Звон под водой

Все засмеялись, и я тоже. Объяснение было смешное и правдоподобное: я сама полгода писала «д» с хвостиком вниз, когда переписывала для олимпиады старые грамоты. Я перерисовала петлю в тетрадь.

— А теперь, — объявил Кирсанов, — работа в парах. Пары я не назначаю, я их тяну, как жребий на Святки. — Он снял с вешалки чью-то вязаную шапку, сложил в неё бумажки с нашими фамилиями и протянул в сторону двери. — Мирон Андреевич, ассистируйте.

У двери стоял Мирон Ланской. Я не заметила, когда он вошёл. Сегодня он был в том же свитере цвета мокрого песка, только рукава закатал до локтей, и на длинных пальцах были жёсткие мозоли, как от вёсел и верёвок. Он тянул бумажки по две, читал фамилии вслух без всякого выражения, и пары расходились по столам. На седьмой паре он вытянул мою фамилию, посмотрел на вторую бумажку и на секунду замолчал.

— Ремезова, — прочитал он. — И ассистент. Один первокурсник в изоляторе, вас нечётное число.

Кирсанов снял очки и протирал их краем кардигана дольше, чем нужно. Лида была его ассистенткой и в трубку звала его «мой Г.И.».

— Ремезова, вам повезло, — сказал он наконец. — Мирон Андреевич не кусается до обеда. После обеда — не ручаюсь.

Мирон сел напротив меня, положил на стол лист с заданием и придвинул его ко мне двумя пальцами, как документ на подпись.

— Я знаю, кто вы, — сказал он тихо, чтобы не слышали соседи.

— Я тоже знаю, кто вы, — ответила я. — Это экономит время.

Он посмотрел на меня так же, как вчера через зал, долго и без улыбки, и ничего не сказал. Задание было простое: прочитать строку с доски, раскрыть титла, восстановить выносные буквы и перевести на современный русский. Мирон работал быстро и молча, писал карандашом в углу листа подсказки там, где я колебалась, и не объяснял ничего, если я не спрашивала. Почерк у него был мелкий, наклонный, без нажима. Ять он писал без завитка. Я смотрела на его «ѣ», думала о карточке в своём паспорте и молчала: подозрение, высказанное в первый же день, превращается в истерику, а мне нужно было, чтобы меня здесь слушали.

В конце пары Кирсанов, протирая доску рукавом кардигана, устроил то, что он назвал «вопросом на засыпку для бодрости духа».

— Почему старики в Броде говорят «Звонец», а мы с вами на всех табличках пишем «Звонецк»? Кто ответит, получит от меня бессмертную славу и пряник. Пряник настоящий, тульский, из личных запасов.

Я подождала, не ответит ли кто-нибудь, никто не ответил, и я подняла руку.

— Суффикс «-ск» — типичный для городов, получивших статус при губернской реформе Екатерины. Посад становится уездным городом, его переименовывают по образцу: был Звонец, стал Звонецк. Старики помнят старое название, потому что в разговоре оно держится дольше, чем в документах.

— Пряник ваш! — Кирсанов развёл руками, как дирижёр в финале. — Совершенно верно, голубушка. Тысяча семьсот семьдесят восьмой год, губернская реформа, Ярославское наместничество. До этого был посад Звонец, после — уездный город Звонецк. А старики, как вы сказали, народ консервативный, им указ не указ.

Он вручил мне пряник в бумажной обёртке, твёрдый, как кирпич Старого корпуса, и я села, и уже потом, складывая тетрадь, вспомнила латунную доску: «во градѣ Звонецкѣ», в списке XVII века, за сто с лишним лет до указа.

Я догнала Мирона во дворе Литейки. Он шёл к Старому корпусу с охапкой папок и не обернулся, хотя наверняка слышал мои шаги.

— Можно вопрос по специальности?

— По специальности можно.

— На доске в зале летописец называет город «Звонецк». В списке семнадцатого века. Как это может быть, если название появилось в тысяча семьсот семьдесят восьмом?

Он остановился и посмотрел на меня с тем выражением, с каким смотрят на человека, который нашёл в правилах ошибку, давно найденную всеми до него.

— Об этом есть статья, — сказал он. — Деда. Девяносто восьмой год, ярославский краеведческий сборник, у нас в библиотеке на полке основателя. Он показывает, что писцы звали посад «Звонецком» задолго до указа, на книжный лад. В разговоре держался Звонец, а указ узаконил книжное имя.

— Удобно.

— Наука не обязана быть неудобной, Ремезова. — Он поправил папки под мышкой. — Прочитаете статью — поговорим.

— А если я прочитаю и не поверю?

— Тогда тем более поговорим.

Он ушёл, а я стояла среди первых жёлтых листьев и злилась, потому что он был прав: прежде чем спорить, надо читать. И ещё потому, что на секунду мне стало интересно с ним спорить, а я приехала сюда совсем не за этим.

В столовой было шумно, пахло гречкой и котлетами, а на стенах висели старые фотографии посада, сделанные до затопления: торговые ряды, пристань с баржами, колокольня целиком, от земли до креста, с собором рядом. Я смотрела на неё, пока Варя не потянула меня за рукав к длинному столу у окна.

— Знакомься, солнце, это наш второй курс, это греки, это латиняне, а это вообще непонятно кто, но он хороший. — Она тараторила, расставляя подносы, и все кивали мне так приветливо, что становилось ясно: про мою фамилию на острове уже знают все.

За соседним столом сидели старшекурсники. Их было слышно раньше, чем видно. Громче всех говорил светловолосый парень в дорогой куртке, накинутой на плечи, красивый той ухоженной красотой, которая бывает у людей, никогда не стоявших в очереди за чем-то необходимым. Он рассказывал что-то про Москву, вставлял «окей» и «вайб», и вокруг него смеялись, как смеются вокруг человека, при котором опасно не смеяться. Рядом с ним сидела девушка с гладким чёрным хвостом и длинной бледной шеей, она ела суп, не поднимая глаз, и не смеялась.

— Костя Ведерников, четвёртый курс, — шепнула Варя. — Агния Сабурова, третий. Они вместе. Оба Звонари. Костя главный. Не связывайся.

Костя услышал, что о нём шепчут, и обернулся. Нашёл глазами меня и улыбнулся широко, с удовольствием.

— О, бюджетные ангелы прилетели, — сказал он на весь зал. — Новенькие, привет. Вы на гранте? Все на гранте? Обожаю. — Он перевёл взгляд на меня и прищурился. — Подожди, ты же Ремезова. Сестричка той самой. Ну, которая утопленница. Слушай, это же вайб, это прям готический роман, ты в курсе? Скажи что-нибудь, я запишу. — Он вытащил телефон и навёл на меня микрофоном, как журналист. — У меня всё пишется, привычка. Потом конспекты сами себя расшифровывают.

За нашим столом все перестали жевать. Варя положила вилку. Я посмотрела на телефон, потом на Костю и сказала вежливо, негромко, так, как говорю, когда злюсь сильнее всего:

— Запиши. Моя сестра поступила сюда без папы и без папиных денег. А сейчас рядом с тобой сидят люди, которые тебя боятся и смеются только из вежливости. Это и есть вайб, Костя. Готический роман тут ни при чём, это обычный бытовой реализм.

Стало так тихо, что я услышала, как на раздаче звякнул половник. Костя улыбался ещё секунды две, потом улыбка сползла, и он медленно опустил телефон. Кто-то за его столом коротко хмыкнул и тут же подавился компотом. Девушка с чёрным хвостом впервые подняла глаза от супа и посмотрела на меня. Так разглядывают незнакомую марку: без одобрения и без злости, очень внимательно.

— Окей, — сказал наконец Костя, и улыбка вернулась, только до глаз уже не дошла. — Окей, Ремезова. Запомню.

— Запиши, — повторила я. — Ты же всё записываешь.

Когда мы вышли, Варя схватила меня за локоть и зашипела, сияя:

— Ты сумасшедшая. Ты прекрасная сумасшедшая. «Это обычный бытовой реализм»! Я это украду для студии, я это в «Вишнёвый сад» вставлю, Чехов не обидится. Но, Ась… — Она оглянулась. — Звонари — это не просто кружок. Они собираются в мансарде Старого корпуса, у них там свой колокол, своя книга, свои правила, и туда никого не пускают. Если Костя тебя запомнил, это надолго.

— Я тоже его запомнила, — сказала я.

После пар я придумала предлог: Варе нужна была стремянка, чтобы снять со шкафа коробку с театральным реквизитом, а стремянки, как выяснилось, на втором этаже не было, зато, по слухам, была на третьем. Варя посмотрела на меня понимающе и отпустила искать.

Дверь тридцать первой комнаты была приоткрыта. Внутри две четверокурсницы клеили на стену расписание и спорили, где верх. Я извинилась, спросила про стремянку, получила ответ, что стремянка у коменданта, и уже повернулась уходить, когда одна из них, с короткой стрижкой и в огромных наушниках на шее, сказала:

— Ты Ремезова. Ты хочешь посмотреть?

Я хотела. Я сказала «если можно», и она отошла от окна.

Комната была такая же, как наша, только окно выходило на другую сторону, на сад и старую липовую аллею. Чужие вещи, чужие плакаты, чужой чайник. Ничего от Лиды здесь не осталось, кроме одного: на белом подоконнике, у самого края, где обычно ставят локоть, кто-то когда-то процарапал две буквы, «ЛР», косо и глубоко, ножом или ключом. Краску потом подновляли, и буквы заплыли белым, но не исчезли.

Я положила на них палец. Царапины были шершавые. Лида так подписывала всё, что считала своим: учебники, кружки, мои тетради, когда я была маленькая и не возражала, и однажды крышку маминого пианино, за что ей влетело так, что мы обе помнили. Наверное, она сидела вот так, боком на подоконнике, с ногами на батарее, смотрела в сад и царапала эти буквы в каком-нибудь скучном октябре. Я не плакала. Я посчитала зачем-то, сколько у буквы «Р» отдельных царапин, вышло пять, и это помогло.

— Мы их не закрашиваем, — сказала девушка в наушниках. — Комендант хотел зашкурить. Мы не дали.

— Спасибо, — сказала я и ушла, не дождавшись, пока у меня что-нибудь не случится с лицом.

Вечером я нашла Мирона в читальном зале Литейки. Он сидел в дальнем углу под зелёной лампой, обложившись книгами, и держал в зубах карандаш, как трубку. Кроме нас, в зале была только библиотекарь, и она вязала носок под радио в наушниках.

Я села напротив без приглашения.

— Мне не нужна статья вашего деда. По крайней мере, не сейчас. Мне нужно, чтобы вы рассказали, что знаете про мою сестру.

Он вынул карандаш изо рта, положил его на книгу и посмотрел на меня поверх лампы. Свет снизу делал его лицо старше и усталее.

— Не здесь, — сказал он.

— Здесь никого нет.

— Здесь всегда кто-нибудь есть. — Он покосился на библиотекаршу. — Завтра. В девять вечера. У лодочного сарая на южном мысу. Знаете, где это?

— Найду.

— Оденьтесь теплее. У воды вечером холодно.

Он снова взял карандаш и вернулся к книге, и я поняла, что разговор окончен. Уходя, я обернулась у двери. Он не читал. Он смотрел в тёмное окно, где ничего не было видно, кроме его собственного отражения и зелёной лампы.

Четверг прошёл в латыни, старославянском и попытках выглядеть человеком, который не ждёт вечера. На практикуме Кирсанов раздал нам наши вчерашние работы, проверенные, и на полях моего листа, рядом с ошибкой в титле, стояла короткая пометка карандашом, сделанная не им. Сам он писал на полях размашисто, синим, с петлями. Эта пометка была мелкая, наклонная, без нажима: «титло над „гдь“ — сокращение, не выносная». Мирон проверял работы за него. Вечером, пока Варя была в душе, я достала паспорт, вынула карточку и положила её рядом с пометкой. Наклон был тот же. Нажим тот же. Ять — я поискала на листе ять и нашла его в слове «нѣтъ», которое Мирон вписал над моей ошибкой, — без завитка. Я сидела над двумя бумажками, как над задачей, у которой слишком очевидное решение, и не верила ему именно потому, что оно было очевидным.

В половине девятого я надела куртку и мамин шарф, оставила Варе записку, где меня искать, и пошла на южный мыс.

Тропа шла через сад за Пансионом, мимо старых яблонь, на которых в темноте белели ещё не собранные яблоки, потом вдоль берега затона. Дом на мысу стоял тёмный, только внизу горело одно окно. Дальше тропа спускалась к воде, и там, на самом краю острова, стоял лодочный сарай: длинный, дощатый, просмолённый, с широкими воротами к воде и с покосившейся трубой от печки на крыше. У ворот на песке лежали перевёрнутые лодки, а рядом были сложены длинные тонкие жерди с пучками хвои на концах, связанные верёвкой.

Мирона не было. Я посмотрела на телефон: девять ноль две. Подождала. Девять десять. Над водой стоял сырой холод, пахло тиной, смолой и печным дымом, хотя труба не дымила. От сарая в воду уходила полоса ряби, та самая, которую я видела в первый день с холма, теперь почти невидимая, только чуть светлее остальной воды. Она шла от берега прямо, а где-то далеко, где я уже не могла различить, поворачивала и тянулась к колокольне. Колокольня стояла чёрной фигурой на тёмно-синем небе, наверху мигал белый навигационный огонёк, а в арке под ним ничего не было видно, но я всё равно знала, что там висит колокол.

Девять двадцать. Я поняла, что он не придёт. Мне стало обидно, глупо и по-детски, как в шесть лет, когда папа обещал прийти на утренник. Я подошла к самой кромке, туда, где вода лизала песок, и смотрела на полосу ряби, по которой ночью почти два года назад шла моя сестра. Отсюда до колокольни было четыреста метров. Отсюда это выглядело так близко.

За спиной хрустнул песок.

Я обернулась так резко, что чуть не потеряла равновесие. В темноте у ворот сарая стоял человек, невысокий, в брезентовой куртке, с электрическим фонариком, который он держал опущенным, светом в песок.

— Сюда в темноте не ходят, дочка, — сказал Тимофей Семёнович негромко и совсем не сердито. — Я тут ночую, когда утром рейс. Печка у меня тут. Слышу — ходит кто-то.

— Я жду человека.

— Человека тут не дождёшься. — Он помолчал, глядя мимо меня на воду. — Тут твою сестру и ждали.

У меня похолодели руки.

— Кто ждал?

Тимофей Семёнович перевёл на меня взгляд, долгий и непонятный, и ответил так, как отвечают на вопросы, в которых нет ничего удивительного:

— Вода.

Глава 3. Дом у затона

В пятницу после латыни я дождалась Мирона у дверей Литейки и, когда он вышел, протянула ему карточку на раскрытой ладони, как протягивают кассиру купюру, в подлинности которой сомневаются.

Он посмотрел на неё, потом на меня. Отпираться не стал. Даже не изобразил удивления, и за это я, кажется, впервые его немного зауважала.

— Да, — сказал он. — Моя.

— Зачем?

— Чтобы вы уехали.

— Это я поняла. Я спрашиваю зачем.

Мимо нас прошли двое второкурсников с термосом, поздоровались с ним, покосились на меня и ускорили шаг. Мирон дождался, пока они свернут за угол Старого корпуса.

— Уезжайте, Ремезова, — сказал он тем же голосом, каким в среду читал фамилии из шапки. — Вам здесь будет плохо. Больше мне сказать нечего.

— Вы назначили мне встречу и не пришли.

— Пришёл. — Он сунул руки в карманы. — Из сарая тянуло дымом, там ночевал Гаврилов. При нём — нет.

— Почему при нём нет?

— Потому что он нашёл её. — Мирон сказал это быстро, на одном выдохе. — Он не обязан это слушать ещё раз.

Я убрала карточку в паспорт. Руки у меня были холодные, хотя утро стояло тёплое, почти летнее, и на ступенях Литейки грелась рыжая кошка.

— Вы знаете, что с ней было, — сказала я.

Мирон посмотрел мимо меня, туда, где за крышами садовых сараев тускло блестела вода.

— Я знаю, чего не было, — ответил он. — Меня рядом.

И ушёл, а я осталась на ступенях с кошкой, которая подставила солнцу другой бок.

Вечером Варя сидела на кровати по-турецки, с вязанием на коленях, и считала петли шёпотом, шевеля губами, как первоклассница над примером. Шарф у неё был задуман семицветным, по полосе на каждый цвет радуги, и шёл уже по второму кругу.

— Это на сессию, — объяснила она, не поднимая глаз. — Довяжу к январю — сдам греческий. Позапрошлой зимой не довязала и пошла на первый курс по второму кругу. С тех пор у меня с мирозданием договор, оно пока не возражает.

Я отложила латынь: к понедельнику надо было просклонять двадцать существительных третьего склонения, и все с подвохом. Потом рассказала Варе про карточку и про Мирона. Варя опустила спицы и сняла очки, будто без них ей легче было думать.

— Мирон? — переспросила она. — Ась, он со всеми такой, он не злой. Они с Лидой дружили. Я её помню больше с ним, чем без него. Она сидела у него в лодке на носу, без весла, и командовала, куда грести, а он грёб и молчал. Весь остров над ними посмеивался, а им было всё равно. — Варя потеребила нитку. — После той ночи он полгода ни с кем не разговаривал. Совсем. На семинарах отвечал письменно, на листочке. Мне его было жалко так, что я однажды подложила ему под дверь шоколадку. Анонимно. Он её, по-моему, выбросил.

Я сидела и смотрела на свои руки. Лида рассказывала мне по воскресеньям про Мирона Батьковича, который не смеётся над её шутками, и ни разу не сказала, что сидит у него в лодке. Это кольнуло сильнее, чем я ожидала. У сестры здесь была своя жизнь, о которой она мне не говорила, и теперь я собирала её по кусочку из чужих рук.

— Может, он написал тебе «уезжай», потому что боится, что с тобой будет то же самое, — сказала Варя.

— Или потому, что боится, что я узнаю, как всё было.

Варя посмотрела на меня поверх спиц и снова взялась за петли.

— Солнце, с таким лицом Гамлет ходит по крепостной стене и ждёт призрака. Ложись спать. Призраки приходят к тем, кто выспался.

В субботу ректор пила чай с грантовыми первокурсниками. Варя объяснила, что это традиция с основания: первая суббота сентября, Дом у затона, пирог с яблоками, «и Ирина Павловна помнит всех по именам, это немного страшно, но в хорошем смысле». Нас было тринадцать, плюс Варя, которой и здесь поручили никого не потерять. Мы шли через сад гуськом, в лучшем, что нашлось в чемоданах, и я в своём единственном приличном свитере чувствовала себя как на школьной линейке, только без бантов.

Дом стоял на юго-восточном мысу, двухэтажный, деревянный, на каменном цоколе, с верандой, застеклённой мелкими квадратиками. Я узнала его сразу. Это его нижнее окно светилось ночью, когда звонил Глухарь, и это оно горело в четверг, когда я ждала у сарая. Отсюда до сарая было рукой подать: за домом начинался спуск к воде, и тропа, по которой я шла в четверг, вела как раз под его окнами.

Ирина Павловна встретила нас на крыльце, в сером кардигане вместо костюма, с той же ниткой жемчуга, и каждого назвала по имени, не заглядывая ни в какой список. Девочке из Костромы сказала, что её диктант по старославянскому лучший за пять лет. Мальчику с гитарой — что гитару на острове лучше держать подальше от батареи, «она тут у всех трескается, проверено поколениями». Мне сказала:

— Анастасия. Как мама? Передайте ей от меня поклон. Проходите, у нас тут без церемоний. Обувь можно не снимать, полы видали и не такое.

В прихожей пахло вербеной, яблоками и старым деревом. На вешалке висели пальто, под ними стояли резиновые сапоги нескольких размеров, а на массивном кованом крюке у двери висел фонарь: латунный, тяжёлый, с жёлтым стеклом и маленькой откидной шторкой на петле. Он был такой старый и такой красивый, что я остановилась.

— Отцовский, — сказала Ирина Павловна, заметив, куда я смотрю. — Вернее, дедовский. Литейщицкий, девятнадцатый век, с таким ходили ночью в цех, где горел металл, поэтому стекло жёлтое: оно не слепит. Я им пользуюсь. В саду ночью темно, как в погребе, а электрические фонарики у меня садятся от одного взгляда.

Она сказала это легко, мимоходом, и повела нас дальше, в гостиную, где на круглом столе под абажуром уже стояли чашки разной породы, явно собранные из нескольких сервизов, и два пирога на деревянных досках.

За чаем Ирина Павловна рассказывала про остров так, как рассказывают про человека, которого любят, зная все его недостатки. Про то, как в октябре здесь начинает выть ветер в печных трубах. Про то, что котельная иногда ломается и тогда все спят в свитерах, «зато какие у нас тогда семинары, никто не хочет уходить из тёплой аудитории». Про катер «Сокол», который ходит до замыки, и про саму замыку.

— Это местное слово, вы его ещё много раз услышите, — сказала она. — Когда лёд встаёт, остров закрывается. Ни лодкой, ни пешком. Недели три-четыре. Мы к этому времени запасаем муку, крупы, лекарства, а повариха сама печёт хлеб. Мне в детстве казалось, что в замыку мир кончается у нашего берега. Мне и сейчас иногда так кажется. Это очень успокаивает.

— А если кто-то заболеет? — спросила девочка из Костромы.

— Тогда МЧС на аэролодке, — сказала Ирина Павловна. — Или вертолёт, если совсем плохо. Не бойтесь. Мы тут не первый год живём на краю света и пока никого ему не отдали.

Она сказала это и, видимо, вспомнила про меня, потому что на долю секунды запнулась. Никто, кроме меня, этого не заметил. Она тут же предложила ещё пирога.

Потом разговор перескочил на черновики. Мальчик с гитарой признался, что перед поступлением сжёг в бабушкиной печке все свои школьные сочинения, «чтобы начать с чистого листа». Ирина Павловна поставила чашку на блюдце и посмотрела на него с такой укоризной, будто он сжёг не сочинения, а библиотеку.

— Голубчик, бумагу не жгут, — сказала она. — Её хранят. Даже плохую. Особенно плохую: по ней потом видно, каким вы были и сколько прошли. Я до сих пор храню свои студенческие конспекты, и они ужасны.

Все засмеялись, и мальчик с гитарой засмеялся тоже, красный до ушей.

Дверь в прихожей хлопнула, и в гостиную вошёл Мирон. Он был в том же свитере, с мокрыми волосами и с пакетом яблок, которые высыпал в вазу на буфете, не глядя на гостей.

— Ира, твой дровяник опять течёт, — сказал он. — Я положил рубероид. До зимы хватит.

— Спасибо, мой хороший. Садись, раз пришёл.

— Я не пришёл. Я мимо.

— Садись, — повторила Ирина Павловна тем же мягким голосом, и он сел. На свободный стул, который оказался рядом с моим.

Среди своих он был другим. Не мягче, но проще: он ел пирог руками, спорил с тётей о том, сколько лет яблоне у веранды, и один раз, когда она сказала «нынче», передразнил её так похоже, что кто-то на том конце стола поперхнулся чаем. Она погрозила ему ложкой. Это было так по-домашнему, что я на минуту забыла, зачем я здесь, и тут же разозлилась на себя за это.

Девочка из Костромы спросила про Глухаря: правда ли, что ему пятьсот лет.

— Тысяча пятьсот восьмой год, — кивнула Ирина Павловна. — Так в летописце, так и на табличке у пристани.

— И в Описи, — сказал Мирон с набитым ртом. — Опись колоколов уезда, девятьсот девятого года. Там все надписи с колоколов переписаны. Единственный уцелевший в уезде экземпляр — у нас, в Литейке, выдают только в читальный зал. Дед над ней трясся.

Где-то в прихожей снова хлопнула дверь, и в проёме гостиной возник Кирсанов, запыхавшийся, в кардигане и с трубкой, которую он, видимо, не успел спрятать в карман.

— Ирина Павловна, душа моя, прошу прощения, я на минуту, я принёс вам бумаги для фонда. — Он оглядел стол. — О, пирог. О, первый курс. Голубчики мои, какая встреча, а мы с вами в среду только о хвостах «з» беседовали.

Ему налили чаю. Он сел на край дивана, и тут мальчик с гитарой спросил Мирона, дают ли Опись первокурсникам. Кирсанов, ставя чашку, промахнулся мимо блюдца, так что чай выплеснулся на скатерть. Он ахнул, засуетился, стал промокать пятно салфеткой и смеяться над собой, и Ирина Павловна сказала: «Герман, оставь, это скатерть, а не рукопись», и все опять смеялись. Я тоже смеялась. И только потом, уже вечером, вспомнила, что промахнулся он сразу после слова «Опись».

— Герман Ильич, а правда, что в замыку вы читаете лекции про утопленные города? — спросил кто-то из девочек.

— В ледостав, голубушка, я буду читать лекции про всё, что вы пожелаете, — сказал Кирсанов, — лишь бы вы их слушали. А ледостав у нас в этом году обещают ранний.

Перед тем как отпустить нас, Ирина Павловна повела всех наверх, в кабинет отца. Его оставили таким, каким он был при Павле Андреевиче: письменный стол под зелёным сукном, лампа с латунным абажуром, на стене карта уездного Звонецка 1898 года, где у каждого дома была подписана фамилия хозяина. Книги на стеллажах стояли в три ряда, а на верху старого шкафа громоздились тёмные деревянные короба с медными уголками, похожие на маленькие сундуки.

— Короба для литейных форм, — сказала Ирина Павловна, когда девочка из Костромы спросила. — В них хранили формы для мелких колокольчиков, их тут отливали на продажу. Отец купил этот дом вместе с коробами у старика, который уезжал в Брод. Выбросить рука не поднимается.