Звон под водой

— Кто был прав?

— Мы обе, — сказала Ирина Павловна. — Это и есть филология.

Она перешла к домашнему заданию, а я записала на полях: «Искать невозможное». И подчеркнула двумя чертами.

Потом зарядили дожди. В Литейке включили отопление, и по утрам из подвала пахло горячей пылью. Кирсанов устроил первую контрольную по палеографии: три отрывка из трёх веков, и в каждом по ловушке. Я нашла все три и получила на полях ещё одно «Блестяще», на этот раз без «не зазнавайтесь», что я сочла личной победой.

На практикумах мы с Мироном теперь работали без войны. Не дружно, но спокойно, как работают два человека, которые оба знают, что такое скоропись, и обоим некогда. Однажды, когда Кирсанов ушёл за чаем и мы остались одни над грамотой, полной выносных букв, Мирон спросил, как я попала на олимпиаду.

— Случайно, — сказала я. — В девятом классе учительница русского положила мне на парту задачу про язык, которого я не знала. Там было двенадцать фраз на каком-то языке Новой Гвинеи и их перевод, и надо было перевести ещё пять. Я решала её на трёх уроках подряд и на перемене. Учительница сказала, что так нельзя, а потом записала меня на школьный тур.

— Перевела?

— Все пять. В одной ошиблась, потому что не поверила, что у них нет слова «зелёный».

Он хмыкнул, и мне это понравилось больше, чем следовало.

— А вы? — спросила я. — Как вы попали на колокольню?

Он долго молчал, вписывая над строкой выносную «т».

— Мне было тринадцать. Я тогда год ни с кем не разговаривал, — сказал он наконец, глядя в грамоту. — Тимофей Семёнович взял меня на лодку и ничего не спрашивал. Мы плыли к колокольне, он привязал лодку к арке, мы поднялись, и он дал мне верёвку от Глухаря. Сказал: «Бей. Он треснутый, ему не повредит». Я ударил. Потом ещё. Потом мы сидели в ярусе до темноты, и он курил. Так и пошло.

Я знала от Вари, что его родители погибли зимой, когда ему было одиннадцать. Я ничего не сказала и стала переписывать за ним строку, чтобы было куда смотреть. Кирсанов вернулся с подносом, и мы снова склонились над грамотой. Про Лиду в тот раз никто из нас не сказал ни слова, и это было почти как перемирие.

В середине октября Варя пришла с коллоквиума по греческому, села на кровать и не достала вязание. Я сразу поняла, что плохо, потому что шарф лежал в корзине нетронутый до самого вечера.

— Неуд, — сказала она наконец. — Пересдача в декабре. Если не сдам, на комиссию, и тогда до свидания, грант. Я там на аористе сказала такое, что преподаватель молча закрыл журнал.

— Пересдашь, — сказала я. — У нас ещё месяц аориста.

— У нас месяц замыки, солнце. В замыку все сидят по углам и пишут стихи, а я буду сидеть и писать аорист. — Она вытерла нос рукавом и всё-таки достала спицы. — Ладно. Синий круг ещё не кончился. Договор с мирозданием в силе.

Семнадцатого октября, в субботу, вместо рейса в Брод Тимофей Семёнович взял меня ставить вешки. Утро было тихое, серое, без ветра, и вода у южного мыса лежала гладкая, без единой морщинки. В лодке, кроме нас, лежали двадцать с лишним пар еловых жердей, ошкуренных, с пучками хвои на макушках, и тяжёлый деревянный молоток.

— Считай, — сказал Тимофей Семёнович. — Ты считальщица.

Он вёл лодку вдоль гребня, который просвечивал под водой тёмной мощёной полосой, и через каждые двадцать метров останавливался и вбивал по жерди с каждой стороны, в железные скобы, вмурованные между камнями. Скобы темнели под водой через равные промежутки, рыжие от ржавчины.

— Метки, — объяснил он, перехватив мой взгляд. — Ещё мой отец ставил. Вешки каждый год в одни и те же скобы идут. Так вернее. Лёд сойдёт — скобы останутся.

Я считала вслух. На двенадцатой паре гребень стал поворачивать, лодка пошла по дуге, и вода справа от нас вдруг потемнела, будто под ней открылась яма.

— Колено, — сказал Тимофей Семёнович. — Справа русло. Тут у колена лёд врёт, запомни. Сверху такой же, а снизу его течение ест.

Он вбил тринадцатую пару и долго смотрел на воду справа, потом сплюнул за борт и поехал дальше, к колокольне. Двадцатую пару мы поставили у самого её цоколя, под аркой, из которой свисала ржавая железная лестница. Колокольня нависала над нами, огромная вблизи, в рыжих потёках, и из верхнего яруса, из-за края арки, выглядывал бок Глухаря.

— Двадцать, — сказала я.

— Двадцать, — согласился он. — Теперь до весны. Лёд встанет, вешки вмёрзнут, по ним и ходят. Кто ходит, — добавил он и посмотрел на меня из-под кепки. — Ты не ходи.

На обратном пути вешки стояли за нами двумя тёмными рядами, как ограда вдоль невидимой дороги, и в одном месте ограда поворачивала. Отсюда, с воды, было видно, как близко колено к берегу. Двести пятьдесят метров. Я прошла бы их минут за пять.

В двадцатых числах октября Костя начал разговаривать со мной в мансарде по-приятельски. Он садился рядом, наливал мне чай раньше, чем другим, рассказывал анекдоты про Кирсанова, и всё это было бы приятно, если бы он хоть раз забыл про телефон с красной точкой в углу экрана.

В последнюю субботу октября кто-то из четверокурсников спросил его, как он выкрутился с отчислением. Костя потянулся, закинул руки за голову и улыбнулся в потолок.

— У меня, господа, охранная грамота, — сказал он. — Всё записано. Когда у тебя всё записано, с тобой разговаривают вежливо.

Все засмеялись, кроме Агнии. Она сидела у трубы, смотрела в окуляр на колокольню и не обернулась. Когда остальные разошлись к чайнику, Костя подсел ко мне ближе.

— Ремезова, а сестра вам писала что-нибудь про свою работу? — спросил он так, словно вспомнил между делом. — Тему, название, чьи-нибудь имена? Она тут перед смертью что-то копала, все знают. Мне просто интересно, что.

— Нет, — сказала я. — Она говорила, что расскажет, когда будет уверена.

Костя задержал на мне взгляд, и я увидела, что ответ его устроил, как врача устраивает анализ, который пришёл в норме.

— Жаль, — сказал он легко. — Интересная была девушка. Окей, пейте чай, остынет.

Я пила чай. Костя Ведерников знал про Лидину работу больше меня, и его охранная грамота, похоже, держалась на том, что она копала. Сейчас он проверил, знаю ли я то же, что и он, и успокоился: я не знала ничего. Мне захотелось вылить ему этот чай за шиворот, и я аккуратно поставила чашку на блюдце.

На лестнице меня догнала Агния. Она шла на две ступеньки выше, придерживая полы пальто, и заговорила, не поворачивая головы.

— Он записывает всех, Ремезова. Меня тоже. Он говорит, что для истории, а слушает потом по ночам, как другие слушают музыку. Не говорите при нём того, что не хотите однажды услышать в чужом исполнении.

— Зачем вы мне это говорите? Вы же против меня голосовали.

— Голосовала, — согласилась она. — Первокурсникам здесь нечего делать. Но это не значит, что я хочу, чтобы вас разобрали на цитаты. — Она остановилась у двери с табличкой и посмотрела на меня сверху вниз. — И не обольщайтесь насчёт чая. Первым он наливает тем, кто ему зачем-то нужен.

Она ушла по тёмной галерее, а я осталась у двери. Может быть, Агния вовсе не любит Костю. Или любит и именно поэтому знает про него больше всех.

Восьмого ноября, в воскресенье, я пошла на пристань звонить маме. По краю воды уже стояла тонкая ледяная кромка, прозрачная, с пузырьками воздуха внутри, и сходня по утрам была скользкой. Мама рассказала, что починила кран сама, по видео, и что гордится собой, и я тоже гордилась ею так, что пришлось отвернуться от второкурсников, куривших у столба.

Когда я убирала телефон, от колокольни донёсся звук мотора. У её цоколя стояла лодка, маленькая, белая, а наверху, в верхнем ярусе, двигалась фигура в тёмном. Через минуту белый огонёк, который мигал там каждую ночь с первого сентября, погас.

— Ректор, — сказал один из второкурсников за моей спиной. — Каждый год перед замыкой. Огонь гасит.

Я помнила, что говорил Тимофей Семёнович: «отцовская обязанность». Ждала, что лодка сразу пойдёт обратно, но фигура наверху осталась. Она стояла в арке, потом исчезла внутри, и больше никого не было видно. Второкурсники докурили и ушли. Я посмотрела на часы: прошло двадцать минут, потом тридцать. Холод пробирался под куртку, а лодка всё стояла у колокольни. Я не знала, сколько времени нужно, чтобы погасить навигационный огонь, но вряд ли сорок минут. Потом я подумала, что ей, наверное, нужно побыть там одной: с этой колокольни началось всё, что построил её отец, и, может быть, это было единственное место, где ей никто не говорил «Ирина Павловна».