Архитекторы смыслов

Базиль в этот момент был глубоко и страстно занят мозговой косточкой. Я понадеялась выскользнуть из гранжа без мохнатого сопровождения. Но пес, услышав щелчок замка, с тяжелым вздохом выплюнул свой кулинарный шедевр и потрусил за мной. Он бросил кость ради выполнения служебных обязанностей (не только них, но всё равно похвально). Я вздохнула и погладила его за рвение.

Мы уже приближались к открытой двери кабинета Анны в лабиринтах санатория, когда я услышала голос Асира. Его бархатный, паточный баритон обволакивал, как теплый кисель. Я притормозила и остановила Базиля, прижав палец к губам.

Теперь говорила Анна. Её голос звучал ровно, и деловито.

— Хорошо. Спасибо за твои наблюдения. Насчет Профессора — её ампулу мы давно подменили.

Я замерла. Ампулу?

— Но я прошу тебя уделить ей время, — продолжала Анна. — Попробуй… помочь ей обрести почву под ногами. Сам сообразишь как.

— Хорошо, — елейно ответил Асир.

— Спасибо, Асир! Ты внес большой вклад в нашу общину. Я надеюсь на долгое и плодотворное сотрудничество. Не буду больше тебя задерживать. Я быстро возобновила движение. Душевные терзания старой Профессорши меня не очень интересовали. Я от своих-то еле избавилась. Чужими уж точно грузить себя не буду.

Мы разминулись с мастером в дверях. Асир одарил меня полным мудрости взглядом. Я оценила.

В кабинете, кроме Анны, находился Лиам. Наш британский банкир элегантно разложил себя в глубоком кресле, всем своим видом транслируя стабильность фунта стерлингов и превосходство английского пошива.

— Присаживайся, детка, — Анна подождала, пока я усядусь, и сцепила руки в замок. — Я планирую поговорить с каждым из наших гостей тет-а-тет. Проконсультировалась по психологическим тактикам и стратегиям с нашим другом. С этим в целом мне все понятно. Теперь хочу у тебя узнать: есть у тебя какие соображения по поводу… вторичных выгод?

Я посмотрела на свои колени и разгладила руками немятую юбку. Вторичные выгоды. Любимая мозоль человечества.

— Ну, как с ними говорить, тебя Асир потренировал, — начала я, тщательно подбирая слова. — О чем говорить, тут и без гуру понятно. Сенатор хочет власти и распределения технологий среди своих. Магнат — монополии и абсолютного контроля рынка. Доктор жаждет научных открытий на свое имя. Журналистка хочет кликбейтов и информационной бомбы. И так далее.

Лиам едва заметно кивнул, поощряя меня продолжать.

— Ты предложишь им подходящие технологии, — я подняла глаза. — Завалишь их патентами. Но с одним железобетонным условием. Ты будешь подбирать, обучать и контролировать инженерно-технических и научных работников. Только это. Казалось бы, мелочь для толстосумов. Но это даст тебе полный контроль над производствами.

Анна прищурилась, в её глазах вспыхнул азарт.

— Топ-менеджеры — это гольф, презентации и красивые отчеты, — я усмехнулась. — Рабочие на конвейере тоже не в силах что-то глобально менять. А вот инженеры, менеджеры среднего звена — это кровеносная система любой корпорации. Ты сможешь создать свои центры или обучать их здесь, в Эйдосе. Ты придумаешь как и отберешь сама тех, кто станет важным звеном на мировых производствах, и… устроит тебя во всех отношениях. Инсофов. Тех что на шаре Ивана. Я не знаю еще, как именно это потом использовать, но подозреваю колоссальную полезность этого. А самый большой секрет и самые важные чипы все равно делают только… в дружественных тебе лабораториях. А в других местах даже оборудования, чтобы понять его нет. Да что там оборудования! У шумных даже мысли нет, что это возможно распознавать и подключать в розетку.

— Еще раз: молодец, девочка! — Анна довольно откинулась на спинку кресла.

Лиам удовлетворенно покивал и поднял палец вверх. — Британский скепсис повержен вашей аналитикой, Елена, — сухо, но с явной симпатией произнес он.

Мы с Базилем ушли домой доедать сахарную косточку с чувством выполненного долга.

После этого Анна несколько дней почти не появлялась на людях. Она не покладая рук, за закрытыми дверями, подсовывала комиссии проекты, заряженные выверенным «намерением».

И вот, этот день настал. Наконец я увидела удаляющуюся, перекормленную стрекозу — огромный военный вертолет с гербами мировых коалиций. Лопасти рвали воздух, унося Десятку обратно в их бетонные ульи.

Я стояла на балконе Атараксии и смотрела им вслед. Это конец или начало? Мы объявили себя миру. Мы вбросили Троянского коня в их экономику. Мы хотим перемен. И каждый из нас, стоя на этой тонкой грани, стал немного задумываться: а что, если бы мир действительно был… другим?

Анна ищет возможности. Иван полон сил и новых надежд — он снова в игре. Лиам плетет финансовую паутину. Я тоже всегда была «за» немного побузить. В конце концов, наши мицелиальные технологии могут прокормить, обогреть и предоставить кров. Мне казалось, я физически слышу, как затягиваются узлы вероятностей, неумолимо приближая нас к точке невозврата.

На следующий день после отлета комиссии мы все собрались на яве — нашей любимой поляне для чаепитий. С одной стороны, мы были несказанно рады избавиться от много недельного надзора людей в серых пиджаках. Воздух в Долине как будто снова стал чистым, без примеси страха и жадности. С другой стороны, мы все прекрасно понимали, что наша жизнь уже изменилась навсегда. Рубикон перейден.

Мы неспешно обсуждали возвращение к свободной, ленивой жизни, скорый праздник города Авелонь и новых лошадок на ферме у Федора. Эрик звенел чашками, Базиль клянчил печенье. Абсолютная, эталонная идиллия.

Как вдруг кусты эмпатического жасмина с громким шуршанием раздвинула чья-то жилистая рука. Показался пестрый бок, и на поляну, прямо к нашему столу, прошлепал… Удильщик. Тот самый босой парень, молодой гений и триллионер Александр Англер. Десятый член комиссии.

— Обманули дурачков на пятнадцать кулачков? — парень с размаху плюхнулся на большой плоский валун, и безмятежно закинул ногу на ногу.

Мы все уставились на него с одинаковым недоумением.

— Да не удивляйтесь вы так, — Удильщик пошевелил грязными пальцами босых ног. — Я просто сбросил им сообщение, что уже уехал сам и не вышел к вертолету. Они рады были от меня избавиться. Прям оооочень рады. Как вы сейчас меня видеть. И он заразительно, по-мальчишечьи засмеялся. Абсолютно искренне.

Это было настолько абсурдно, настолько в духе поломанной физики Эйдоса, что мы не удержались. Кто-то фыркнул первым, кажется, Жель. А затем мы засмеялись вслед за ним. Громко, до слез, вложив в этот смех всё накопившееся напряжение последних, сумасшедших недель. Смеялась Анна, басил Иван, смеялась даже всегда сдержанная Ута.

Отсмеявшись, парень посерьезнел. Он взъерошил свою и без того спутанную шевелюру, посмотрел прямо на нас своими чистыми, сумасшедшими глазами гения и произнес:

— Дружить хочу с вами.

И, знаешь, читатель, глядя на этого миллиардера без обуви, который только что перехитрил теневое правительство планеты ради возможности остаться в лесу с умными грибами, я поняла: дальше будет только веселее.

А чем это обернулось, какие еще стоячие волны нам пришлось раскачать, и как именно мы отменили власть денег — ты обязательно узнаешь в третьей, последней части этой книги. Иди завари себе еще кофе. Всё только начинается.

Конец второй части.

Часть III. Модели и песочницы

Устраивайся поудобнее, читатель. Чай будешь? Заварила свежий, с чабрецом и легким сущностным кризисом. Наслаждайся.

Поговорим о прогрессе. О том самом, что шагает по планете в сверкающих экзоскелетах, но вечно спотыкается о коврик в прихожей.

Мы живем в эпоху стремительной новизны. Казалось бы, живи и радуйся. Горизонт событий чист, как слеза перфекциониста. Но знаешь, в чем подвох? Чем туже мы закручиваем торсионные поля, тем нежнее жмем к груди старый хлам. Эволюция — дама с весьма специфическим чувством юмора. Она научила нас силой мысли гнуть пространство, но наотрез отказалась вычеркивать из генокода трепетную любовь к стоптанным тапочкам.

Мыслить по-новому — всё равно что пересесть с трехколесного велосипеда на орбитальный шаттл. Дух захватывает. И очень хочется нажать на не предусмотренный конструкцией тормоз.

Вчера Эрик имел неосторожность заявить, что старая чугунная сковородка нарушает концептуальную гармонию умной кухни. Я ответила, что чугун — это застывшая гравитация, и без него блины выходят возмутительно легкомысленными. Кентадр завис, обдумывая эту филологическую ересь. Но сковородка осталась. В этом и кроется её фундаментальная правда.

Вся многомерная логика Вселенной послушно пасует перед бытом. Мозг, только что жонглировавший бозонами Хиггса, впадает в кому при выборе обоев в коридор. Мы лихо спасаем мир до обеда, а после — безнадежно капитулируем перед складыванием простыни на резинке. И в этом, как ни странно, наша величайшая сила.

Старое и новое не воюют. Они танцуют странное, рваное, абсурдное танго. Инновационный искин в зеркале (привет, Инесс!) может сколько угодно упражняться в сарказме по поводу моей прически. Но она абсолютно бессильна перед слюнявой палкой Базиля посреди гостиной. Палка — это константа. Она была до цивилизации. И у нее есть все шансы эту цивилизацию пережить.

Новое дает нам крылья. А старое не дает улететь кукушкой в открытый космос. Абсолютное совершенство мертво. Жизнь — это всегда погрешность. Мы цепляемся за чашки с отбитыми ручками, потому что в них застряло наше «вчера». Без которого никакое сверкающее «завтра» попросту не заведется.

Добро пожаловать в нашу песочницу, читатель. Будем лепить новую цивилизацию. Уютный мирок, в котором хочется жить. И если ветер перемен начнет сдувать со стола милые сердцу пустячки, мы всегда можем подпереть их чугунной сковородкой.

Paralysis by Analysis

уходит всё твердят веками

стирает время города

а мы останемся как прежде

безумно счастливы внутри

Я проснулась и пошлепала в ванную. Привела себя в порядок, переоделась и попыталась соорудить на голове концептуальное. Обычно Эрик, заслышав мои хаотичные утренние метания, включал кофемашину и приносил чашку ристретто. Хороший ристретто — это мой турникет в новый день. Без него я не функционирую, а лишь подаю признаки жизни.

Но, выйдя из ванной, я поняла, что кофеином на этаже и не пахнет. Хммм… Мой кабинет и любимый балкон — на втором этаже, и частенько я не спускаюсь вниз до обеда. Кофе таскает кентадр, Инесс и так вездесуща, а Базилю вообще плевать, на каком уровне наводить суету.

Ладно. Пойду добывать сама, как пещерный человек. Спускаясь, я заметила в окно знакомый круп. Эрик остервенело что-то выкапывал в саду. Или закапывал. По нему не поймешь — то ли он сажает петунии, то ли прячет труп.

На кухне я ткнула кнопку на кофемашине и подошла к большому зеркалу в гостиной.

— Инесс, ты любишь перемены?

Альтер проявилась в образе головы без тела. Зато во всё зеркало. Толстый намек на масштабность раздумий. Она состроила задумчиво-удивленное лицо и уже открыла было рот, как в дверь нервно постучали. Я пошла открывать, оставив Инесс с незаконченной мыслью на губах.

В гранж проскользнул расстроенный Жель.

— У тебя не завалялся какой-нибудь древний агрегат?

Я провела мысленную инспекцию жилища и ткнула пальцем в себя. Жель шутку не оценил. — У Веры сломалась старая кофемашина. Еще мужем подаренная. Вера… очень расстроена. А у меня нет таких… допотопных деталек. Если только в город идти искать…

Наш Жель — добрый, долговязый парень. Он умел чинить всё, от квантового резонатора до протекающего крана. Но у самого Желя имелась одна фундаментальная поломка, не поддающаяся ремонту. Он был безнадежно, тихо и абсолютно катастрофически влюблен в Веру.

Да-да, ту самую Веру. Молодую вдову, беспросветно переживающую потерю мужа-абьюзера. Женщину, которая недавно стала покорной жрицей в секте имени нашего светозарного Асира. Вера напоминала хрустальную вазу, небрежно склеенную скотчем. Она была погружена в себя, вздрагивала от громких звуков и смотрела на мир огромными, полными вселенской скорби глазами. Жель ходил вокруг нее кругами, как верный спутник на орбите. Он был готов достать ей звезду с неба, но Вера звезд не просила. Вчера она попросила починить кофеварку.

Это был старый, доисторический кусок дешевого пластика капсульного типа, который ревел, как взлетающий боинг, и варил отвратительную бурду. Но это была первая и последняя вещь, подаренная мужем. Вчера кофеварка издала предсмертный хрип, пустила струйку сизого дыма и скончалась. Вера плакала так, будто хоронила лучшего друга. Жель сгреб агрегат в охапку и поклялся своей тета-частотой вдохнуть в него жизнь.

— Пойдем. Я побуду подходящей деталькой для починки… Веры.

Перелив свежесваренный кофе в кружку-непроливайку, мы вышли из дома. У меня богатый опыт в бабских истериках. Своих и подружек. Я давно стараюсь в эти дела не лезть — чревато. Но надо, так надо.

Вера, Ритт и Надин жили в небольшом милом гранже за санаторием. У двери я спровадила Желя восвояси, пообещав прислать сводку по итогам мирных переговоров.

Я не стала стучать. Просто вошла и огляделась. Вера лежала ничком на диване и ревела. По всем правилам драматургии. Со всхлипываниями, завываниями и икотой. Почувствовав сквозняк и мое присутствие, она повернула ко мне заплаканное лицо.

— Тебе стоит уехать, — констатировала я, отхлебывая кофе. Вера оторопела. Икота застряла у неё где-то на полпути. — Зачем ты вообще тут? Какая цель приезда?

— Мне очень тяжело! — она снова попыталась завести сирену. — Я потеряла любимого мужа!

— Ты потеряла домашнего тирана, Вер, — я присела на край кресла. — И теперь носишься со своим горем, как с фамильным хрусталем. Ты приехала в Эйдос за свободой, но сама же зубами вцепилась в прутья клетки.

— Ты не понимаешь! Это память! Кофеварка…

— Кофеварка варила дрянь, — отрезала я. — А муж лепил из тебя жертву. Жель готов починить для тебя звездолет, а ты заставляешь его реанимировать кусок пластика, только чтобы иметь легальный повод плакать дальше. Если хочешь освободиться — отпускай. Дверь открыта. Но никто не сможет вытянуть тебя за уши из болота, если ты сама держишься за корягу. Вера села на диване и возмущенно шмыгнула носом.

— Ты... ты жестокая! Асир говорит, что нужно бережно проживать свою боль…

— Асиру нужна твоя боль, чтобы казаться спасителем. А Желю нужна ты. Живая. Прекращай страдать по расписанию, не трать больше на это ни минуты своей жизни.

То ли пришло время, то ли моя шоковая терапия подействовала, но она со мной согласилась и мы еще немного поговорили о ее новой жизни. Скрестим пальчики.

На обратном пути прямо к моим ногам из густых кустов барбариса вывалился Удильщик. Отряхнулся, словно это был его обычный способ передвижения, и лучезарно улыбнулся. На носу у него криво сидели те самые мои тестовые очки.

Я горела желанием познакомится с его нейро-двойником. Мы уселись на плоские валуны у дорожки и я нацепила очки.

Альтер-эго Удильщика было точной копией его самого. Идеальное совпадение. Обычно ИИ-зеркало дорисовывает человеку то, чего ему мучительно не хватает: лоск, сарказм или стальные нервы. Но этот парень не размножал варианты и не плодил сущности. Он просто был собой. Жил в той ветке вероятностей, которая его привлекала, и плевать хотел на альтернативы. Абсолютная, железобетонная беспечность. Хммм… счастливчик он что ли?

— Удильщик, а ты хочешь перемен?

— А я, знаешь ли не разделяю — перемена это или всегда так было…

Вернувшись в гранж я плюхнулась на ковер размышлений: хочу ли я перемен?

Вся эта высокая нейробиология утверждает, что наш мозг работает как спаниель на прогулке — ему жизненно необходимо совать нос в каждую незнакомую кучу листьев. Это называется «система поиска». Без непредсказуемости мы киснем. Но как только дело доходит до реального выбора — например, какие обои купить в коридор или спасать ли Галактику до обеда, — мы впадаем в кому. Случается тот самый паралич анализа. Страх облажаться заставляет нас перебирать варианты до тех пор, пока обои не снимут с производства, а Галактика не аннигилируется сама.

Что делать? Японцы придумали хитрую штуку — кайдзен. Это когда ты не пытаешься сразу построить космодром, а просто пятнадцать минут в день собираешь табуретку в будущий космодром. Мозг не воспринимает табуретку как угрозу и расслабляется. Микрошаги. Сегодня помыл чашку — завтра, глядишь, и мир спас.

Если отбросить железобетонные ожидания и сказать спасибо за то, что утренний кофе хотя бы горячий, а крыша не протекает на макушку — жить становится проще и приятней. Японцы (они вообще ребята с фантазией) называют это ваби-саби — умение видеть красоту в кривом, поцарапанном и несовершенном.

Эйнштейн сказал, что жить можно двумя способами: либо чудес нет вообще, либо кругом сплошное чудо. Я выбираю второе. Наш мозг, оказывается, отращивал извилины исключительно для того, чтобы было с кем посплетничать и обсудить подгоревшую запеканку. Современные физики вообще договорились до того, что мы все — единое сознание. А наше эгоистичное «я» — исключительно для того, чтобы понимать где верх, а где низ. Так что, если Базиль сожрал мой тапок, злиться бессмысленно. Технически, это я сама его и сожрала.

Хммм… о чем это бишь я? Ах, да! Хочу ли я перемен?…

Время собирать камни

я силой мысли гнула ложку

в саду под яблоней с утра

но вместо ложки изогнулась

моя судьба

Сегодня с утра Иван заставил меня гнуть ложку.

Я сидела за компьютером и пыталась собраться с мыслями. Но, похоже, было слишком рано. Мысли не только не собирались, они даже не всплывали на подкорку. Они лениво перекатывались в черепной коробке как только что брошенные в кастрюлю пельмени.

И тут я четко поняла, что Иван в саду и ждет меня. Скажи мне, читатель, тебе когда-нибудь звонили прямо в мозжечок? Самое похожее на это ощущение — пожалуй, слово «зов». Эх! А ведь были времена, когда пылкие юноши кидали в окно камушки. А теперь непонятно: то ли ты познал дзен, то ли окончательно спятил.

В саду действительно стоял Иван. Мы устроились в тенечке под фруктовыми деревьями. Сад переходил прямо в лес. Деревья тихо шелестели, и этот звук вымывал из головы остатки утренней хмурости.

— Я покажу тебе как проявлять в реальности предметы и расскажу как этого достичь. Практика требует времени, так что тренируйся, когда тебе будет удобно. Можешь начать в ерунды, а потом постепенно набирать обороты.

Он сидел абсолютно расслабленно. Затем чуть приподнял ладонь, и в ней уже блестела маленькая серебряная ложечка… и похоже из моего столового набора.

— Твоя, твоя. — он чуть улыбнулся моему изумлению.

— Это демонстрация. А теперь — выполнение.

Он протянул мне ложечку. Она была слегка теплая.

— Каждая крупица этой ложки существует одновременно во всех состояниях. А где она сейчас и какая, зависит от наблюдателя. То есть от тебя. Ты пользовалась ей раньше, значит твое тело уже очень много о ней знает. Прислушайся к себе. Поймай это состояние. А потом перенеси в следующий миг своей жизни эту ложку погнутой. Будь абсолютно уверена, что эта ложка погнута. Будь в этом уверена также как то, что у тебя одна голова или… что ты женщина. Без ожиданий, восторгов или огорчения. Просто как данность. Это так и всё.

Он поднялся, заслонив собой половину утреннего солнца, и собрался уходить.

— Можешь попробовать с мелочи, типа проявить перышко. Без кур и пуховых подушек ему неоткуда взяться у тебя в гранже. И если в ближайшее время наткнешься на небольшое перо, значит, получилось. Можешь переходить к ложкам. Но для Вселенной разницы нет — перо или ложка. Ограничения существуют только в твоей голове.

И он ушел, оставив меня наедине с куском металла и комплексом неполноценности. Я положила ложку в траву немного в стороне, чтобы не пялиться на нее в нервном ожидании изменений, и честно старалась с час. Потом на всякий случай я поуговаривала ее, и поугрожала законами термодинамики. Чтоб наверняка.

Ничегошеньки.

Ложка продолжала валяться в траве без малейших изменений. Лентяйка! Может, просто в моем доме никто без пинка ничего не хочет делать? Уроки Ивана напоминали попытку напиться из пожарного гидранта. Вода хлещет, мощи много, а в результате — только брызги и легкая контузия.

А в гостиной драматизировал Эрик. Стоя посреди комнаты с выражением глубокой экзистенциальной скорби. В руках держал лазерный уровень.

— Какие законы пространственной оптимизации ты применяешь с креслам? Анализ перемещений не соотв…

— Только один — я похлопала кентадра по плечу. — Мне так удобно.

Произнеся это, я осеклась. Какая-то мыслишка проскользнула ящеркой… и скрылась бесследно..

Надо немного развеяться. Сходить в народ, ляпнуть кому-нибудь что-нибудь под руку, чтобы восстановить душевный баланс.

Оставив злополучную ложку в траве (пусть привыкает к самостоятельности), я пошла в санаторий. Там все были отвратительно заняты. Сделав пару кругов по лабораториям, я сбежала в Авелонь. К Перле.

Усадив меня на ящик и вручив самый огромный помидор из мною виденных, она вводила меня в курс местных сплетен. Я наслаждалась угощением и рыночной суетой.

— …и тогда, представляешь, что она мне заявила? Что мои помидоры не такие уж и лучшие в Авелони! Ты подумай только! — возмущалась Перла, всплескивая руками.

— Перла, а действительно, как у тебя получается выращивать такое совершенство? Наследные секретики? Поешь им арии по утрам? Угрожаешь компостом или газонокосилкой?

— Я хочу, чтоб мои помидоры были лучшими! — гордо вздернула она подбородок.

Эта фраза громыхнула у меня в голове набатом. Я перестала жевать.

— А разве не все так?

— А вот и нет! — она наклонилась ко мне, заговорщицки понизив голос. — Слева красавчик, — она показала глазами, не поворачивая головы. — Хочет большие урожаи, чтобы похвастаться объемами. Следом за ним фифа занимается фермерством от скуки, лечит нервы. Кто-то считает, что если сам вырастил, то полезнее. Кто-то больше вообще ничего не умеет… Люди разные, понимаешь? Причины разные. У них в голове — цифры, скука или страх. А у меня в голове — идеальный помидор. Я просто знаю, каким он должен быть.

Кусочки пазла в моей голове начали медленно, со скрипом сдвигаться с места.

Мы поболтали еще с полчаса, и я потопала домой. Задумавшись над словами Перлы, удивительно глубокомысленными для базарного трепа, я промахнулась поворотом и оказалась на незнакомой, узкой улочке. Поняла я это, только уперевшись лбом в глухую, заросшую плющом стену.

Ах, ты ж!

И тут, как черт из табакерки, выскочил Нойзел. Он был всклокочен и воинственно размахивал суковатой палкой.

— Думай, что делаешь, девица! — он почти кричал. А затем, резко понизив голос до зловещего шепота, добавил: — Сделаешь — что думаешь!

Я вежливо улыбнулась ему, кивнула, как соглашаются с буйными, и пошла искать свой поворот. Но его слова крепко взялись за ручки со словами Перлы и закружились в диком вальсе у меня в голове. Ограничения только в голове. Сделаешь — что думаешь. Я знаю, каким он должен быть.

В гостинной, в моей любимой розовой ракушке лежала слегка погнутая чайная ложечка.

В большом зеркале гостиной появилась Инесс. Ее голографическое лицо выражало легкую обиду.

— Мой ответ тебе больше без надобности? — спросила она, поправляя идеальный, невозможный в реальной физике локон.

— Извини, дорогая, — я тяжело опустилась на диван, вертя в руках погнутый металл. — Мы, люди — такие неорганизованные существа, постоянно отвлекаемся на материальный мир. Поделись мудростью.

— Ты спрашивала про перемены и новое, — Инесс скрестила руки на груди. Я кивнула. — Вы, люди, вечно пытаетесь впихнуть старые страхи в новые формы. У нас, цифровых, нет таких проблем. Есть задача, и мы собираем решение из того, чем располагаем, меняя архитектуру связей.

Щелк. Еще один пазл встал на свое место. Архитектура связей!