Архитекторы смыслов

Я распахнула дверь настежь. На пороге был Иван.

— Анна сказала вывести тебя в лес и починить, — пророкотал он своим глубоким басом.

Я замерла. Вау. Иван шутит. Это было сопоставимо с тем, как если бы Стоунхендж вдруг станцевал чечетку.

— Пошли! — я с облегчением выдохнула и накинула свой старый пыльник. — Всё равно я убьюсь тут сейчас переживаниями о запятых в пятнадцатой главе. Если я переставлю еще одну чашку, Атараксия подаст на развод.

Мы вышли за калитку. Иван катился по лесной тропинке абсолютно бесшумно, а я семенила рядом, пытаясь подстроиться. Базиль, почуяв лесную свободу, радостно хрюкнул и растворился в папоротниках, что обещало грязные лапы и трофейные шишки.

Идти рядом с Иваном — то еще испытание для вестибулярного аппарата неподготовленного человека. Меня буквально болтало рядом с ним. Его энергетика, плотная и тягучая, сминала физическое пространство. Это как идти рядом с работающим двигателем атомного ледокола — вроде и не трогает, но кости вибрируют.

Я постоянно спотыкалась о корни, пытаясь как-то с ним синхронизироваться, а это задача не для средних умов.

— Штормит тебя, — не поворачивая головы, заметил Иван. Его голос прокатился по мху и впитался в кору вековых сосен.

— Это у меня творческое похмелье, — буркнула я, огибая лужу. — Организм требует продолжения банкета, а меню закончилось.

Иван остановил кресло. Повернулся ко мне. В его взгляде не было ни осуждения, ни жалости. Только чистая, математически выверенная констатация факта.

— Тебе нужно осознать себя, — произнес он. Каждое слово весило тонну. — Свой путь. Свои намерения. Ты сейчас как радиостанция, которая и принимает и транслирует все частоты одновременно. Тебя пробивает внешний шум. Ты поддаешься влиянию извне: страхам редактора, ожиданиям читателей, пустоте оконченного дела… меня. Твоя книга написана. Она больше тебе не принадлежит. Отпусти ее.

Я поежилась. Легко сказать «отпусти», когда ты — восьмисотлетний демиург, а я — женщина, которая вчера спорила с зеркалом о целесообразности розовых занавесок.

Мы углубились в лес. Тропинка виляла между исполинскими деревьями и наконец вывела нас в удивительное место. Местные почтительно называли его Шепчущая Падь. Здесь земля образовывала идеальную природную чашу, выстланную серебристым мхом. Деревья расступались, пропуская вниз столб густого, почти осязаемого солнечного света. Воздух здесь был другим. Он пах озоном, старой хвоей и чем-то неуловимым, напоминающим запах страниц очень старой книги.

В Шепчущей Пади особенно остро ощущалось существование... чего-то иного. Чего-то, что не нуждалось в паспортах, ипотеках и одобрении.

— Мы, люди, невероятно высокомерные существа, — Иван окинул взглядом чашу. — Мы считаем венцом творения наш глаз. Мы привыкли верить только тому, что видим. Мы признаем лишь ту материю, которая способна отражать свет. Если фотон отскочил от поверхности и попал нам на сетчатку — значит, вещь существует. Стол. Дерево. Собака. — Но это крайне примитивная оптика. Эволюционный костыль, чтобы мы не сошли с ума от переизбытка данных. Твое тело — это не просто чехол для переноски мозга. Это миллионы тончайших приемников и передатчиков. Сложнейшая квантовая антенна.

Я прислонилась спиной к шершавому стволу сосны. Дерево было теплым.

— Ты думаешь, мир пуст, если в нем не включена лампочка? — Иван усмехнулся в бороду. — В Долине тысячи естественных форм жизни, которым плевать на законы оптики. Они не отражают свет. Им это не нужно. Они общаются иначе. Попробуй не смотреть. Попробуй слушать телом. Переведи тумблер с «вещания» на «прием».

Я закрыла глаза. Сначала был только шум моей собственной суеты. В ушах пульсировала кровь, в голове метались обрывки фраз из романа, спина чувствовала колючую кору, а в носу свербило от запаха сырости. Я боролась с желанием почесать нос и проверить телефон.

«Успокойся», — приказала я себе. «Ты же инсоф, черт возьми».

Я сделала глубокий вдох. Сконцентрировалась на точке где-то в центре груди. Представила, как моя внутренняя центрифуга замедляет ход. Обороты падали. Триста. Сто. Десять. Ноль. Барабан остановился.

И вот тогда я почувствовала.

Пространство вокруг изменилось. Оно перестало быть просто лесом. Оно стало Сетью. Я вдруг физически, кожей, ощутила колоссальный, непрерывный обмен информацией.

Это не были голоса или слова. Это были электрические касания, вибрации разной плотности. Я чувствовала, как старая сосна медленно, тягуче передает данные о химическом составе почвы молодой поросли через мицелий. Я ощутила деловитую, острую пульсацию муравейника — миллионы микроскопических решений принимались каждую секунду. В воздухе скользили невидимые, прозрачные сущности, похожие на рыб в густой воде, оставляя за собой шлейф прохлады и спокойствия.

Они обменивались терабайтами данных. Без суеты. Без страха. Без дедлайнов.

Это была симфония, в которой каждый инструмент знал свою партию. И я, со своей человеческой тревогой о ненаписанных строчках, звучала в ней, как дрель в консерватории.

Я расслабила плечи. Я позволила этой лесной информации пройти сквозь меня, промыть мои воспаленные писательские нервы. Я почувствовала, как моя собственная частота меняется, подстраиваясь под густой, низкий резонанс Шепчущей Пади. Меня перестало болтать. Мой внутренний гироскоп наконец-то поймал истинную вертикаль.

Я открыла глаза. Цвета стали ярче. Мир приобрел звенящую четкость.

Иван смотрел на меня и едва заметно кивал.

— Чувствуешь? — тихо спросил он.

— Чувствую себя старым радиоприемником, с которого сдули пыль и который вдруг поймал сигнал с Андромеды, — честно призналась я, отлепляясь от ствола. — Господи, сколько же мы всего пропускаем, пока пялимся в свои экраны и переживаем о мнении других шумных...

— Это и есть первый урок самосознания, Елена. Точка тишины. Когда ты перестаешь генерировать энтропию и позволяешь миру просто быть. Ты часть этой системы, а не ее надсмотрщик.

В этот момент кусты затрещали, и на поляну вывалился Базиль. Его морда была перемазана в земле, а в зубах он гордо тащил чей-то резиновый сапог. Пес гордо выложил трофей в идеальной точке обзора, требуя похвалы.

Торжественность момента лопнула, как мыльный пузырь. Мы с Иваном переглянулись и рассмеялись. Бас Ивана спугнул с веток стайку птиц, а мой смех окончательно выветрил из головы остатки писательского невроза.

В кармане моего пыльника пискнул комм. Я достала его. Сообщение от Евы: «Проглотила текст. Это шедевр, мать твою! Иди спи, гений. Завтра будем обсуждать обложку.»

Второе сообщение пришло от Эрика: «Базиль стащил сапог садовника. Вероятность скандала: 98%.»

Я посмотрела на экран, потом на огромного, мудрого исполина в кресле и на пса, жующего голенище чужого сапога. Иногда лучший способ помочь Вселенной — это просто позволить ей быть абсурдной.

— Ну что, возвращаемся? — Я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается долгожданная, теплая Атараксия. — Кажется, меня починили. А еще нам нужно вернуть сапог, пока Эрик не объявил военное положение.

Иван развернул кресло. Лес расступился перед нами, пропуская к дому. Я шла рядом, и меня больше не болтало. Мой внутренний якорь прочно зацепился за дно этой реальности.

Но на выходе из Пади, буквально краем перенастроенного глаза, я заметила странность. Воздух в тени под папоротником дрогнул, и на секунду там проступил четкий, геометрически правильный контур... чего-то механического. Не природного. Оно мигнуло и исчезло, оставив после себя слабое ощущение жженого пластика.

Я остановилась, нахмурившись. Тишина Долины вдруг показалась мне не такой уж и безопасной. Но это уже забота для следующего дня

Патиссоны и синдром гуру

на праздник шли мы с упоеньемнести желудкам красотуно там олег вещал о вечноми аппетит испортил всем

Скажи мне, чуткий читатель, как ты относишься к еде? Для большинства нормальных людей кулинария — это искусство, магия вкусов, поэзия специй. Для продвинутых инсофов Эйдоса — это вообще квантовая алхимия с направленными резонансами и симфоническими супами наперевес. Для меня же еда — это досадная физиологическая повинность. Я — убежденный, закоренелый гастро-инвалид. Мой кулинарный предел — заварить чай так, чтобы не пришлось вызывать экстренные службы, и соорудить бутерброд, который не развалится по пути ко рту.

Поэтому, когда Эйдос накрыло Великое Сезонное Обострение, официально именуемое Гастрофестивалем, я постаралась мимикрировать под ветошь и слиться с обоями. Не вышло.

Фестиваль проводится четыре раза в год, аккурат перед сменой сезона. Это тот самый день, когда Долина, деревня Амбронь, городок Авелонь и дружественные соседние области отбрасывают свою возвышенную академичность и сливаются в едином экстазе чревоугодия. Если вы когда-нибудь из чистого научного любопытства заглянете в наш основополагающий документ, ту самую секретную летопись устройства Долины, сохраненную в архивах под названием [Мир], то узнаете: Эйдос базируется на принципах счастья, красоты и пользы. А какое, к черту, счастье на пустой желудок?

С самого утра на широкой поляне у реки закипел организованный хаос. Мой кентадр глубоко и экзистенциально страдал. Ему поручили разгружать бочонки с элем для Анта. Эрик таскал кеги, цокал копытами и бубнил себе под нос, что гидродинамика бродящего эля внутри замкнутого объема категорически противоречит его гироскопическим датчикам, и вообще, «это вопиющая эксплуатация искусственного интеллекта в условиях повышенной пищевой энтропии».

Базиль, напротив, пребывал в мохнатой нирване. Мой пес быстро организовал ОПГ из местных амброньских собак, и теперь эта пушистая мафия методично брала в осаду прилавки с фермерскими колбасами, применяя тактику жалобных глаз и стремительных бросков.

А что же я? Меня, как существо с нулевым кулинарным КПД, мобилизовала Анна. — Деточка, — сказала хозяйка Эйдоса тем самым тоном многодетной матери, который не терпит ни возражений, ни законов физики. — Твои ментальные способности и архитектура смыслов — это, конечно, прекрасно. Но сегодня ты нужна нам на Земле. Будешь чистить овощи. Это заземляет. И успокаивает.

И вот я сижу на перевернутом деревянном ящике в подсобной зоне, вооруженная ножом и бездонным ведром. Заземляюсь. Рядом со мной пыхтит Фёдор — наш управляющий фермой и бывший боевой генерал. Он выставил на конкурс свои тыквы. Тыквы Фёдора лежали ровными шеренгами, суровые, оранжевые и симметричные, как батальон на плацу. Кажется, если рявкнуть «Смирно!», они втянут хвостики и отдадут честь.

— Фланги провисают, — сурово бормотал Фёдор, поправляя самую пузатую тыкву, словно это был нерадивый новобранец. — Нет тактической глубины в композиции. Противник легко обойдет с тыла. — Добавьте укроп для маскировки, товарищ генерал, — посоветовала я, безжалостно отсекая жопку очередному кабачку. — Укроп у нас нынче сущность анархическая, любого врага запутает. И пару морковок в авангард, как противотанковые ежи.

Фёдор серьезно кивнул, оценив стратегию, и ушел за зеленью.

Я почесала нос и огляделась. Воздух дрожал от запахов и энергии. В десяти шагах от меня местные раскладывали твердый сыр «Опаловый Скол». Сыр не резался, как обычный чеддер, он распадался на прозрачные, как слюда, лепестки, источая густой умами-аромат. Чуть дальше взбивали серебряное молоко эмолюм, создавая десерты, от которых в темноте должно было светиться нёбо. Японская фея Кью, безупречная, как фарфоровая статуэтка, колдовала над чем-то прозрачным и многомерным, что выглядело как оригами из сахара и математических формул.

Скажи мне, читатель, что может быть стабильнее гравитации? Только желание человека с участком земли похвастаться своим урожаем.

Броуновское движение фестиваля возрастало. Хозяйки и фермеры в льняных передниках курсировали от прилавка к прилавку. Они передвигались с грацией линкоров, выискивая жертву для светской беседы.

— Перла, душа моя, — певуче начала сухонькая мадам, остановившись у горы пасленовых. В её корзинке подозрительно поблескивала пупырчатая зелень. — Твои помидоры сегодня опять в суперпозиции? Смотрю, половина красные, а половина вроде как философские.

Перла подперла бока руками. Её монументальная грудь качнулась, как маятник Фуко, фиксируя непреложность бытия.

— Мои помидоры, Марта, в состоянии идеальной спелости. А вот твои огурцы почему-то отдают кризисом. Опять поливала их слезами по французским романам?

Марта гордо вздернула нос.

— Попробуй, хрустит, как первая любовь.

Рядом фермер с руками размером с совковую лопату жаловался на атмосферные явления. В долине, где погоду задают графиками, жаловаться на дождь — это особый вид кокетства.

— Невозможно работать, — басил он, взвешивая кому-то десяток невероятно крупных яиц. — Вчера всё говорило о легком бризе с юго-запада. И что?

— И что? — сочувственно ахнула покупательница в шляпке с живыми, слегка шевелящимися маргаритками.

— Не знаю, кто там впал в меланхолию, но в итоге над моими грядками прошел локальный град. Всю рассаду мне в депрессию вогнал. Теперь придется им Моцарта ставить до самых выходных, чтоб отпустило.

Маргаритки на шляпке покупательницы возмущенно закивали.

— Возмутительно! Никакой дисциплины.

Женщины солидарно вздохнули.

Фермеры обменивались не просто продуктами. Они передавали друг другу пироги и жаркое так, словно это были чертежи ядерного реактора.

— Думаю, это из-за ретроградного Меркурия, — доверительно шепнула толстушка товарке.

— Да что ты понимаешь, — отмахнулась вторая, поглаживая огромный, мерцающий сизым светом баклажан. — Я своей грядке не ту симфонию однажды включила. Так он мне пустоцвета нараспускал. Пришлось извиняться.

Я стояла в стороне, прижимая к груди кулек со сливами, которые знали о моем возрасте больше, чем я сама. Вокруг бурлила жизнь. Она пахла свежей зеленью и легким, уютным безумием. Вселенная могла схлопнуться в любую секунду, но до тех пор, пока у Марты огурцы хрустят мировой скорбью, а Перла гордится своими помидорами, мы находились в абсолютной безопасности.

И вот среди всего этого уютного, шумного, счастливого броуновского движения выделялся один островок тишины. Мертвой, вакуумной, стерильной тишины.

Асир.

Наш местный гуру, коуч, наставник и любитель красивых, выверенных поз. Он сидел в глубоком плетеном кресле под раскидистым деревом. На нем была белоснежная льняная рубаха, расстегнутая ровно на столько пуговиц, чтобы демонстрировать идеальный загар, но не скатываться в пошлость. Он ничего не чистил, не носил, не готовил и не ел. Он Присутствовал. Рядом крутился его близкий друг и соратник Митт — высокий, мощный красавец с повадками породистого хищника. Митт то и дело отходил, чтобы одарить ослепительной улыбкой проходящих мимо женщин, заводил доверительные разговоры и выведывал у них какие-то местные сплетни. Тут же хлопотал мой недавний знакомец Уолтер.

Но мое внимание привлекли «ученицы» Асира.

Они вились вокруг него, как обломки спутников вокруг черной дыры, попавшие в смертельный гравитационный захват. Там была молодая вдова Вера, с её вечной печатью скорби на лице. Были импульсивная Ритт и мягкая, жалостливая Надин. Они подавали ему напитки, смахивали несуществующие пылинки с его столика, ловили каждое его движение.

И знаешь, читатель, что было в их глазах? Вовсе не просветление. Не радость познания. Там плескался липкий, как старая изолента, страх.

Я отложила нож.

Нормальное человеческое общение — это равноценный обмен. Я тебе шутку, ты мне улыбку. Потоки энергии текут свободно, переплетаясь, как теплые течения в океане. Но то, что происходило вокруг Асира, напоминало работу неисправного промышленного насоса, высасывающего воду из лужи. Мне казалось, что энергетические нити от женщин тянулись к нему — плотные, тусклые, серые. Они отдавали ему свои жизненные силы, свое внимание, свою волю. А он сидел, сияющий и гладкий, впитывая этот невидимый нектар с благостным полуприкрытым взором. Классический энергетический паразит, прикрытый философией вселенской любви и высокими вибрациями.

От группы отделилась Вера и направилась к моей подсобной зоне. В руках она теребила пустую хрустальную пиалу. Ее глаза, обычно добрые и глубокие, сейчас казались выцветшими, стеклянными, как у замороженной рыбы.

— Елена, — ее голос словно извинялся за сам факт своего существования. — Мастер просил... нет ли у вас там, в ящиках, кристаллов вкуса? Джуста. Ему нужно восстановить баланс после... после тяжелого контакта с грубыми энергиями толпы.

Я посмотрела на неё снизу вверх. Молодая, прекрасная женщина. Недавно потеряла мужа-абьюзера, приехала сюда, в Долину, лечить растерзанную душу. И что сделала? Радостно засунула голову в новую пасть. Только на этот раз пасть пахнет сандалом, цитирует веды и рассуждает о многомерности.

— Это от нашей, очевидно, — я мягко забрала у нее из рук чертову пиалу и положила на ящик. — А джуста у меня нет. Возьми ему обычного яблока. Полезно для десен. И жуется с отрезвляющим хрустом.

Она смотрела на меня, словно я предложила отравить колодец, из которого пьет сам Будда. — Что ты! Учитель не ест грубую, необработанную пищу в дни духовных пертурбаций! — (О, вот и мое словечко ушло в массы, только контекст подкачал). — Ты просто не понимаешь. Он несет такое бремя! Он видит все наши кармические узлы и очищает их своей аурой. Мы должны служить ему, обеспечивать покой, чтобы он мог служить миру.

Я сузила глаза, стирая с пальцев овощной сок. — Вер, а кто тебе сказал, что твои «узлы» нужно очищать об него? Ты приехала в Эйдос отдохнуть. А выглядишь так, будто отработала две смены подряд на урановом руднике. Ты боишься его. — Я... я благоговею! — пискнула она, опуская глаза и комкая край передника. — Иногда он бывает строг, да. Это ради нашего роста. Вчера Надин подала ему отвар не той температуры, и он сказал, что ее энергетическое поле смердит обидой на отца. Она проплакала всю ночь, пытаясь очистить чакры. Он так тонко всё чувствует...

Меня замутило. Не от выпитого утром эспрессо и не от запаха сырых овощей. От осознания того, какая изощренная дрянь пролезла в наш уютный, почти утопический мир. Асир не просто эгоистичный нарцисс. Он тонкий ментальный манипулятор. Он использует главный, зияющий баг человеческой психики: люди до одури обожают отдавать руль от своей жизни кому-то уверенному и большому. Главное — назвать этот процесс «служением» и «духовным ростом», а не добровольным рабством. Человеку проще поверить, что его лупят палкой ради спасения Галактики, чем признать, что он просто терпила.

— Послушай меня, девочка, — я взяла её за ледяные руки, игнорируя ее попытку отстраниться. — Если человек от твоего супа начинает рассуждать о вибрациях Вселенной и твоей ничтожности, проблема не в супе. Проблема в человеке. Ни один настоящий Учитель не будет заставлять тебя ходить на цыпочках. Иван вон вообще помалкивает, а рядом с ним дышится легко, как на вершине горы. А рядом с Асиром ты задыхаешься, как в пыльном шкафу. Забери у него пульт от своей головы.

Вера резко выдернула руки. На ее лице мелькнул ужас человека, чью секту только что назвали сектой. — Ты злая! И циничная! Ты просто не доросла до его частот! — она развернулась и пошла прочь, спотыкаясь, так и не взяв яблока, и забыв свою пиалу.

Я тяжело вздохнула. Синдром спасителя — вредная штука. Нельзя причинить человеку добро насильно, если он изо всех сил вцепился в свои страдания. Иногда лучший способ помочь — это дать ему самому дойти до края абсурда. Я подобрала с земли нож и остервенело принялась счищать кожуру с очередного цукини.

К вечеру стартовала кульминация фестиваля — дегустационный конкурс. Центральная площадка перед старым санаторием превратилась в пестрый амфитеатр. На деревянный помост, украшенный живыми лозами, выносили кулинарные шедевры.

Судьи расположились за длинным массивным столом. Кроме уважаемого жюри, там восседала Анна, лучащаяся хозяйственным удовлетворением. И там был Иван, которого аккуратно вкатили по специальному пандусу — огромный, спокойный, с непроницаемым лицом древнего бога, решившего заглянуть на утренник в детский сад.

Кью представила свой десерт. Тончайшие съедобные лепестки распускались прямо на глазах от малейшего тепла, источая аромат весенней прохлады и люминесцируя бирюзовым светом. Фёдор, чеканя шаг, продемонстрировал свою композицию «Тыквенный заслон», которая не только выглядела как монументальное произведение искусства, но и могла, судя по плотности, служить укрытием при артобстреле.

И тут на сцену плавно, как лебедь по мазуту, выплыл Асир. За ним, семеня мелкими шажками, несла тяжелый поднос Надин.

Асир вышел на центр помоста и обвел толпу благостным, всепрощающим взором. — Еда — это лишь прах, — начал он своим глубоким баритоном, растягивая гласные. — Искусство повара — это иллюзия плоти. Мы принесли вам не пищу для тел. Мы принесли пищу для вашего спящего духа. Я называю это... «Слезы осознанности».

Надин сняла бархатную крышку с подноса. Там стояли крошечные мензурки с абсолютно прозрачной жидкостью.

Асир продолжил вещать, методично гипнотизируя толпу, искусно забрасывая их красивыми словами о переходе в пятое измерение, очищении кармы и прочей высокодуховной абракадабре. Я смотрела на Ивана. Исполин сидел в кресле неподвижно. Он тоже видел эти серые нити вампиризма. Но почему-то молчал.

Асир же распалялся, входя в раж. — ...и только те, кто абсолютно чист помыслами, смогут почувствовать истинный, многомерный вкус этого напитка! — Он величественно, с театральной грацией махнул рукой, призывая Надин раздать мензурки членам жюри.

Надин сделала шаг вперед и... споткнулась о край ковровой дорожки.

Поднос в ее руках отчаянно дрогнул. Мензурки жалобно звякнули, накренились, упали и со звоном разбились о доски деревянного помоста. Прозрачная лужица медленно поползла к безупречно белым туфлям Асира.

Маска всепрощающего гуру на миг спала, и из-под неё на долю секунды выглянуло мурло жестокого, самовлюбленного, мелочного тирана.

Толпа замерла в неловком оцепенении. Ученицы Асира опустили головы, боясь встретиться с ним взглядом.

Меня накрыло. Ядовитая, колючая ярость поднялась откуда-то из глубины желудка, холодным огнем обжигая ребра. «Ах ты ж, пертурбация ходячая», — с нежностью серийного убийцы подумала я.

И тут доски под ногами Асира внезапно жалобно скрипнули и просели. Ровно на сантиметрик. Ничего критичного. Совершенно бытовая просадка древесины. Но для человека, стоящего в пафосной, неестественно напряженной позе со вскинутыми к небу руками, это стало фатальной катастрофой.

Асир судорожно взмахнул руками, пытаясь поймать уходящий баланс. Его левая нога в безупречном белом ботинке поехала по разлитой скользкой лужице из разбитых мензурок. С грацией пеликана великий гуру рухнул на задницу. Прямо в лужу собственных «Слез осознанности».

Раздался сочный, влажный шлепок.

Тишина на площади стала звенящей. Секунда. Вторая. А затем откуда-то с задних рядов (кажется, от стойки, где Ант разливал свой эль) раздался одинокий, сдавленный смешок. И толпу прорвало. Плотина рухнула.

Захихикали смешливые фермерши Амброни. Зафыркало жюри. Анна поспешно прикрыла рот ладонью, а мощные плечи фермеров затряслись в глубоком хохоте. Весь грандиозный, токсичный пафос рассыпался в одну секунду единственным безотказным оружием во Вселенной — бытовым абсурдом.

Асир сидел в луже. Уолтер, расталкивая людей локтями, бросился к помосту, подхватил своего патрона под локти и рывком поставил на ноги.

Асир посмотрел на Надин с бесконечным, раздавливающим, радиоактивным презрением. — Твоя внутренняя грязь, Надин, — голос его упал до ледяного шепота. — Она отравляет даже пространство вокруг тебя. Ты не готова. Ты осквернила этот дар. Твои низменные вибрации разрушили гармонию формы.

Девушка сжалась и ссутулилась над разбитым подносом.

Асир оттеснил расстроенную Надин и, сохраняя жалкие остатки достоинства, хромая, поспешно ретировался.

Праздник продолжился. Победила, конечно же, Кью со своим нежным «Дыханием Весны». Базиль утащил-таки гигантскую сардельку и теперь смаковал её за моим ящиком. Эрик закончил таскать бочки и теперь лекционным тоном обсуждал с Ари куст садового шиповника на предмет возмутительной несимметричности листьев.