Архитекторы смыслов

Всё было хорошо. Почти всё.

Я сидела на своем деревянном ящике, смотрела на веселящихся, светлых людей Долины и понимала, что эта смешная сцена с лужей — может быть только началом. Что-то мне подсказывало, что амбиции Асира простираются гораздо дальше, чем просто тиранить глупеньких, потерянных женщин.

Но это мы решим завтра. А сегодня... сегодня нужно дочистить эти чертовы кабачки, иначе Анна меня саму пустит на симфонический суп.

Золотые клетки и рассерженные губки

олег закончил манускрипт свойи смотрит в стену не дышаа в это время за диваномлежит забытая душа

День начался замечательно. Александр с Алисой вернулись еще пару дней назад, но из-за сдачи книги и фестиваля у нас так и не нашлось минутки собраться и обменяться новыми впечатлениями. Тем более, что минуткой нам не хотелось довольствоваться.

Так что вслед за сообщением «идем в гости» в прихожей раздался грохот, звонкий женский смех и звук падающего баула. Мое уединение закончилось. Александр и Алиса вернулись от родственников.

Я вышла в холл. Александр уже успел выстроить сумку, две корзины и подозрительный сверток параллельно плинтусу с погрешностью в миллиметр и теперь методично очищал пиджак от невидимых пылинок. Алиса, румяная и растрепанная, боролась с огромным горшком. В горшке колосился экзотический фикус, явно планирующий захват жилплощади.

— Мы вернулись! — радостно возвестила она, водружая куст на тумбочку. — Родня отгрузила нам столько варенья, что пора открывать стартап по продаже диабетической комы. Как вы тут? Дом еще не потребовал избирательных прав?

— Пока только Эрик, — я улыбнулась. В груди привычно разлилось тепло. Мои шумные. Самые правильные шумные в этой галактике. — Располагайтесь. Я ставлю чай.

И вот мы сидим в гостиной. На столе дымятся чашки. Александр пьет чай с прямой спиной, будто на приеме у посла. Алиса свернулась уютным кренделем. Базиль положил свою тяжелую рыжую морду Александру на колено и телепатически внушает сахарнице чувство вины.

— У вас лица людей, которые так сильно отдохнули, что теперь им требуется отпуск, — заметила я.

— Обычный мир слишком... громкий, — мягко ответил Александр, деликатно, но неуклонно отодвигая нос Базиля от печенья. — Я раньше не замечал. А сейчас приехал в город и вдруг увидел со стороны, как выглядят челобелки в колесе.

Я отставила чашку. Пора. Я давно готовилась к этому разговору, подбирала слова, посоветовалась с Анной. Момент настал.

— Я хочу вам кое-что рассказать, — голос прозвучал тише обычного, и в комнате сразу стало очень плотно. — Вы уже поняли, что Долина — это не просто санаторий с причудливой архитектурой для уставших кошельков.

Александр чуть заметно кивнул. Его аналитический ум давно всё понял, но воспитание не позволяло задавать неудобные вопросы.

— Эйдос — это очень продвинутая лаборатория. Настолько, что разработки не только выглядят как чудеса, но, наверное, ими и являются. Без мистики. Магетизм и энергия уни. И может, Эйдос когда-нибудь изменит мир. Во всяком случае, Анна настроена решительно.

Я рассказала о том, что видела, слышала и наблюдала в Эйдосе в их отсутствие. Они сосредоточенно слушали, не перебивая.

— Вы можете присоединиться к нам. К исследованиям, к работе, к управлению. Или... вы можете отказаться. Жить здесь, наслаждаться тишиной, печь коржики и делать вид, что мир за горами Рувель нас не касается.

Александр задумчиво потер переносицу.

— Мы станем частью системы, которая хочет бросить вызов мировой экономике. Это риск.

— Да, — подала наконец голос Алиса. — Это риск. Но скажи мне, Саша... Почему мы должны лишать себя шага из Выживания в Творение?

Эта фраза повисла в воздухе. Она была безупречно точной. Александр посмотрел на жену. Рыжая фея сидела, замерев, а потом уголки ее губ поползли вверх, превращаясь в ту самую улыбку, ради которой совершаются великие глупости и великие открытия.

— Творить интереснее, чем выживать, — просто сказала она. И откусила печенье. Александр согласно кивнул, и неуверенность в комнате лопнула с тихим мыльным хлопком.

Я кивнула и молча подвинула к ним два небольших матовых браслета.

— Новенькие коммы, — сказала я, не сдерживая улыбку. — Доступ к интранету Эйдоса. Инструкции внутри. Добро пожаловать в кроличью нору.

Дописать книгу — это всегда маленькая смерть. Сначала ты ставишь финальную точку, и Вселенная внутри тебя взрывается сверхновой. Ты гений, ты творец, ты только что родил галактику, пусть и в текстовом формате. А на следующее утро ты просыпаешься с ощущением, что у тебя в груди погасло единственное солнце твоей звездной системы. Там пусто, гулко и пахнет старым фреоном.

После ухода моей сладкой парочки я слонялась по Атараксии в раздумьях. Остановилась перед зеркалом. Поверхность стекла пошла легкой цифровой рябью, и из нее вынырнула Инесс. Мой виртуальный двойник сегодня была при параде: строгий костюм-тройка, очки в роговой оправе и лицо прокурора на выездном заседании.

— Вспоминаешь пароль от жизни? — она поправила виртуальную манжету.

— Моя новая книга, — я прислонилась лбом к прохладному стеклу. — Писать нужно о том, что тебя волнует… а волнует меня сейчас… страх.

— О, — Инесс изогнула идеальную бровь. — Решила сменить жанр на производственный триллер? «Маньяк и налоги: история одного падения»?

— Писательство — это как походка: хочешь транслировать флирт — походка “от бедра”. Ищешь почитания — ходишь пузом. Ума палата — гордо носишь голову. Просто переставляешь по инерции ноги — и ты серая толпа. С книгой также. Костяк должен быть близок, выстрадан, прожит. Я еще не решила, о чем писать. Но голова переполнена мыслями о людях, которые сами строят себе клетки. О сломленных. О тех, кто раз за разом выбирает абьюз, натирает прутья своей решетки до блеска и с яростью бросается на любого, кто пытается открыть дверцу. Почему они это делают, Инесс?

Зеркало слегка потемнело. Инесс сняла очки и посмотрела на меня без привычного сарказма.

— Потому что свобода — это ответственность. А клетка — это гарантия. Там есть расписание кормлений и понятный вектор боли. Ты знаешь, откуда прилетит удар. В свободном мире удар может прилететь откуда угодно. Для них это невыносимо.

Я вздохнула и отошла к креслу. Упала в него, закинув ноги на пуфик.

— Меня не отпускает Асир. Он ведь не приковывает своих учениц наручниками к батарее. Он вообще ничего не делает физически. Но они кружат вокруг него, как мотыльки вокруг лампочки Ильича. Та же Вера. Молодая, красивая, умная. У нее муж был домашним тираном. Казалось бы, беги, дыши! А она снова ищет поводок. И Асир с радостью его предоставляет.

— Асир гениален в своей мерзости, — согласилась Инесс, материализуя в руке чашку эспрессо. — Он не создает травму. Он работает как опытный настройщик роялей, только наоборот. Он видит в человеке оборванную струну, находит ниточку, за которую можно дергать, и начинает играть свою мелодию.

— Он убеждает их, что они особенные в своем страдании, — задумчиво протянула я. — Я согласна с тобой, он не ломает людей, Инесс. Он просто очень убедительно доказывает им, что они уже сломаны. И что только он знает, как правильно склеить осколки. Он продает им их же собственный страх в красивой упаковке из сочувствия.

— Идеальный паразит, — резюмировала Инесс. — Питается чужой неуверенностью. Если ты собралась писать об этом, дорогая, тебе придется залезть в очень темный подвал человеческой психики. Возьми с собой фонарик. Или Базиля.

Звякнул комм. Приглашение на конференцию. Я нажала «подключиться». Открылось окно трансляции: лаборатория гидросинтеза, бегущий столбик техданных и аватарки коллег.

Над дверью лаборатории истерично мигала красная лампа. В эфир просачивалась приглушенная ругань.

В центре помещения возвышался прозрачный куб. Рядом — аквариум с хорошенькими рыбками. А внутри куба, в сотне литров воды, плавало нечто. Густая, путаная мочалка. Она мелко вибрировала, и вода вокруг шла злой, нервной рябью.

— Экспериментальный штамм «Спонгиум Истерикус», — Жель вытер лоб тыльной стороной ладони, оставив на коже грязную полосу. — Или губка «Мизантроп». Мы выводили мицелий для идеальной, автономной очистки водоемов. Задача простая: кидаешь спору в озеро, она вытягивает токсины, тяжелые металлы и пластик, а потом осыпается полезным илом.

— Звучит на Нобелевку. Где подвох?

— Подвох в том, что он слишком хорошо справляется, — Норман вышел из-за стеллажа с планшетом. — Очистка идеальна. Но как только вода становится кристальной...

— ...он бесится! — перебил Жель, эмоционально размахивая руками. — Он не выпадает в ил! Он становится агрессивным. Берет в заложники рыб. Душит водоросли. Ему нужна грязная работа, понимаете?! А когда работа кончается, он впадает в ярость от собственного безделья. Мы еле отбили у него тестового карася!

— То есть идеальный фильтр, который после смены превращается в гопника? — завороженно уточнила я.

— Именно. И мы не знаем, что с ним делать. Выпустишь в реку — вода будет чистейшей, но мицелий начнет отбирать мелочь у рыбаков, не найдя себе работы. А утилизировать жалко.

Норман поправил очки. В чат посыпалось:

— Функция агрессии у фильтра для воды?!

— Агрессия — производная от страха…

— Профессор, это нелогично!

— Логика — это костыль для тех, у кого нет фантазии…

Жель замер с открытым ртом. Окошко с Анной увеличилось.

— Итак, господа. Суть ясна, — её голос прозвучал как удар судейского молотка. — Техданные в доступе. Формулирую задачу: ищем варианты либо успокоить, либо использовать. Конференция закончена. Все свободны.

Я смотрела в пустой экран. Страх. Откуда ты берешься и куда направляешься? Мы пытаемся вывести идеальные, добрые формулы. А в итоге самую большую пользу приносит нечто, что просто очень сильно психует, когда ему нечем заняться. В этом была глубокая философская сатира, понятная каждому, кто хоть раз превращался в «Мизантропа» от банальной скуки.

Я вернулась к зеркалу.

— Ты нашла свою тень для книги? — спросила Инесс.

— Нашла, — кивнула я. — Но своему стилю изменять не буду. Я верю в страхорастворимость смеха.

Мысль вильнула в сторону. А как рассмешить «Мизантропа»? Кажется, у меня появилась идея. И я быстро набила свое абсолютно антинаучное предложение в чат, уже пестрящий трехуровневыми уравнениями.

Мир Эйдоса продолжал вращаться. Клетки строились, губки злились, а мы делали свои маленькие шажки из выживания в творение. И, черт побери, это было весело.

Время разбрасывать камни

искал олег по свету смыслыи философский камень ждала мир просил помыть посудуи в коридоре пол подмел

Анна прислала сообщение ближе к вечеру: «Жду у себя в конце дня».

Понимаешь, читатель, когда четырехсотлетняя хозяйка тайной долины присылает тебе сообщение без смайликов — это интригует. Учитывая, что мы и так виделись почти каждое утро за чаем на яве, этот вызов был не просто светским приглашением. Это была повестка.

Я мысленно прошлась по своим последним прегрешениям. Ничего криминального. Утром я отобрала у Базиля очередной изжеванный трофейный артефакт (надеюсь, это был не квантовый стабилизатор, а просто очень дорогая ручка). В остальном мы с псом последнее время вели себя как лапочки. Пушистые, социально приемлемые, слегка ленивые лапушечки.

На закате я свистнула Базилю, и мы неспешно выдвинулись в сторону Пансионата.

Солнце садилось, раскрашивая небо в цвета крепкого персикового ликера. Анна встретила меня прямо на каменных ступенях. Молча кивнула и повела вглубь здания.

Поворот. Длинный коридор. Еще поворот. Снова коридор. Лестница, ныряющая куда-то в теплый полумрак.

Я быстро потеряла пространственную ориентацию и просто крутила головой. То, что сделала с этим местом наша Кью, нарушало законы не только архитектуры, но и здравого смысла. Узкие, голые проходы старого санатория превратились в обтекаемые, живые галереи. Цвет и бархатистая фактура стен, мягкий биолюминесцентный свет, вылизанные до идеала ниши и арки в стиле ар-нуво. Я шла по доброй, уютной сказке. Интересно, подумала я, как часто здесь навсегда теряются люди? Если бы Минотавру построили такой лабиринт, он бы надел тапочки с помпонами, заварил ромашку и отказался выходить к кому бы то ни было.

Наконец, мы вынырнули в небольшую, уютную комнату и расположились на пухлых диванчиках.

— Это моя тихая гавань, — Анна хитро улыбнулась, скидывая туфли и поджимая под себя ноги. — Когда надо подумать. Поработать в тишине. Отдохнуть от спасения человечества. Здесь меня еще ни разу не находили.

— Да здесь я и себя бы не нашла, — честно призналась я, утопая в подушках, которые мгновенно приняли мой уставший позвоночник в мягкие объятия.

Мы похихикали. А потом щелкнул невидимый тумблер, и в комнате запахло серьезным разговором.

— Раз уж выдалась минутка. Что скажешь о курсе Асира?

Ох. Я мысленно перекрестилась.

— Уффф. Я надеялась, что мой бланк отзыва затерялся в спаме, — я поудобнее перехватила диванную подушку. — Если коротко, этот его курс — методичка по воспитанию послушных сектантов. Начиная от ненормально ранней побудки в четыре утра, чтобы сломать критическое мышление физиологией, и заканчивая внушением, что только ему, Великому и Лучезарному, можно всецело доверять. Да, это обильно полито сиропом из красивых нарративов. Затертые до дыр крылатые фразы блестят, как новые копейки. Но если стряхнуть эту эзотерическую шелуху, то его лекции — это просто жесткий кастинг кандидатов для почитания Его Святейшества.

Глаза Анны сузились. Я приготовилась к расстрелу. Наверное, не стоило так откровенно пинать местную звезду коучинга.

— Ты проницательна, — медленно произнесла она. — Впрочем, как и ожидалось. Асир талантлив. Дьявольски талантлив. И может быть крайне полезным инструментом. Но он грешит идолопоклонничеством. А это делает инструмент опасным.

Она подалась вперед, опираясь локтями о колени.

— А теперь о главном. Ты меня радуешь, Елена. Твоя наблюдательность... и не только она. Твое предложение по проекту «Мизантроп» гениально в своей простоте.

Я скромно потупила взор, хотя внутри меня заиграл победный марш.

— Ты отлично вписалась в нашу разношерстную компанию. И для себя, я смотрю, немало интересного нашла? — Она приподняла левую бровь в немом вопросе.

Я, разумеется, закивала, как болванчик на приборной панели. Еще бы я не нашла! Мои платья теперь меняют размер под настроение, а укроп растет по команде.

— Хочешь большего? — Правая бровь сменила левую.

— Оооо! — Я потерла ладони. — Будет красная и синяя таблетка на выбор? Мне выдадут черный плащ и стильные очки?

— БАДы нынче не в моде, — фыркнула Анна. — Тебе просто расширят доступ в нашей сети. Будешь видеть больше. Понимать глубже. И ты всегда можешь перестать им пользоваться. Если вдруг передумаешь.

Я скептически скривила губы.

— То, что я уже видела, обгоняет планету на пару световых лет. Что же там, в этом вашем «расширенном» доступе? Инструкции джинов по создании и разрушению городов? Пульт контроля над человечеством? Рецепт идеальных сырников?

— Вот чем ты меня всегда обескураживаешь, Елена, — Анна тяжело вздохнула, — так это своими псевдошутливыми вбросами. Которые всегда бьют точно в цель.

Мы обе застыли. Глаза у нас округлились синхронно. Настоящая гоголевская пауза. Тишина стала такой плотной, что ее можно было резать ножом для масла.

Раз. Два. Три.

А потом мы заговорили одновременно:

— Как ты догадалась?!

— Ты это сейчас серьёзно?!

Так. Ладно. Анна пригласила. Анна предложила. Анне и отдуваться. Я сложила руки на груди и приготовилась слушать.

— Ты видела, какими технологиями мы обладаем, — голос хозяйки Эйдоса стал тихим, лишенным привычной бодрости. — Кроме того, у нас есть связи. И колоссальные ресурсы. По всему миру живут состоятельные люди, шумные и инсофы, которые давно перешагнули этап животного добывания денег. Они скупили всё. Они устали. И теперь они хотят посвятить свои силы чему-то большему. Важному. И все эти ресурсы мы хотим вложить в... следующий шаг цивилизации.

Анна встала и нервно прошлась по мягкому ковру.

— Принципиально другой шаг. Без войн. Без налогов на выдох. Без этого выжигающего стресса. Всех не осчастливишь — это, конечно, сопливая утопия. Но от повадок дикарей человечеству пора избавляться. Нужно вернуть естественные смыслы. Смысл еде, производствам, творчеству. Смысл родительству, черт возьми! Иначе эти макаки с гранатами вот-вот разнесут собственную планету на куски.

— И у вас есть конкретные идеи? — осторожно поинтересовалась я, чувствуя, как диван становится жестче.

— Нет. — Анна поморщилась, словно у нее заболел зуб. — То есть, идеи периодически появляются. Мы их тестируем на локальных симуляциях. Смотрим на результаты. Говорим «вах-вах!»... а потом грустно расходимся, загребая носками ботинок пыль. Потому что в масштабе оно не работает. Человеческий фактор ломает любую идеальную математику.

Я вжала голову в плечи.

— Ну-у-у... — протянула я. — Я, конечно, звезда-звезда. Талант и вообще молодец. Но по уму я вашим высоколобым даже не ровня. Там квантовая физика, тут я со своим кофе. Мой потенциальный вклад в мировое господство я бы скромно описала как «могу отгонять мух, пока вы думаете».

Анна остановилась. Сделала большой, задумчивый вдох.

— Знаешь, когда я только увидела твои работы... почитала твои книги... я подумала: как же лихо ты всё это связываешь воедино. Понимаешь? У тебя редкий, мутантский талант собирать объемную картинку из дофигиона разрозненных пазлов. Наши надежды не на то, что ты изобретешь новую математику. Наши надежды на то, что из того хаоса, что у нас уже есть, ты вытащишь кролика.

— У НАС? — пискнула я.

— Детка. — Анна посмотрела на меня с нежной, материнской безжалостностью. — Может, ты и думаешь, что удачно купила этот гранж по объявлению на столбе. Но я-то знаю, сколько нам потребовалось сил, чтобы тебя найти, аккуратно подвести к этому решению и здесь поселить. Мы тебя очень ждали.

Вот это поворот.

— Ну-у-у, — я растерянно почесала нос. — Придавила ты меня насмерть своими ожиданиями. Я сейчас прямо тут и сплющусь.

Анна снова опустилась на диван и забарабанила пальцами по колену.

— Иван с Утой вообще считают, что нужный нам смысл уже создан тобой. Или уже есть внутри тебя.

Вот те раз! Я попыталась заглянуть внутрь себя. Никаких смыслов там не наблюдалось, только легкий голод.

— Я не поняла тонкостей, — отмахнулась Анна. — Но суть в том, что решение уже где-то здесь. Под носом. Мы, со своими алгоритмами, его в упор не видим. А ты — увидишь.

Вот те два!

— План сейчас такой. — Анна стряхнула с себя меланхолию, хлопнула руками по бедрам и снова превратилась в неукротимого главнокомандующего. — Через пару дней к нам в Долину прилетает комиссия. Всякие там лоббисты, военные, политики. Приедут оценивать наши «аграрные успехи». Побудь при них нашим PR-лицом. Поводишь по лабораториям, зубы заговоришь. Заодно посмотришь на них вблизи и поймешь, чего от этого старого мира ждать. А потом будем дальше думать. Лады?

Я тяжело вздохнула. Мир сам себя не спасет, а макаки гранату не отдадут.

— Лады, — я поднялась, чувствуя себя так, словно мне только что вручили ключи от космического крейсера, а я вожу только самокат.

Я пошла к двери. Но на самом пороге мне в голову пришла логичная, сугубо земная мысль. Я обернулась.

— А сколько это... нас?

— Что? — не поняла она.

— Ну, ты говоришь «мы хотим», «мы ждали». А сколько это человек? Посчитаться бы не мешало. Прежде чем на баррикады-то лезть с этими вашими смыслами. Нас армия, или три калеки и мой Базиль?

Анна выглядела слегка обескураженной. А потом уголки ее губ медленно поползли вверх. Она посмотрела на меня долгим, многозначительным взглядом, в котором читался весь ее четырехсотлетний опыт управления хаосом.

— Детка, — мягко сказала она. — Даже не сомневайся. От тебя точно есть толк!

Девять бюрократов и морской мальчик в подарок

решалась бедная планетакому продаться поутруа в вип-кабине пахло кофеи кто-то ел чужой зефир

Каждый из них попал на этот маленький частный аэропорт по-своему. Кто-то долго пересаживался с транспорта на транспорт, стирая локти на подлокотниках экономкласса и часами ожидая своего рейса в холодных, гулких залах. Кого-то заботливо доставили частным джетом, пахнущим кожей и легкими деньгами. А кто-то вышел из неприметного, лишенного опознавательных знаков, но оснащенного всеми существующими навороченными системами правительственного самолета.

Для сборов им выделили закрытый VIP-зал: красиво оформленный стол прогибался под тяжестью сдобы и экзотических фруктов, в углу урчали три кофемашины, по сложности управления превосходящие пульт управления шаттлом. Уютные кресла обещали негу, а закутки для деловых переговоров — приватность. Огромное окно во всю стену открывало умиротворяющую панораму до самого горизонта.

Но умиротворения в зале было меньше, чем в клетке с голодными хорьками.

Они собирались уже третий час. Кто-то был давно знаком между собой — очно, по закулисным играм или по грязным газетным статьям. Другие, сидя в креслах и делая вид, что увлечены смартфонами, лихорадочно наводили справки о своих временных попутчиках.

В углу, спиной к стене, сидела Директор. Она смотрела на эклер с отвращением. Она не понимала сладкое, она понимала контроль.

Напротив неё потел Доктор. Светило официальной науки. Он постоянно поправлял галстук, потому что прямо на него в упор, не моргая, смотрела Профессор — старушка-одуванчик из комитета по этике. В её сумочке, между мятными леденцами и валидолом, лежала опасная ампула, а в голове билась мысль, долгие годы не дававшая ей покоя.

Рядом, раздраженно постукивая ногтем по циферблату дорогих часов, стоял Магнат. Он ехал монополизировать. Он уже всё подсчитал. Ему мешал только Инженер — лоббист с калькулятором вместо сердца, который тихо жевал яблоко и прикидывал, кого из присутствующих брать в оборот первым.

За столиком с прессой Журналистка поправляла беспрестанно записывающую брошь. Журналистка улыбалась Сенатору. Сенатор улыбался в ответ. Он улыбался профессионально искренне.

И только Эколог сидел в мягком кресле, пил ромашковый чай и просто наблюдала весь этот зоопарк.

Как бы комфортно здесь ни было, они устали и давно мечтали добраться до конечной точки путешествия. Напряжение гудело, как трансформаторная будка.

Наконец, опоздавшие подошли, багаж погрузили. Комиссия дружно выдохнула, зашуршала плащами и подхватила ручную кладь. Потянувшись к выходу, Генерал профессиональным взглядом пересчитал выходящих. Его густые брови сошлись на переносице.

— Господа, нас девятеро! — рявкнул он раздраженным басом, привыкшим командовать парадами. — Не хватает одного. Где его черти носят?!

Все замерли. В дипломатии не бывает мелочей. Опоздание десятого члена комиссии — это либо вопиющая некомпетентность, либо тонкий политический ход.

— Один пассажир уже в вертолете, — мягко, с профессиональной интонацией ответил за всех стюард, появляясь из ниоткуда. — Прошу, господа! Судно готово, пилоты ждут команды вылета.

Генерал хмыкнул, перекатив желваки:

— А как он… Ладно. Уже так уже.

Комиссия потянулась по взлетному полю к огромному, черному, похожему на раскормленную стрекозу вертолету. Ветер трепал полы их дизайнерских пальто, выдувая из них остатки человечности. Им приставили специальный трап. Первые пассажиры, чеканя шаг, уже входили в салон, предвкушая кожаные кресла и виски со льдом, когда опять возникла заминка.

Сенатор, поднимавшийся первым, застыл в дверях, как соляной столп. Сзади напирали. Стюард торопил, пытаясь рассадить растерявшихся вершителей судеб, поэтому возникший у всей комиссии один и тот же немой вопрос: «А вы, простите, какого черта тут забыли?», пришлось отложить до окончательной рассадки.