину зала. — Вас выбрали за то, как вы думаете. У Звонца есть девиз, и с сегодняшнего дня он ваш. «Не умре, но звонит».

Хлопали долго. Варя хлопала, зажав спицы в зубах. Я хлопала, потому что не хлопать было бы заметно, и смотрела вбок, на старшекурсников у стены. Один из них не хлопал. Высокий и сутулый, в старом свитере крупной вязки цвета мокрого песка, с тёмными волосами, падавшими на глаза, он вертел в длинных пальцах что-то маленькое и блестящее, похожее на вилку с двумя зубцами.

— Мирон Ланской, — шепнула Варя, проследив за моим взглядом. — Внук основателя и племянник ректора. Третий курс. Звонит в колокола. С людьми не разговаривает, так что не трать силы.

Я знала это имя. Лида звонила мне по воскресеньям, и в её рассказах про Остров был некто Мирон Батькович, который за весь семестр ни разу не засмеялся над её шутками, «но я его дожму, Аська, вот увидишь». Я представляла себе мрачного бородатого аспиранта. Этому было едва за двадцать, бороды он не носил, а мрачным был в самый раз.

Он поднял глаза, и мы посмотрели друг на друга через весь зал. Я не отвела взгляд, потому что не отвожу никогда, это у меня от мамы. Он тоже не отвёл. Потом коротко кивнул, будто в чём-то со мной согласился, стукнул своей вилкой о колено, поднёс к уху, сунул в карман и вышел в боковую дверь, пока все хлопали.

После посвящения раздавали студенческие билеты и пирожки с капустой, и в очереди к столу меня нашла ректор. Вблизи от неё пахло вербеной, и рука у неё была сухая и тёплая, как у врача после горячей воды.

— Анастасия, — сказала она. Не спросила, а назвала. — Я помню Лиду. Её все здесь помнят. Не стану говорить вам слов, которые вы и так слышали сто раз. Скажу одно: моя дверь открыта, голубчик. В любое время, в любом настроении. Договорились?

— Договорились, — сказала я. — Спасибо, Ирина Павловна.

Она чуть сжала мои пальцы и ушла к следующему первокурснику, которого тоже назвала по имени. Я стояла с пирожком, и уши у меня горели: я приехала сюда искать, и каждое моё сегодняшнее «спасибо» было немножко враньём, лишней нотой, которую слышала только я.

Заселяли после посвящения, и чемодан до вечера простоял в деканате. Пансион стоял ниже по склону, трёхэтажный, жёлтый, с белыми пилястрами и чугунными колокольчиками на перилах лестницы. У входа за столом с лампой сидел дежурный, полный мужчина в вязаной жилетке, и при нём лежал толстый журнал в коленкоровой обложке.

— Новенькая? Фамилия, комната. После одиннадцати вечера выход только через меня и только с записью. Если что горит, тонет или падает, тоже через меня.

— А если просто не спится? — спросила Варя.

— Тогда к себе, Птицына, и не спи там на здоровье, — сказал дежурный и вывел в журнале круглым почерком: «1.09. Ремезова А. — 12».

Комната номер двенадцать была на втором этаже, в конце коридора, с окном на затон. Внизу лежала тёмная спокойная вода с кувшинками по краю, за ней на мысу стоял двухэтажный дом с верандой, а если прижаться щекой к раме, наискосок была видна колокольня. Две кровати, два стола и батарея, покрашенная столько раз, что рёбра у неё скруглились. Варина половина была завалена клубками, программками студенческих спектаклей и открытками с античными бюстами, которым маркером подрисовали очки.

— Правила, — объявила Варя и загнула палец. — Если я сплю в маске, значит, я сплю, и меня не будит даже пожар. Сеть нормально ловит только на третьем этаже Старого корпуса и на пристани, а у нас — когда как. — Она загнула ещё один палец. — И не пугайся, если ночью что-нибудь зазвонит. Тут вечно что-нибудь звонит.

Мы разбирали вещи под её болтовню. У Вари было три брата в Казани, и рассказывала она про них как про три стихийных бедствия, которые любит. Когда я достала мамины шерстяные рейтузы, Варя смеялась минуты две, а потом вдруг замолчала, повертела в руках клубок и сказала, не глядя на меня:

— Лида жила на третьем. В тридцать первой. Там сейчас четверокурсницы. — Она сглотнула. — Ась, ты, может, слышала… Тут говорили, что она была… ну… что она сама.

— Не сама, — сказала я.

— Прости. Я не должна была…

— Не за что. Ты же не сама это придумала, ты пересказала. — Я закрыла шкаф. — Просто если кто-нибудь при тебе это повторит, скажи ему, что у неё на столе остался список подарков к Новому году, с ценами и галочками. Кто собирается уйти, тот не высчитывает, хватит ли денег на шарф для сестры.

Варя серьёзно кивнула и больше в тот вечер ни о чём не спрашивала.

Когда она ушла в душ, я села на подоконник и разложила всё, что знала, по порядку, как учат на олимпиаде: сначала данные, все, даже лишние, потом закономерность, потом проверка. В ночь на двадцать седьмое ноября две тысячи двадцать четвёртого года Лида одна пошла по старой затопленной дамбе к колокольне и на обратном пути провалилась в двухстах пятидесяти метрах от берега, там, где дамба поворачивает. Тело нашли восемнадцатого апреля, после ледохода. В Броде провели проверку: опросили кого положено, дважды прослушали моё голосовое и сказали маме, что оно, к сожалению, всё объясняет. В возбуждении уголовного дела отказали за отсутствием события преступления. Маме отдали картонную коробку с вещами из тридцать первой комнаты. Красную холщовую сумку, с которой Лида не расставалась, так и не нашли, и телефон тоже. На сумке висел латунный бубенчик размером с вишню, я подарила его Лиде, когда она поступила.

Задача: что моя сестра нашла на колокольне такого, о чём собиралась рассказать мне утром и чего, кроме неё, никто не увидел?

Как её решать, я не знала, но решать её можно было только отсюда.

Варя легла в половине двенадцатого, натянула маску с нарисованными ресницами, вставила беруши, сказала «спокойной ночи, Пульхерия номер два» и через пять минут засопела. В Пансионе ещё хлопали двери, потом всё стихло, и стало слышно воду.

В три часа я нащупала на тумбочке наушники. В три десять открыла чат «Лида». Под именем, как всегда, стояло серое «была в сети 27 ноября в 3:36», а внизу, под фотографиями котов и смешными стикерами, висела полоска голосового: «1:52», отправлено в 3:14, значит, говорить она начала в три двенадцать. На Лидиных часах было три ноль восемь, на телефоне три двенадцать. Я нажала.

— Аська, не спишь? — сказала Лида мне в ухо, весело, запыхавшись, громче, чем надо. — Не пугайся, я на колокольне. Да, ночью, да, по льду, потом поругаешь. Я нашла. Представляешь, всё сходится, до последней палочки. Если вдруг… нет, ничего не будет. Просто сохрани это. Я тебе завтра всё расскажу, и ты скажешь, что я гений. Слушай, как он звучит…

Потом был колокол.

Он звучал низко и глухо, совсем не так, как звонят в кино. Удар проходил через наушник куда-то в затылок и глох с дребезгом, а следующий приходил то сразу, то после паузы, то после длинной паузы, в которую было слышно ветер, Лидино дыхание и скрип, будто под ногой подалась доска. Удары шли группами, неровно, как будто кто-то неуверенно стучит в дверь, замолкает и стучит опять. В конце был шорох, короткий скрежет, словно телефон задел за камень, и тишина.

Я слушала это голосовое почти каждую ночь, год и девять месяцев, и ни разу не сосчитала удары. Сосчитать удары значило превратить последнее, что от Лиды осталось, в цифры, а цифры пишут в протоколах. Пока я не считала, это был просто звон, который она мне прислала.

Той ночью я спала. Я училась в одиннадцатом классе и по вечерам сидела на кассе в магазине у дома, по четыре часа после уроков — больше школьнице по закону нельзя. Мама в ту ночь была на дежурстве. Я пришла в одиннадцатом часу, поставила телефон на беззвучный, чтобы не будили рассылки, и уснула не раздеваясь. Голосовое я увидела в шесть сорок утра, прослушала на остановке и подумала: вот ненормальная. В семь пятнадцать набрала её номер, услышала, что абонент недоступен, и решила, что села батарейка. В одиннадцать маме позвонили из академии.

Если бы телефон не молчал, я бы проснулась. Я бы перезвонила ей в три пятнадцать, мы бы поругались, она рассказала бы мне всё прямо там, наверху, и пошла бы назад позже, или осторожнее, или дождалась бы утра, потому что я бы её уговорила. Я знаю, что так думать бессмысленно; мама, когда лечилась, говорила то же самое про свою смену.

Голосовое кончилось. Я положила телефон на грудь экраном вниз и лежала, не вынимая наушников, потому что после Лиды мне всегда нужно несколько минут, чтобы вернуться.

И тогда с воды пришёл звон.

Сначала я решила, что это хвост голосового застрял у меня в голове. Потом вынула наушники и услышала его снова, по-настоящему: низкий, тяжёлый, глухой удар, как будто колокол накрыли подушкой и всё равно ударили. Он прошёл сквозь стекло и матрас и отозвался у меня в рёбрах. Телефон показывал три двадцать.

Я подошла к окну. Затон был чёрный, дом на мысу тёмный, только внизу у него светилось одно окно. Я прижалась щекой к холодной раме и увидела колокольню, чёрную на чуть более светлом небе, с белой искрой навигационного огня наверху. У её подножия, низко над водой, качался огонёк, белый и маленький, как от налобного фонаря. Колокол ударил ещё раз, третий, и я, не успев себе запретить, начала считать. На четвёртом ударе остановилась, прижала ладонь к стеклу и стояла так, пока звук не ушёл под воду. Больше ударов не было. Огонёк качнулся и исчез за колокольней.

«Глухарь звонит — к утопленнику», — сказал у меня в голове Тимофей Семёнович будничным голосом.

Я оглянулась на Варю: выросшая с тремя братьями, в маске и берушах, она спала бы и под набат.

Под дверью зашуршало.

Звук был тихий и отчётливый, будто по паркету провели ладонью. В полоске света из коридора показался белый прямоугольник и рывками вполз в комнату, пока не лёг целиком. Шагов я не услышала.

Я открыла не сразу, сначала пришлось уговорить руки. Коридор был пуст до самой лестницы. Горела одна лампа над пожарным щитом, внизу у дежурного бормотало радио, и ни одна дверь не хлопнула. Я вернулась, подняла карточку и включила на телефоне фонарик.

Карточка была плотная, кремовая, обрезанная по краям ножницами. Надпись сделали чернилами, перьевой ручкой, аккуратным наклонным почерком без нажима, в дореформенной орфографии, с ятем, как пишут в книгах, которые давно никто не читает:

«Уѣзжай, Ремезова»

Глава 2. Звонец и Звонецк

Утром Варя села на кровати, сдвинула маску на лоб и первым делом показала мне кремовую карточку, зажатую между двумя пальцами, как билет в театр.

— Смотри, что у порога под тапками лежало, — сказала она хриплым со сна голосом. — Тебе, не мне. Это у нас традиция. Звонари пугают первокурсников, а первокурсники делают вид, что не испугались. Я в свой первый сентябрь проплакала до завтрака.

На этой карточке было то же слово, «Уѣзжай», тем же ятем, только без имени и с точкой, поставленной так старательно, что перо прорвало бумагу. Моя лежала в кармане джинсов, сложенная пополам: ночью я подняла только ту, что легла в полосу света. Я положила её рядом с найденной. Буквы были чужие друг другу. На найденной кто-то давил на перо, как на гвоздь, и вёл строку вверх. На моей наклон был лёгкий и одинаковый по всей строке, нажима почти не было, ять стоял без завитка, будто его поставил человек, который пишет так каждый день и давно перестал этим любоваться.

— А имя? — спросила я. — Имена тоже по традиции?

Варя взяла мою карточку, поднесла к очкам, потом отвела подальше, как бабушка с рецептом.

— Нет, — сказала она медленно. — Имён никому не пишут. Слушай, может, это кто-то, кто знал Лиду? Это же не обязательно злое. Может, это забота. Очень кривая.

— Забота обычно подписывается.

Я положила карточку в паспорт, между страницей с пропиской и обложкой, и пошла вниз раньше Вари.

Дежурный за ночь не сменился. Он сидел над журналом с кружкой цикория и разгадывал кроссворд погрызенным карандашом.

— Ночью кто-то ходил по второму этажу, — сказала я. — В три двадцать одну. Вы видели?

— Видел, не видел. — Он вписал в клеточки какое-то слово и посмотрел на меня поверх очков. — Звонари ходили, кто ж ещё. Первое сентября. Старший у них берёт лодку, гребёт к колокольне и бьёт четыре раза, а остальные по этому звону вам под двери бумажки суют. Каждый год одно и то же, двадцать лет. Вы, Ремезова, не берите в голову.

— Но вы же записываете всех, кто выходит после одиннадцати.

— Записываю тех, кто выходит мимо меня. — Дежурный кивнул в сторону коридора, который уходил от вахты к торцу здания. — А там пожарная лестница. Дверь на ней по пожарным правилам изнутри не запирается. Я человек немолодой, Ремезова, мне за каждым Звонарём по пожарной лестнице не набегаться. Они свои. Чужих тут нет.

«Они свои» прозвучало так, будто это всё объясняло, и в каком-то смысле объясняло: на острове, где всего восемьдесят студентов, чужим было неоткуда взяться. Значит, моё имя на карточке написал свой.

Палеография у первого курса стояла второй парой, в Литейке. Внутри старого склада было так холодно, что девочки сразу поддели под пиджаки свитера, а парни сделали вид, что им нормально. Своды над головой были кирпичные, белёные, с чёрными пятнами старой литейной копоти. Между шкафами с книгами висели увеличенные фотографии рукописных страниц, где каждая буква была размером с ладонь.

Преподаватель вошёл со звонком, вернее, вкатился: полный, лысеющий, с седой бородкой клинышком, в вязаном кардигане с заплатами на локтях и в очках-половинках, которые держались на самом кончике носа. Из нагрудного кармана торчал мундштук трубки. Пальцы у него были в чернилах, причём разного цвета, синего и рыжего, как будто он с утра уже успел что-то написать двумя руками.

— Голубчики мои, — сказал он, оглядев нас с нежностью человека, который видит перед собой девятнадцать новых пар глаз и знает, что половина из них к зиме возненавидит букву «юс». — Я Герман Ильич Кирсанов. Тридцать лет назад я приехал сюда на месяц, разобрать архив затопленного города. Как видите, архив оказался капризным. Сегодня мы учимся читать то, что люди писали, когда у них не было запятых, пробелов и лишней бумаги.

Он взял мел и стал писать на доске полууставом, почти не глядя на неё и очень быстро. Через полминуты на чёрной доске стояла белая строка, плотная, без пробелов, с титлами и с выносными буквами, которые сидели над словами, как воробьи на проводах. Я начала переписывать и на третьем слове остановилась.

У буквы «з» в слове «здѣ» хвост уходил под строку и загибался влево петлёй. Точно так же, как вчера на латунной доске в Колокольном зале.

Я подняла руку раньше, чем успела решить, стоит ли.

— Герман Ильич, у вас «з» как в летописце. С петлёй. Это особенность почерка семнадцатого века или конкретного писца?

Кирсанов обернулся, сдвинул очки на лоб, и лицо у него стало такое счастливое, словно я подарила ему пирожное.

— Глаз! — сказал он, показывая на меня мелом. — Вы видели? Первый день, вторая пара, а у человека уже глаз. Это, сударыня, моё профессиональное увечье. Я с девяносто седьмого года копирую нашего летописца: для выставок, для пособий, для фонда, для журналистов, которые хотят «что-нибудь старинное на фоне». Рука прилипла. Я теперь и в списке покупок так «з» пишу, продавщица в Броде думает, что я колдун. — Он вернул очки на нос. — А в семнадцатом веке, если вам интересно, хвостатые «з» с петлёй писал каждый второй ярославский подьячий. Писцы тоже были людьми, у них тоже прилипало.