Звон под водой

Над столом висела фотография в простой рамке. Октябрь девяносто седьмого, вода после прошлогодней засухи так и не поднялась, колокольня стоит на обнажённом цоколе, и у её подножия по колено в иле двое мужчин держат между собой тёмный ящик. Высокий седой улыбался в объектив, как мальчишка, нашедший клад, и я поняла, что это и есть Павел Андреевич. Второй был молодой, худой, бородатый, в очках, с серьёзным, почти растерянным лицом, какое бывает у человека, которого сфотографировали не вовремя. Я не сразу узнала в нём Кирсанова.

— Германа Ильича отец вытащил из Петербурга, — сказала Ирина Павловна, проследив за моим взглядом. — Он приехал на месяц и остался на всю жизнь. У нас многие так.

Кирсанов, поднявшийся следом за нами, сказал из дверей, что борода была ошибкой молодости, а очки — ошибкой зрения.

Когда гости начали расходиться, я осталась помочь с чашками. Варя посмотрела на меня большими глазами из-за плеча ректора, но ничего не сказала и увела остальных. Мирон ушёл ещё раньше, не попрощавшись ни с кем, кроме тёти.

На кухне Ирина Павловна мыла чашки, а я вытирала. Кухня была маленькая, жаркая, с газовой плитой на баллоне и окном на воду. Из окна была видна дамба, вернее, та полоса ряби, которая отмечала её под водой, и колокольня, тёмная, с белым огоньком наверху. Отсюда она казалась ещё ближе, чем от сарая.

— Отец выбрал этот дом из-за вида, — сказала Ирина Павловна, перехватив мой взгляд. — Все говорили, что здесь дует, а он говорил: зато я вижу свой город. — Она протянула мне чашку с отбитой ручкой. — Я с юности не сплю до четырёх. Бессонница — семейное. Иногда сижу вот тут, у окна, с чаем, и смотрю на колокольню. Это лучше, чем считать овец.

Она домыла последнюю чашку, вытерла руки и повернулась ко мне.

— Я хотела сказать вам одну вещь, Анастасия, без свидетелей. Лида была светлой девочкой. Очень яркой. На моём семинаре она спорила со мной каждую неделю, и я каждую неделю радовалась, что есть с кем спорить. — Ирина Павловна помолчала. — Но в последние недели она очень устала. Это было видно всем. Она мало спала, много работала, была… взвинченной. Я не говорю вам ничего, кроме того, что видела. Иногда мы не знаем, что происходит с самыми близкими, и это не наша вина.

Я поставила чашку на полку.

— Она не сама, — сказала я. — Если вы об этом.

— Я ни о чём, голубчик. — Она мягко коснулась моего плеча. — Я только о том, что вам не нужно нести это одной. Я говорила, моя дверь открыта. Я это повторю ещё столько раз, сколько понадобится.

Я поблагодарила её и, проходя через прихожую, ещё раз посмотрела на фонарь на крюке. Всю дорогу через сад я спорила с ней про себя: она, наверное, права, только её правота мне не нужна.

Ночью я, как всегда, проснулась сама, за несколько минут до трёх. В двенадцать минут четвёртого включила голосовое и, пока Лида говорила мне в ухо «не пугайся, я на колокольне», подошла к окну. Дом на мысу был тёмный, кроме одного окна внизу — теперь я знала, что это кухня. Там горела настольная лампа, и в её круге сидела женщина с чашкой, лицом к воде. Колокол в наушнике бил свои неровные группы, а она сидела и смотрела на колокольню, где мигал белый огонёк, и не шевелилась.

Я стояла у окна и после того, как голосовое кончилось. На всём острове сейчас не спали, наверное, только мы двое, и обе смотрели в одну сторону, и я не знала, утешает меня это или пугает. В ночь, когда Лида звонила мне с колокольни, она, наверное, тоже сидела у этого окна. Спросить, что она тогда видела, я пока не решалась: ректору такие вопросы задают один раз. Минут через двадцать она протянула руку и погасила лампу. Я посмеялась над собой: ещё неделя на острове, и я начну вести журнал чужой бессонницы.

В воскресенье я пошла на пристань звонить маме. Сеть на пристани ловила так, что можно было говорить, не вставая на цыпочки. Было солнечно и ветрено, по воде бежали короткие белые гребешки, и колокольня стояла в них, как камень в ручье.

Мама взяла трубку после первого гудка, как всегда.

— Ну? — сказала она. — Рассказывай.

Я рассказала про латынь, про пряник, про Варю и её семицветный шарф, про пирог у ректора. Про карточку не рассказала. Про сарай тоже. Мама слушала, иногда смеялась, и смех у неё был почти прежний, только чуть тоньше. За год лечения он вернулся не весь, и я каждый раз прислушивалась, какой его кусок сегодня на месте.

— Ась, — сказала она в конце. — Ты к воде не ходишь?

— Мам, тут везде вода. Это остров.

— Ты поняла, о чём я.

— Не хожу, — сказала я.

Мама помолчала. Я слышала, как у неё на кухне капает кран, который я обещала себе починить и так и не починила.

— Я тебе верю, — сказала мама. — Только ты береги себя. Ты у меня теперь одна.

Она отключилась первой, и я ещё долго сидела на краю пристани, держа телефон в обеих руках, как горячую кружку.

На столбе у сходни, под табличкой с Глухарём, висело расписание «Сокола», написанное от руки и заклеенное скотчем от дождя: по будням утром и вечером, в выходные по требованию, «до замыки». Ниже кто-то дописал маркером телефон МЧС, а другим почерком, крупно, «Гаврилов — звонить после шести, раньше не возьмёт». Я сфотографировала оба номера. На острове, где все свои, мне вдруг захотелось иметь в телефоне номера чужих.

У сходни возились двое. Тимофей Семёнович стоял по колено в воде в болотных сапогах и придерживал доску, а Мирон, сидя на корточках на пристани, прибивал её к поперечине. Гвозди он держал в зубах. Они работали молча, как люди, которые делали это много раз: Тимофей Семёнович подавал доску раньше, чем Мирон протягивал за ней руку. Мирон, видно, и вырос при этом старике и этих лодках, и тут его никто не звал племянником ректора.

Тимофей Семёнович увидел меня первым, кивнул и, будто вспомнив про какое-то срочное дело, побрёл по воде к катеру. Мирон выпрямился и вынул гвозди изо рта.

— Ремезова.

— Вы вчера ушли, не попрощавшись.

— Я ни с кем не прощаюсь. — Он вытер руки о штаны. — Это экономит время.

Мне захотелось его ударить и одновременно рассмеяться, потому что это были мои слова, и он вернул их мне, не изменив ни звука. Я села на край пристани рядом с ним, свесив ноги над водой.

— Ваша тётя говорит, что Лида была усталой, — сказала я. — Что в последние недели она мало спала. Это правда?

— Правда.

— Почему?

— Она что-то искала. — Мирон взял молоток, повертел его и положил. — Она мне не говорила что. Она говорила: «Скажу, когда буду уверена». Она всегда так говорила.

— Это я знаю. Она и мне так говорила.

Ветер трепал воду, белые гребешки разбивались о сваи пристани, и где-то на катере Тимофей Семёнович гремел ведром.

— Вы обещали рассказать, что знаете, — сказала я наконец. — Не здесь, вы сказали. Ну так вот, здесь никого нет. Тимофей Семёнович не слышит. Рассказывайте.

Мирон долго смотрел на колокольню. Ветер откидывал ему волосы со лба, и я наконец увидела его лицо целиком, без этой тёмной чёлки, за которой удобно прятаться. Оно было совсем молодое и очень усталое.

— В ту ночь колокол звал, — сказал он. — Меня. А я не пошёл.

Глава 4. Тот, кого она звала

— Звал вас? — переспросила я. — Это она звонила?

— А кто ещё. — Мирон смотрел на колокольню, не на меня. — Ритуала в тот год не было, Ира его отменила. На колокольне была она одна.

Я подумала о голосовом. «Слушай, как он звучит», — говорит Лида, и потом больше минуты бьёт колокол, неровно, группами, с паузами, которые я давно знала наизусть, хотя ни разу не посчитала удары. Два года я была уверена, что сестра просто дала мне его послушать. Мне и в голову не приходило, что эти удары могли предназначаться кому-то другому.

— У нас был уговор, — сказал Мирон. — С моего первого курса. Она смеялась, что связь на острове ловит через раз, а колокол слышно везде. Если когда-нибудь ударит «приди», значит, это мне.

— «Приди» — это что?

— Сигнал. Пять букв звонарской азбукой.

— И как он звучит?

Он повернулся ко мне всем лицом.

— Это не для чужих, Ремезова.

Можно было достать телефон, включить запись и спросить: вот это — ваше «приди»? Я даже положила руку на карман куртки и тут же убрала. В телефоне лежали последние минута пятьдесят две секунды моей сестры, единственное, что от неё осталось живым, и давать их слушать человеку, который в ту ночь не пришёл, я не собиралась. «Связь через раз», а моё голосовое с колокольни дошло. Спросить его об этом значило рассказать о голосовом, и я промолчала.

— Вы слышали, — сказала я. — И не пошли. Почему?

— Решил, что это не она.

— А кто?

— Костя Ведерников. — Мирон подобрал с досок гвоздь и повертел его в пальцах. — Лёд в тот год был плохой, Ира запретила ритуал, и Костя весь ноябрь ходил злой, говорил, что Звонари не спрашивают разрешения у ректората. Я повернулся на другой бок.

— Вы только что сказали, что колокол звал вас.

— Звал. — Он кивнул. — «Приди» — наш с ней уговор. Но этот сигнал знает любой Звонарь, его дают кандидатам первым, на слух. Про наш уговор Костя знал и любил над ним пошутить. Я решил, что он дурит назло, и Ире, и нам.

— Вы решили, — сказала я. — Удобно.

Он не ответил, только положил гвоздь рядом с молотком, встал и пошёл к катеру, где Тимофей Семёнович всё ещё гремел ведром. На полпути обернулся.

— Я себе это говорю два года, — сказал он. — Тем же тоном. Так что вы не первая.

Я осталась на краю пристани и смотрела, как он перешагивает через борт. Сказать мне хотелось совсем другое: что он проспал её так же, как я. Что в ту ночь мы оба лежали в кроватях, он меньше чем в километре от неё, я в ста пятидесяти, и разница между нами была только в том, что он слышал. Вслух я этого не произнесла. Такие вещи, если их сказать, становятся общими, а делить с ним даже это я не хотела.

Ночью, когда пришло время, я включила голосовое и впервые не смогла слушать удары так, как слушала их два года. Раньше они были моими. Теперь я знала, что где-то в этих неровных группах спрятано чужое слово, которого мне не положено понимать, и что в последнюю минуту сестра говорила не только со мной. Я могла бы сосчитать удары и попробовать разложить их на буквы, но к этому я ещё не была готова. Я сняла наушники раньше конца, первый раз за всё время, и лежала, глядя в потолок, пока мне не стало стыдно перед ней. Потом надела их снова и дослушала до шороха.

В понедельник началась учёба всерьёз, и я была ей благодарна, как бывают благодарны за смену, когда дома тяжело. Латынь стояла первой парой. Латинистка, маленькая сухая женщина с голосом, которым можно было резать бумагу, вызвала меня к доске, и я просклоняла шесть существительных из заданных двадцати, включая iter, у которого в родительном падеже вырастает целый лишний слог.

— Iter, itineris, — сказала я. — Путь становится длиннее, как только из него что-нибудь хотят взять.

Латинистка посмотрела на меня поверх журнала и сказала: «Садитесь, Ремезова, отлично» — тем же голосом, но в заднем ряду кто-то хмыкнул, и мне стало немного легче жить.

После пар я пошла в хозчасть. Варя ещё в первый вечер объяснила, что грантовым разрешают подрабатывать по нескольку часов в неделю: помогать в библиотеке, на кухне, на складе. Стипендии хватало на тетради и мыло, мама опять брала ночные смены, и мне хотелось хотя бы не просить у неё на дорогу домой. Завхоз, грузный, с карандашом за ухом, полистал свою амбарную книгу и спросил, боюсь ли я воды.

— Нет, — сказала я.

— По субботам Гаврилов возит из Брода продукты для столовой. Нужен человек со списком и с головой. Таскать тоже придётся.

— Я считаю лучше, чем таскаю.

— Это и нужно, — сказал он и вписал меня в книгу.

Во вторник вечером Варя потащила меня в студию. Я сопротивлялась до девяти без пяти, потом сдалась, потому что спорить с Варей было всё равно что спорить с весенним паводком. Студия репетировала «Вишнёвый сад» в Колокольном зале, на той самой сцене, где первого сентября говорила ректор. В зале горели только лампы над сценой и подсветка витрины с летописцем, и от этого казалось, что в темноте рядов кто-то сидит и смотрит.

— Ты будешь суфлёром, — объявила Варя, вручая мне распечатку с загнутыми углами. — Играть ты не хочешь, я по лицу вижу. А суфлёр — это власть без ответственности. Тебе понравится.

Мне понравилось. Я сидела в первом ряду с текстом на коленях и подсказывала шёпотом, а через полчаса уже не шёпотом, потому что Лопахин, высокий четверокурсник с басом, путал реплики второго акта с третьим. Мальчик с гитарой играл Епиходова. Гитара у него треснула в первую же неделю, точно как предсказала ректор, и Варя сказала, что такой реквизит за деньги не купишь и что «двадцать два несчастья» надо уметь носить с достоинством. Он носил. Когда в середине сцены у треснувшей гитары лопнула ещё и струна, мальчик посмотрел на неё с такой печалью, что Варя закричала из темноты: «Оставь! Это Чехов!» — и все смеялись так, что Лопахин сел на край сцены.

В одиннадцать мы шли через тёмную галерею в Пансион, и Варя, довольная, держала меня под руку.

— Ты подсказала ему ударение, — сказала она. — Он теперь будет тебя бояться всю жизнь.

— Я его спасла от позора.

— Это одно и то же, солнце. Ты придёшь в четверг?

Я сказала, что приду, и только у себя в комнате поняла, что за весь вечер ни разу не подумала про Лиду. Это меня испугало сильнее, чем всё остальное в эту неделю.

В четверг я пошла в библиотеку за словарём Дворецкого: свой латинско-русский я оставила в Ярославле, на полке над кроватью. Словарь нашёлся на третьей полке снизу. За стеллажом две второкурсницы перебирали карточки в каталожном ящике и разговаривали тем шёпотом, который слышно лучше крика.

— …а его ведь представили к отчислению, — говорила одна. — Ещё летом, я тебе точно говорю. С первого октября. Курсовую списал целиком, про надписи на колоколах.

— А ходит, как будто ему уже всё простили.

— Ему всегда всё прощают. Папа оплачивает.

— Списал, — сказали у меня за спиной.

Агния вышла из-за стеллажа со стопкой книг, прижатой к груди. Она была в длинном пальто, которое, кажется, вообще никогда не снимала, и гладкий чёрный хвост лежал у неё на плече, как у нарисованной.

— С чужой диссертации, почти целиком, — продолжила она, как зачитывают расписание. — До первого октября — комиссия. Ещё вопросы есть? Нет? Тогда напомню: здесь читальный зал. Для сплетен у нас столовая, там и акустика лучше.

Второкурсницы исчезли так быстро, что каталожный ящик остался выдвинутым. Агния задвинула его бедром и посмотрела на меня.

— Не делайте такое лицо, Ремезова. Он мой парень, а не мой подзащитный.

Она ушла, а я стояла с Дворецким в руках. Костю Ведерникова летом представили к отчислению, а в первую среду сентября он за обедом вёл себя как человек, у которого в кармане лежит ключ от всех дверей. Тогда я решила, что это просто характер. Сейчас мне так уже не казалось, но спросить было не у кого.

«Сокол» ушёл в Брод в субботу, в семь утра. Тимофей Семёнович стоял у штурвала в той же брезентовой куртке, а я сидела на ящике у борта со списком поварихи, который начинался словом «мука» и кончался словом «лавровый», а посередине имел два пункта, написанных так, что прочесть их можно было только чутьём. Над водой лежал туман, низкий и плотный, и колокольня торчала из него одной верхушкой, без основания.

Брод оказался посёлком из двух длинных улиц, сбегавших к воде, с почтой, школой, автостанцией и магазинами, каждый из которых назывался по хозяйке. В продуктовом у автостанции я разбирала с продавщицей список поварихи, и выяснилось, что неразборчивые пункты — это корица и сода: продавщица знала почерк. Пока она отвешивала гречку, в магазин вошли две старухи в одинаковых пуховых платках и встали за мной, разглядывая меня откровенно, как на рынке разглядывают рыбу.

— Островная, — сказала одна другой. — Гаврилова девка.

— Не моя, — сказал Тимофей Семёнович, внося мешок с сахаром. — Академии.

— Все они академии, — согласилась старуха и повернулась ко мне. — А мы звонецкие. Со Звонца. Нас в сорок пятом выселили, мне три года было. Мамка корову вела, а я на корове ехала. Так и переехали.

Она рассказала это так, будто речь шла о вчерашней ярмарке, и ушла с батоном, а я до самой пристани пыталась представить, как это: проснуться в одном городе, а уснуть в другом, потому что первый скоро уйдёт под воду.

Обратно «Сокол» шёл тяжело, гружённый до бортов. Туман поднялся, и колокольня встала из воды вся, тёмная, с белым огоньком наверху, который днём казался просто бледной точкой. Тимофей Семёнович курил, пряча сигарету в ладони от ветра, и долго молчал. Потом показал подбородком на воду правее колокольни, где рябь шла косо, против остальной.

— Вон, — сказал он. — Колено.

Я посмотрела туда, но ничего особенного не увидела: вода как вода, только рябь другого рисунка.

— Дамба там поворачивает, — объяснил он. — А сбоку старое русло. Течение, глубина. В середине октября, до замыки, я вешки ставлю. Пары, через двадцать метров, двадцать пар до самой колокольни. Лёд встанет — вешки вмерзают, по ним и ходят. Только у колена лёд врёт.

— Как это — врёт?

— А так. С виду такой же. А снизу его течение ест. — Он стряхнул пепел за борт. — Я ей говорил, Лиде твоей. Позапрошлой осенью. Она смеялась.

Я молчала: мне не хотелось его подталкивать, и я знала, что он скажет сам, если захочет.

— Восемнадцатого апреля нашёл, — сказал он наконец. — Лёд сошёл, я поехал дамбу смотреть, что за зиму унесло. Каждый год смотрю. Там на гребне мелко, по колено. Её к гребню и прибило. — Он помолчал и добавил без всякого перехода: — Сумки не было. Я потом всё лето в том месте кошкой по дну шарил. Не нашёл.

— Спасибо, — сказала я, и голос у меня получился чужой.

— За что спасибо, — проворчал он. — Не нашёл же.

Мы подходили к острову. Глухарь висел в своей арке, тёмный и неподвижный, и я спросила то, что хотела спросить с первого дня:

— Он правда звонит сам?

— Бывает, — сказал Тимофей Семёнович. — Перед ледоходом. Чай, лёд по стене бьёт, вот он и гудит. А люди говорят — к утопленнику. — Он выбросил окурок и взялся за штурвал обеими руками. — Люди много чего говорят. Ты таскай давай, считальщица.

Я таскала до обеда. Мешки с мукой оказались тяжелее, чем я думала, а сахар легче, и к концу у меня болели плечи. Повариха выдала мне за это пирожок с капустой и сказала, что соду я выбрала правильную.

Первое настоящее задание Кирсанов дал нам в среду: купчую второй половины шестнадцатого века, скоропись, ксерокопию с подлинника из какого-то ярославского архива. Транслитерировать, раскрыть сокращения, перевести, сдать к пятнице. Пары остались те, что вытянули из шапки в первый день, а вернувшегося из изолятора мальчика Кирсанов приписал третьим к соседям.

Вечером в общий чат курса, куда Мирон был добавлен как ассистент, пришло сообщение: «ремезова читальный зал литейки четверг после пар лист у меня». Без единой заглавной буквы и без точки. Человек, который правил наши работы до последней выносной буквы, писал так, будто за каждый знак препинания с него брали деньги.

Мирон ждал меня в четверг в дальнем углу читального зала под зелёной лампой. Ксерокопия лежала между нами, серая, с пятнами, и строки на ней бежали вправо, как бегут люди под дождём.

— Читайте, — сказал Мирон. — Я поправлю.

Я начала читать и споткнулась на третьей строке.

— «Се яз… продал есми… ошчину свою…» — Я нахмурилась. — Ошчину? Это что?

Мирон опустил голову, и плечи у него дрогнули. Секунду я думала, что он кашляет. Потом поняла, что он смеётся, беззвучно, в рукав свитера, как смеются на похоронах, когда нельзя.

— Трёхногое «т», — сказал он, отсмеявшись. — Похоже на «ш». На нём все первокурсники ломаются. Отчину, Ремезова. Вотчину, по-нашему. Ошчина была бы ругательством, которого ещё не придумали.

Я покраснела до ушей и разозлилась на себя за это. Лида рассказывала, что Мирон Батькович ни разу не засмеялся над её шутками, хотя она очень старалась. У меня получилось с первой ошибки, и я не знала, радоваться мне или обидеться за сестру.

Дальше пошло легче. Я привыкла к трёхногому «т», к выносным буквам, которые писец ставил над строкой ради экономии места, к титлам. Мирон оказался хорошим учителем: не подсказывал, пока я не застревала совсем, и не хвалил, когда я выбиралась сама, а только кивал. В последней строке перечислялись свидетели сделки, и он постучал карандашом по слову.

— «А на то послуси». Тут описка. Должно быть «послухи». Исправим?

— Не исправим, — сказала я. — Не описка. Вторая палатализация. «Послух» — «послуси», как «друг» — «друзи». Задненёбный перед «и» из дифтонга переходит в свистящий. Писец написал правильно, это мы отвыкли.

Мирон отложил карандаш и посмотрел на меня так, как смотрят на строку, которая оказалась труднее, чем казалась.

— Знаю, — сказал он. — Проверял, будете ли вы спорить с ассистентом.

— Буду.

— Хорошо. Lectio difficilior, — сказал он и, видя, что я жду, пояснил: — Из двух чтений в разных списках вернее то, что труднее. Писцы упрощают, а не наоборот. Если в рукописи странное слово, сначала думайте, что прав писец, а потом уже вы.

Я записала это на полях и подчеркнула. Телефон Мирона, лежавший экраном вниз, загудел. Он перевернул его, прочитал и поморщился.

— Ира, — сказал он вместо объяснения. — У неё в ванной течёт кран. Опять.

— А вы умеете?

— Прокладку поменять? Это не скоропись, Ремезова.

Я вспомнила мамин кран, который капал у неё на кухне под каждый наш разговор. До Ярославля было далеко, а катер ходил только до замыки. Мирон собрал карандаши в пенал, встал и уже у двери обернулся.

— Статью деда прочитали?

— Нет.

— Прочитайте. Полка основателя, у входа, сборник девяносто восьмого года.

Статью я прочитала в тот же вечер, на подоконнике в читальном зале, пока библиотекарша не начала выразительно гасить лампы. Павел Андреевич писал хорошо: сухо, точно, с выписками. Он приводил строки из писцовых книг и челобитных семнадцатого века, где посадских звали «звонецкими людьми», торг — «звонецким торгом», а пошлину — «звонецкой», и делал вывод, что книжное имя «Звонецк» жило у писцов задолго до указа, и вывод выглядел убедительно. Я закрыла сборник с ощущением, что вопрос решён, и это ощущение мне почему-то не понравилось.

В субботу я опять ездила в Брод, а вечером мы с Варей сидели в комнате. Варя вязала, я сидела на полу, спиной к кровати, и делала вид, что учу старославянские глаголы. Шарф у неё дошёл до второго синего круга, и она объявила, что это хороший знак, потому что синий — цвет греческого флага, а значит, мироздание в курсе.

— У тебя братья, — сказала я. — Трое. Какие они?

Варя опустила спицы.

— Громкие, — сказала она. — Старший женился и теперь громкий в другой квартире. Средний учится на химика и раз в семестр что-нибудь поджигает. Младшему двенадцать, и он думает, что я учусь в школе волшебников, а я его не разубеждаю. — Она засмеялась, потом посмотрела на меня внимательнее. — А почему ты спрашиваешь, солнце?

На подоконнике лежал телефон, и я, не глядя, знала, сколько на нём времени: без двадцати одиннадцать. До голосового оставалось четыре с половиной часа.

— Она мне звонила, — сказала я. — В ту ночь. С колокольни. В двенадцать минут четвёртого. А я спала. Телефон был на беззвучном, я пришла с работы и уснула прямо в одежде. Утром увидела голосовое. — Я взяла со стола ручку и положила обратно. — Я проспала, Варь.

Я сказала это вслух первый раз за два года. Следователю я тогда ответила «спала», а это другое слово. Маме и школьному психологу, к которому меня водили после похорон, не сказала ничего. Слова оказались короткими. Я думала, что они будут длиннее.

Варя отложила вязание, слезла с кровати и села рядом со мной на пол, прямо на ковёр, и обняла меня одной рукой, неловко, сбоку, как обнимают в автобусе.