Архитекторы смыслов

После обеда у меня уже рябило в глазах от многомерных графиков. Я свернула интерфейс и решила, что пора. Пора потрогать настоящую, физическую траву, пока я окончательно не переселилась в матрицу.

Пойду прогуляюсь по саду с Базилем. Скоро пойдут яблочки. Надо их подбодрить.

Мы вытолкались в дверь. По-другому с этим псом преодолевать проёмы невозможно — он всегда пытается выйти одновременно с тобой. И в тот момент, когда мы отпихивая друг друга, вывалились на крыльцо, прямо к моим ногам спланировала записка.

Обычная, бумажная. Сложенная в аккуратный треугольник.

«Я слышал, ты хотела посмотреть на сеолов? Я еду завтра с утра в заповедник. Погуляем, развеемся. Зайду за тобой завтра в 9:00. Митт».

Митт.

Я почесала переносицу.

Самый странный чувак в Эйдосе. И это с учетом того, что у нас есть Чехов, который разговаривает со стенами, и Норман, чей пульс учащается только при виде логарифмической линейки.

Митт был Джеймсом Бондом местного разлива. Сверкал ослепительной животной красотой, двигался, как сытый барс, и специализировался на мутных схемах. Он мог взять с собой на прогулку любую девушку в пределах континента. А при желании — пучок девушек. Женщины обычно таяли от его голоса, как масло на горячей сковороде. Но он предложил мне.

Мне, девяностолетней циничной женщине, которая вместо кокетства склонна читать лекции и кидать в лоб тапками. Я знала только одно логичное объяснение этому внезапному приступу романтики. И оно мне категорически не нравилось. Ну, честно говоря, мне не понравилось бы любое.

Митт — тень Асира. Наш златоустый гуру явно почувствовал, что я подпиливаю ножки у его трона, и послал своего самого смазливого «решалу» на разведку.

Штош. Поиграем в эти игры. В конце концов, сеолов я действительно хотела увидеть.

На утро дверной звонок звякнул ровно в 9:00. Секунда в секунду. Пунктуальность киллера.

Я распахнула дверь. На моем пороге, бодрый, веселый и сверкающий всеми тридцатью двумя зубами, стоял местный сердцеед. В походной экипировке, которая сидела на нем так, словно её шили эльфы в миланском бутике.

— А что, собственно, за повод? — я прислонилась к косяку, решив сразу сломать скрипт романтического приветствия.

— Ну, заповедник — это большой кусок дикого леса, — Митт ничуть не смутился, улыбка даже не дрогнула. — Там то лесоповал после грозы, то берег размыло. Я за ним присматриваю. Оцениваю, нужно ли вмешаться, какие ресурсы привлечь, чтобы экосистема не пошла в разнос. Сегодня повод рабочий — осмотреть один заболоченный луг. Вроде как там полноценное болото намечается. Сеолы начали застревать там в трясине. Посмотрим. Может, осушить надо. А ты говорила, что ни разу их не видела.

Я медленно кивнула. Повод годный. Даже идеальный. Экологический долг, забота о животных, прогулка на свежем воздухе. Ни один детектор лжи не придерется.

— Заходи. Я только термос возьму.

Мы поехали на здоровенном внедорожнике. Это был не просто джип, а настоящий бронированный вездеход, выкрашенный в глубокий матовый черный. Абажжжаю такие машины! В них есть честная, первобытная грация кирпича, летящего в витрину. Ехать было всего ничего, и скоро колеса мягко чавкнули по лесной подстилке — мы въехали в заповедник.

Здесь царила тишина. Не та мертвая тишина бетонных городов, а густая, вибрирующая тишина живого леса. Деревья смыкались над нами сводами готического собора. Воздух пах озоном, влажным мхом и немного — прелыми листьями. Архитектура природы, которая клала на лопатки любые потуги человеческого дизайна.

Вскоре машина остановилась на краю широкой, поросшей странной синеватой травой пустоши. В низине действительно чавкало и блестело черное зеркало зарождающегося болота.

— Приехали, — Митт легко выпрыгнул из кабины и начал доставать из багажника какие-то приборы, похожие на помесь штатива для камеры и буровой установки.

Пока он возился со своими датчиками, втыкая их в грязь, я подошла к кромке луга.

Я приехала сюда за чудом. И чудо не заставило себя ждать.

Из зарослей высокого камыша, пугливо прядая длинными, полупрозрачными ушами, вышел сеол.

Если вы никогда не видели сеола, представьте себе капибару, которой скрестили с грациозной ланью.

Я затаила дыхание. Медленно, чтобы не спугнуть, опустилась на корточки и достала из кармана куртки приманку. Горбушка свежего черного хлеба, густо посыпанная крупной солью. Для сеолов это был эквивалент черной икры и трюфелей в одном флаконе.

Я положила хлеб на плоский камень, а сама отсела чуть назад.

Сеол повел носом. Его большие уши встали торчком, нос уловил запах. Он сделал шаг. Потом еще один. Его копыта почти не оставляли следов на влажной земле, словно он весил не больше одуванчика.

Подойдя к камню, зверь осторожно слизал соль длинным фиолетовым языком. Я не шевелилась. Тогда он поднял свои огромные, похожие на два глубоких космоса глаза, посмотрел на меня и вдруг сделал шаг вперед, ткнувшись влажным теплым носом мне прямо в ладонь.

Меня окатило волной чистейшего, звенящего восторга. Это было как дотронуться до сгустка теплого, живого электричества. По моим пальцам пробежали легкие мурашки, а в голове зазвучало тихое, вибрирующее мурлыканье — эмпатический фон благодарного сеола. Я гладила его по мягкой, искрящейся шерсти и улыбалась. В такие моменты вся наша взрослая возня с политикой и мироустройством кажется нелепой пылью на сапогах Вселенной.

— У тебя легкая рука. Обычно они не подходят к людям близко, — голос Митта прозвучал совсем рядом.

Сеол застыл на мгновение, а потом буквально растаял в воздухе, оставив после себя лишь недоеденную корку.

Я вздохнула, выпрямляясь и отряхивая колени.

— Они чувствуют намерения. Мое намерение — кормить. Твое — измерять и контролировать. Никто не любит налоговую инспекцию, даже если она приходит с морковкой.

Он хмыкнул, оценив шутку, и махнул рукой в сторону раскладных стульев, которые успел расставить у машины.

— Давай перекусим. Датчикам нужно минут сорок, чтобы составить карту плотности грунта.

Мы уселись. Митт разлил из термоса травяной чай. Пахло чабрецом и надвигающимся допросом. Я буквально кожей чувствовала, как под этой идеальной, кинематографичной внешностью крутятся шестеренки холодного расчета.

— Знаешь, — начал он, глядя на темную воду болотца. Голос его звучал бархатно, доверительно. Как у старого друга, который хочет предложить тебе очень выгодную страховку. — Я ведь о тебе почти ничего не знаю. Ты появилась в Эйдосе так внезапно. И сразу — в самом центре событий. Чем ты жила до всего этого?

Я отпила чай. Горячий. Хороший чай.

— Писала книжки. Запускала приложения. Смотрела в окно, — я пожала плечами. — Ничего такого, из-за чего стоило бы вызывать спецназ. Быт, Митт. Обычный человеческий быт с его кастрюлями и дедлайнами.

— И как тебе Эйдос после этого? — он повернулся ко мне. В его глазах не было любопытства, там был сканер. — Не тяжело? Здесь всё такое... насыщенное. Инсофы, постоянные перекраивания реальности, Анна с ее бесконечными планами. Не устаешь от этой плотности событий?

— Я предпочитаю плотность событий плотности пустоты, — философски заметила я, наблюдая, как над болотом кружит одинокая стрекоза размером с воробья.

Митт подался вперед, опираясь локтями о колени.

— Понимаю. Но знаешь, иногда людям с твоим потенциалом нужно нечто иное. Ты ведь молода, красива, гениальна.

(Ага, молода. Девяносто лет в обед. Но об этом ему знать не обязательно).

— Я тут недавно общался с ребятами из Северного Континента, — Митт закинул удочку так элегантно, что крючок только на мгновение блестнул на солнце. — Там есть невероятные места. Абсолютный климат-контроль. Пляжи, теплый океан круглый год. Никаких ифритов, никаких болот, никаких социальных революций. Умные дома, где всё подчинено только твоему комфорту. Или, если любишь путешествовать — круизные лайнеры-города. Они бороздят океаны, предлагая уровень жизни, который Эйдосу и не снился. Тебе бы там понравилось. Ты могла бы писать свои книжки, лежа в шезлонге с коктейлем.

Я слушала этот рекламный проспект и восхищалась. Какая прелесть. Он даже не пытался меня очаровать. Он пытался меня купить. Оценить мою стоимость и понять, в какую именно золотую клетку меня можно аккуратно пересадить, чтобы я перестала путаться под ногами у Асира.

— Я сгораю на солнце, Митт, — я улыбнулась ему самой вежливой из своих улыбок. — А на кораблях меня укачивает. К тому же, в шезлонге неудобно писать. Песок забивается в клавиатуру.

Он слегка прищурился. Защита не пробита. Переходим к Плану Б. Эмоциональные привязанности.

— Ну а как же семья? Родня? — он налил себе еще чая. — Не скучаешь по ним? Эйдос — это ведь изоляция. Секреты. Мы живем тут, как в подводной лодке. Разве тебе не хочется простого женского счастья? Выйти замуж за нормального парня «снаружи», родить деток, жить без этого постоянного надрыва и необходимости спасать мир?

Скажи мне, читатель, как часто мужчины пытаются упаковать тебя в шаблон «простого женского счастья», когда не знают, как справиться с твоим интеллектом? Это классика. Если женщина строит термоядерный реактор, обязательно найдется кто-то, кто спросит: «А борщ ты когда варить успеваешь?».

Я посмотрела на него в упор. Прямо в эти красивые, пустые, расчетливые глаза.

— Митт. У меня есть Базиль. Он производит хаоса больше, чем трое гиперактивных детей. Моя семья — это мои нейронные связи, и они чувствуют себя здесь превосходно. Что касается замужества... — я сделала мхатовскую паузу. — Замужество ради того, чтобы было кому подать стакан воды в старости, экономически нецелесообразно. Дешевле нанять сиделку или перепрограммировать Эрика.

Митт тихо рассмеялся, но смех получился сухим как старый камыш.

— Ты всё сводишь к шутке, Елена. Но я ведь серьезно. Эйдос скоро ждут большие потрясения. Твоя идея... она разозлит очень многих. Тех, у кого есть реальная власть. Здесь может стать... небезопасно. Особенно для тех, кто инициировал процесс. Я просто беспокоюсь. Если ты захочешь уехать, сменить обстановку, залечь на дно — только скажи. У меня есть ресурсы. Я всё организую. По щелчку пальцев. В лучшем виде.

Вот оно. «Чеховское ружье», которое он весь день прятал под старыми тапочками светской беседы.

Он не просто хотел выяснить, что меня держит. Он предлагал билет в один конец. Щедрые отступные. Золотой парашют, лишь бы я отвалила из Эйдоса со своими революционными идеями о демонтаже старого мира. Митт, со своими мутными схемами и посредническими процентами, боялся потерять кормушку. А Асир боялся потерять паству. Они спелись. И теперь этот роскошный самец сидел передо мной на складном стульчике и пытался вежливо выставить меня за дверь Вселенной.

— Я учту твою заботу, Митт, — я допила чай и закрутила крышку термоса до щелчка. — Но видишь ли, в чем проблема. Если я уеду на круизный лайнер, кто же тогда будет кормить сеолов хлебом с солью? Без меня вы им только датчики в болото совать умеете.

В его глазах на долю секунды мелькнуло раздражение — так бывает у фокусника, когда зритель замечает кролика в рукаве до финала трюка. Но Митт был профессионалом. Лицо мгновенно разгладилось, вернув фирменную улыбку.

— Как знаешь, красавица. Мое дело предложить. А приборы свои данные уже сняли. Собираемся.

Мы побывали еще на нескольких участках могучего леса. Митт снимал показания, делал видео и ненавязчиво старался узнать мою подноготную. Я обрадовалась возможности и выдавала ему все залежавшиеся на дальних полках байки. Он слегка дулся, но попыток не прекращал. Наконец, дела были переделаны, сеолы переглажены, а небылицы рассказаны и мы выдвинулись домой.

Обратный путь мы проделали почти в полном молчании. Грандиозный бронированный вездеход глотал километры лесной дороги, а я смотрела в окно на проносящиеся мимо стволы вековых деревьев, чувствуя, как внутри разворачивается тугая пружина понимания.

Всё стало на свои места. Двойное дно этой нелепой поездки.

Митт не был просто бабником. И не был просто экологом. Он был кризис-менеджером старого мира.

Он таил надежду от меня избавиться. Выкупить меня, как проблемный актив. Засунуть в теплый, комфортный инкубатор на Северном Континенте, подальше от нервных узлов.

Почему? Потому что я, со своим «юношеским максимализмом» и протоколом «Безумный шляпник», представляла для них экзистенциальную угрозу. Они привыкли быть кукловодами. Асир дергал за ниточки страха и вины, Митт — за ниточки жадности и комфорта. А я предложила отрезать марионеткам нити и посмотреть, как они будут танцевать сами.

Просьба ли это Асира? Безусловно. Но Митт играл и свою игру. Зачем ему мир без дефицита, если он прекрасно зарабатывает на разнице потенциалов?

Мы подъехали к моему гранжу, когда солнце уже мазнуло по горизонту красным, словно предупреждая о завтрашней буре.

— Спасибо за сеолов, Митт.

— Всегда пожалуйста, красавица. И... подумай над моими словами. Климат-контроль и океан. Это лучше, чем война с ветряными мельницами.

— Я предпочитаю строить мельницы сама, — ответила я, захлопывая тяжелую дверь.

Машина бесшумно отчалила в сумерки.

Я стояла на крыльце, вдыхая прохладный вечерний воздух. Из-за двери послышался приглушенный лай Базиля и характерный звук падающей кастрюли — видимо, Эрик снова проиграл битву за кухню.

Я усмехнулась и толкнула дверь своего гранжа.

Пора возвращаться к чертежам, читатель. Кажется, сопротивление материалов оказалось куда более агрессивным, чем мы предполагали. Это надо учесть.

Хижина, где смеются

я строила модель вселенной

без государств и без долгов

а эрик ввел налог на слюни

для псов

Как говорят китайцы, хижина, где смеются, богаче дворца, где скучают.

Осень в Эйдосе — это время, когда даже законы физики пахнут шарлоткой. Наш фруктовый сад выдал урожай за всю биосферу. Часть мы бережно переложили сухой мицелиевой ватой в погребе. Остальное отправили Федору, нашему заведующему хозяйством и любителю Сунь-цзы, для создания джуста.

Джуст — это абсолютная фруктовая магия. На вид — полупрозрачные граненые самоцветы. Яблочный джуст похож на янтарь и ловит свет оттенками теплого солнца. Кладешь его на язык, и концентрат вкуса накатывает на тебя насыщенной волной, унося в океан тонких ощущений. Это как налоговый вычет, но прямо в рецепторы. Самая вкусная вещь на свете. Мммм…

В Эйдосе урожаю оказывают особое внимание и технологии обработки и хранения находятся на беспрецедентной высоте. Хранилища и склады Эйдоса любовно заполнялись сырами, фруктами и овощами, чтобы долгими зимними вечерами нам было чем хрустеть у камина в теплой компании или за хорошей книжкой.

Жизнь текла размеренно, пока Эрик не подхватил вирус государственности.

Сегодня утром наш домашний кентадр решил ввести на кухне суверенную демократию.

Эрик проанализировал ВВП нашего домохозяйства и пришел к выводу, что Базиль — экономический паразит. Андроид арестовал собачьи галеты и объявил, что отныне вводит налог на виляние хвостом. Базиль, не обремененный знаниями макроэкономики, просто стащил эриковы любимые щетки для полировки копыт и радостно умчался в сад. Система рухнула на этапе сбора податей. Тогда кентадр попытался применить экономические санкции, перекрыв собаке доступ к водопою (убрал миску с водой). В ответ пес ввел жесткое эмбарго: принес из сада самую грязную, слюнявую палку и торжественно сгрыз ее прямо на зарядной станции Эрика. Транзакция была заблокирована.

Я пила свой утренний ристретто, смотрела на этот геополитический крах в масштабах одного коврика и думала о том, что Вселенная обожает фракталы. То, что происходит на кухне, в точности повторяется на уровне планеты. Если ты строишь систему на искусственном дефиците печенек, рано или поздно в твой серверный шкаф прилетит слюнявая палка.

И еще, читатель, после поездки в заповедник у меня осталось странное послевкусие. Митт. Идеальный, ослепительно обаятельный Митт. Он кормил со мной сеолов черным хлебом с солью, шутил про погоду и очень аккуратно, сапером на минном поле, интересовался моей жизнью. Не хочу ли я переехать? Не скучаю ли по родне? Он не сказал ничего предосудительного. Ни единого слова, к которому можно было бы придраться. Но мой внутренний инсоф бил в набат так, что звенели пломбы.

Митт был такой весь «слишком»: слишком большой, слишком энергичный… слишком кинетическим. Кого-то он мне мучительно напоминал своей тяжелой, звериной гравитацией. Ивана? Да, определенно. Только Иван был скалой, а Митт — лавиной, которая притворяется пушистым снегом. Анна говорит, что уверена в нем. И мы все дружно делаем вид, что верим в это. Точно так же я делаю вид, что верю Эрику, когда он божится, что не полирует копыта моим дорогим бальзамом для волос.

Но Митт — это локальная заноза. А мне сегодня предстояло тащить бревно из глаза человечества.

Большое собрание по итогам проектов Долины проходило в амфитеатре Эй’Терры. Место потрясающее. Ступени здесь выращены из эмпатического мицелия, который услужливо принимает форму твоего тела, стоит на него сесть. Если ты напряжен, мицелий становится чуть плотнее, поддерживая спину. Если расслаблен — обволакивает мягким бархатом. В воздухе пахло свежестью и тем специфическим электрическим напряжением, которое всегда возникает, когда в одном месте собирается слишком много людей, умеющих силой мысли гнуть вилки.

Мне предстояло выступить перед всей Эй`Террой. Во-первых, я терпеть не могу публичных выступлений. Моего самообладания хватает только на то, чтобы оттарабанить речь, не почесав при этом носа и не облокотиться мимо кафедры.

Во-вторых, я не была уверена, что сейчас стоит вываливать на всех наши замыслы. Они не были даже на этапе чертежей. Мы их только нащупывали. Но Анна настаивала. Ей нужен был коллективный штурм. Меня смущало количество посвященных, но Анна поклялась, что люди в Эйдосе, хоть и не ангелы, попали сюда не зря. Мир за пределами Долины обошелся с ними паршиво, и возвращаться им некуда.

Итак, я вышла вперед. Базиль, увязавшийся за мной, плюхнулся у моих ног и громко, с чувством вздохнул, всем своим видом показывая, что революции революциями, а время обеда близится. Амфитеатр накрыла акустическая крышка непроницаемости. У меня на мгновение заложило уши. Я обвела взглядом гениальнейшие умы и набрала в грудь побольше воздуха.

— Доброе утро, архитекторы смыслов, — начала я, и акустика амфитеатра послушно разнесла мой голос, не исказив ни единой ноты. — Мы говорили о новых моделях. О том, как изменить мир, не превратив его при этом в радиоактивную пепельницу. Я обещала вам план. И он у меня есть. Спойлер: он звучит как абсолютное безумие.

Я прошлась вдоль первых рядов, собирая заинтригованные взгляды.

— Давайте честно. Базовые потребности человека просты, как лопата: безопасность, еда, крыша над головой. Это должно выдаваться по факту рождения. Как пупок. Всё. Остальное накрутили сверху, чтобы было чем оправдать ипотеку и восьмичасовой рабочий день.

Я развела руки.

— Посмотрите на Эйдос. Мы выращиваем дома из грибов и получаем энергию из пустоты. Мы обеспечиваем себя едой и всем необходимым. Мы живем тут полной, счастливой жизнью. Почему? Потому что мы выкинули из уравнения дефицит. Мы перестали соревноваться за печеньки.

Я усмехнулась, вспомнив утренний инцидент на кухне.

— Квантовые технологии давно уже не киберсказки. Но запустить квантовый интернет в мире шумные так и не решились. Вы знаете почему. Испугались. Они поняли, что абсолютная связность убьет границы. А если убить границы, где прикажете ставить шлагбаум и собирать налоги? Они построили гипердвигатель, но заперли его в гараже, потому что к нему не крепится кассовый аппарат! Кто-то побоялся выпустить контроль, кто-то затрясся над утечками данных. Гениальнейшее открытие Вселенной засунули на дальнюю полку ради сохранения кресла мэра.

Я подмигнула Аве, сидевшей в третьем ряду. Она едва заметно улыбнулась.

— Но у нас есть Q-net. У нас есть нан — искин, который с грацией бога регулирует как производственные, так и социальные процессы и не требует откатов. У нас есть всё. Нужно только взять нашу уютную песочницу и натянуть её на весь глобус.

Я щелкнула пальцами по комму на запястье, нажимая «опубликовать». Рядом со мной в воздухе вспыхнула голографическая схема.

— Мне это видится так. Небольшие экономические зоны, способные себя прокормить. Излишки меняются через сеть на то, чего не хватает. Никаких банковских комиссий за перевод воздуха из одной трубы в другую. Я не претендую на идеальность модели и решений. Моя моделька сейчас крутится в ваших коммах. Вы — светлые умы. Рвите её, перекраивайте, дополняйте. Потом отберем лучшее для тестирования.

Я выдержала паузу, позволяя тишине повиснуть в воздухе.

— И главное. Мы отсекаем вековой мусор. Поклонение золотому тельцу, большой спорт, финансовые биржи и высокую моду. Всё это бессмысленное перекладывание блестящих фантиков, которое разжигает бездумное потребление и заставляет людей покупать пятый тостер ради функции подогрева эго.

В зале загудели.

— Конечно, — я слегка повысила голос — нам придется найти этому замену. Что-то красивое, полезное и доброе. И чтобы никто при этом не плакал от нехватки статусного майонеза.

Посыпались вопросы. Амфитеатр мгновенно превратился в научный базар. Я как могла отбивала подачи, пыталась донести свою точку зрения и рассмотреть чужую. Как и следовало ожидать, их научная лексика начала завязывать мой мозг в морской узел. Народ увлеченно вертел модель в вирт-экранах, жарко спорил, и я поняла, что лодку от берега я наконец то оттолкнула. Моя моделька обрастала новыми связями и списками возможных решений.

Анна объявила перерыв и я отвела Базиля домой. Вечерело, в кустах зашуршали лесные жители. Базиль всегда слишком радовался перспективам обзавестись новым другом. И я одинаково опасалась как новых зверьков у нас на ужине так и расцарапанной какой-то сердобольной мамашей-енотихи наглой рыжей морды своего неугомонного пса.

Через час все опять собрались в амфитеатре и расселись по своим местам.

— Господа! Я хочу добавить совсем немного.

Я выдержала мхатовскую паузу. У Нормана дернулся глаз.

— Мы отменяем государства, — спокойно произнесла я. — И упраздняем деньги

Поиски абсолютного нуля

мы отменили государства

и деньги выбросили в пруд

теперь сидим едим варенье

и сеем клевер и уют

Тишина, рухнувшая на амфитеатр, была такой плотной, что ее можно было нарезать ломтиками и подавать к чаю. Чехов открыл рот. Удильщик удивленно поднял бровь. Анна даже не моргнула — она знала, кого пригрела на груди.

— Позвольте объяснить, — я сунула руки в карманы. — Что производят деньги? Что производят правительства? Ни-че-го. Ни калорий, ни киловатт, ни красоты. Производители благ — это природа и человеческие руки. Правительства и деньги возникли тысячелетия назад как инструменты координации. Как записная книжка, чтобы помнить, кто кому должен мешок зерна. Но смысл исказился. Записная книжка ожила, отрастила зубы и сожрала своих хозяев. Правительства присвоили себе право на землю, а деньги из инструмента обмена превратились в единственный смысл человеческой жизни. Мы живем в мире, где кусок резаной бумаги имеет больше прав на существование, чем живой человек.

Амфитеатр загудел. Норман вскочил с места..

— Но рынки…

— Рынки — это пузыри из страха и жадности, Норман, — парировала я, не повышая голоса. — Если отделить государства от территорий, они исчезнут. Территория останется. Реки, заводы, пекарни и серверные фермы никуда не денутся. Исчезнет лишь абстракция, заставляющая людей ненавидеть друг друга из-за линий, нарисованных на карте. Когда то церковь отделили от государства. И отличненько выжили.

Небольшие сообщества с помощью нана вполне справятся с регуляцией человеческих ресурсов и распределением товаров.

Не задавайтесь целью поставить с ног на голову весь мир за один день. Первоочередная задача накормить и обеспечить кровом. Мы разберем человейники. Эти бетонные мешки, где люди сходят с ума от скуки и стресса. Мы обеспечим каждого человека правом на еду и жилье просто по факту рождения. Никто не должен доказывать свое право на существование, конкурируя за кусок хлеба с алгоритмами биржи.