
Полная версия:
Сердце Эрмиты
Арви знала, что Мик начинал уже не раз. Записывался, ходил на занятия, потом его забирал камбуз, рейс, чужая беда, и становилось неловко возвращаться, а папка с конспектами убиралась с глаз. Лицензия у него была только временная, корабельная, та, что Дальняя служба выдаёт младшему персоналу на испытательный срок и продлевает, пока капитан подписывает. Арви подписывала. Ей и в голову не приходило, что это может его задевать.
Она помнила, как прозвучало тогда, в тот тяжёлый год: «у тебя нет амбиций». И помнила, что Мик ничего на это не ответил. Ей хотелось сказать, что доказывать не нужно и что она была не права, но она не решалась: вдруг Мик и правда раньше бы всё сдал, если бы не она. Вмешиваться Арви не стала — мальчику шёл пятый десяток, он вполне мог сам принимать решения.
* * *
На шестую ночь она проснулась в каюте на «Стриже» от счёта.
— …двадцать восемь, двадцать девять, тридцать.
Мик стоял на коленях на полу между койкой и откидным столом. Перед ним лежало свёрнутое валиком одеяло, перетянутое посередине её ремнём, — грудная клетка, как понимала Арви. На столе светился планшет с открытым разделом про реанимацию, рядом стояла остывшая кружка. Ночная полоса вдоль пола подсвечивала ему колени снизу.
Он наклонился, сделал два вдоха в пустоту над одеялом и снова упёрся ладонями.
— Один, два, три…
Арви лежала и не шевелилась. Можно было сказать ему, что уже третий час и что одеяло он всё равно не спасёт. Она не сказала. Слушала ровный счёт и думала, что за одиннадцать лет на этом корабле ни разу не видела, чтобы Мик что-нибудь учил. Готовить он умел всегда, будто родился с ножом в руке. Торговаться — тоже. А вот так, ночью, на коленях, по планшету, повторяя то, что не получается, — никогда.
На втором цикле он сбился, выругался шёпотом и начал заново.
Утром одеяло лежало на койке ровно, как будто ничего не было. Ремень висел на крючке.
* * *
Центр лицензирования размещался в филиале Академии Ласпи, в двух ярусах над деловыми кварталами Тессы. Внизу торговали, кричали и пахли жареным, а здесь тянулись широкие светлые коридоры, расчерченные белыми полосами, как борта их барж у девятого причала. Курсанты в серых куртках ходили по двое и разговаривали негромко. У входа во всю стену висела карта Рукава, и узлы на ней светились так ровно, будто там никогда ничего никогда не гасло.
Пиц остановился перед картой и что-то считал на всех четырёх пальцах сразу.
— Не надо, — сказала ему Бажена.
— Я просто смотрю.
— Ты считаешь, сколько стоит эта стена. Не надо.
Теорию сдавали утром, все вместе, в зале с одинаковыми столами. Практику — по одному, в боксах, где пахло дезинфекцией и, почему-то, той же старой резиной, что и в спортзале. Видимо, маты на Тессе закупали одной партией. Правая смена отстрелялась быстро. Тобиаш вышел через двенадцать минут с таким видом, будто его оторвали от дела. Ленни вышел бледный, но с отметкой, и тут же сел на пол, отстегнув экзоскелет. Гвидо вышел, сказал «ну вот» и ушёл искать, где здесь кормят.
Мика вызвали предпоследним.
Стена у боксов была стеклянная, и ждущим разрешалось смотреть. Арви встала у стекла, Мару рядом с ней, а Нури чуть позади, и все трое выглядели как группа родителей, которые пришли болеть за своего малыша. Малыш улыбался своей детской улыбкой и махал им с той стороны гигантскими лапищами.
Экзаменатор, сухая женщина в форменной куртке Академии, дала Мику вводную: мужчина, падение с высоты на станции, без сознания. Мик опустился на колени возле манекена, и Арви увидела, что у него трясутся руки. Не чуть-чуть, а так, что это было видно через стекло. Он положил ладони на плечи манекена и не смог сразу их удержать.
— Голос, — одними губами сказала Мару. — Ну.
Мик наклонился к манекену.
— Вы меня слышите?
Голос у него не дрожал. Это Арви запомнила потом лучше всего: руки ходили ходуном, а голос был ровный, тот самый, каким он на пересменке говорил «садитесь, остынет». Он проверил дыхательные пути, не пропустив, хотя Мару дёрнулась. Проверил дыхание, считая вслух. Вызвал помощь — экзаменатор кивнула, засчитывая. Ладони он сцепил в замок, и, как только упёрся ими в грудь манекена, дрожь ушла в работу.
— Один, два, три…
Тот же счёт, что ночью, над одеялом. Арви смотрела на его спину и на то, как он раскачивается от бёдер, а не от плеч, — значит, слушал Мару, а не только читал. На тридцатом счёте два вдоха, снова компрессии. Экзаменатор меняла вводные: пульс появился, пульс пропал, кровь из бедра. Мик наложил жгут, записал время маркером на манжете, повернул манекена набок. Руки снова начинали трястись, когда он их отнимал, и успокаивались, когда было что делать.
Потом экзаменатор что-то сказала, и Мик, опустившись на пятки, посмотрел на неё снизу вверх. Она сделала отметку в планшете и добавила ещё пару слов. Он кивнул, встал и вытер ладони о штаны.
Когда он вышел, никто ничего не спросил. Мару просто смотрела на него.
— Сдал, — сказал Мик и пожал плечами, будто речь шла о соусе. — Сказала, жгут высоковато. Но в норме.
Мару хлопнула его по плечу — в первый раз за всю неделю — так, что он качнулся.
— Высоковато, — повторила она. — Я тебе говорила.
— Ты мне говорила, что я убил его девять раз.
— Ну и что, зато в десятый не убил.
Арви ничего не сказала. Она просто взяла его за руку и почувствовала, что пальцы у него всё ещё мелко дрожат. Он сжал её ладонь и не стал объяснять, да и ей нечего было добавить. Экзамен он сдал, причём не для неё, и от этого ей было почему-то ещё теплее.
Её саму вызвали последней. Она отработала вводные быстро и чисто, как делала много раз, и думала всё это время совсем не о манекене.
* * *
Орен Вальд ждал её на том же ярусе, в кабинете, который явно ему не принадлежал. Там было слишком пусто и аккуратно, а на полке не стояло ни одной вещи, которую кто-то выбрал бы сам. Он поднялся ей навстречу и пожал руку — сухо, коротко.
— Поздравляю с продлением, капитан. Весь экипаж, насколько я знаю.
— Быстро же до вас новости доходят, — восхищенно протянула Арви.
— Это наше здание. — Он сел и подвинул к ней папку. Бумажную, настоящую, с печатями. — Я хочу, чтобы этот разговор был другим, не таким, как прошлые. Поэтому начну я.
В папке лежали материалы комиссии с «Кантипа». Арви узнала собственные формулировки, свой отчёт, тот, который переписывала четыре раза, убирая прилагательные про директора Басилику. Здесь он был без её правок — первый вариант, который она никому не отправляла. Или отправляла, но не туда.
— Как? — спросила она.
— Сеть Тессы принадлежит Ласпи, — сказал Вальд спокойно. — Буфер узла — тоже. Вы это знали, просто не думали об этом. — Он перелистнул страницу. — Дальше. Канал на Тиину. Мы его видели. Не всё, что по нему шло, но достаточно. И ещё одно, раз уж мы договорились выкладывать все начистоту. Мы отправили вас на Сиваш не просто так.
Арви подняла на него глаза.
— Тогда вы предлагали работу. Хороший контракт, страховка, удобный маршрут.
— Тогда я так это подал. — Он не отвёл взгляда. — Это и был хороший контракт.
— Это было «мы вас отправили».
— Это было и то, и другое.
Она закрыла папку. Вальд подождал в тишине пустого кабинета, будто давал ей время решить, встанет она или нет, и, когда она осталась сидеть, заговорил о другом — о картелях. Он вёл этот разговор медленно, так обращаются к людям, которым неприятно слушать, но надо.
— Вы, наверное, думаете, что Ласпи, Гаспра, Партенит и остальные в состоянии перманентного соревнования или даже войны. Тихонечко так, где-то в кулуарах, но воюют. Это не так. Картели не борются, капитан. Они уравновешивают друг друга. У каждого своя область. Ласпи держит связь, узловую сеть, Гаспра — кристаллы и всё, что вокруг них. Мойнаки — медийное влияние. Партенит — разведка, переходы, страхование, верфи. Никто не может обойтись без остальных, и все это знают. Поэтому в Рукаве сотни лет нет войны. Да, каждый тихонько тянет одеяло на себя и есть некоторая борьба за влияние, но все умеют договариваться. Потому что любой перекос может вывести нас из этого равновесия. Даже преступность у нас с вами довольно мирная: контрабандист знает, сколько стоит взятка, и таможенник знает, сколько стоит промолчать, и оба хотят дожить до пенсии.
— Пиц бы с вами согласился, — сказала Арви.
— Ваш суперкарго — очень разумный человек, — Вальд позволил себе тень улыбки. — Беда в том, что равновесие держится, пока никто не стянет все одеяло на себя. И вот прямо сейчас Гаспра ближе всего к этому, благодаря тому, что знает о кристаллах больше, чем выдает остальным.
— Почему Тесса не погасла? — спросила Арви. Вопрос сидел в ней с того дня, как они вернулись: узел молчит, а станция живёт, свет горит, на рынке торгуют кардамоном. — Узел же молчит с тех пор, как на Оорт Депоте…
— Тесса не живёт узлом, — сказал Вальд. — Свет, воздух, тепло здесь от собственного реактора. Узел — это дорога и голос. Голос мы перекинули через соседние станции, медленно, но перекинули. А дорогу держат баржи. Вы видели их у девятого. Пока они ходят, Тесса не одна. — Он помолчал. — Нам это стоит очень дорого и мы платим. Потому что если погаснет Тесса, начнут гаснуть и остальные — не узлы, а люди, которые перестанут верить, что завтра будет как вчера, могут начать раскачивать нашу уравновешенную платформу и весь наш не очень крепкий покой унесет как к черной дыре.
Арви слушала и понимала, что он не врёт — или врёт так хорошо, что ей этого не поймать. Это было неуютнее, чем ложь.
— Теперь вы, — сказал Вальд. — Ровно столько, сколько захотите. Я не стану тянуть.
Не всё. Она помнила это «не всё» так ясно, как будто его сказали вслух у неё за плечом.
Она рассказала про кружево — что оно в ней растет почти с рождения и теперь это её нервы, а не вставка, и что Гаспра это знает. Потом объяснила, зачем они за ней охотятся: для них она — лоза, по которой нащупывают новые узлы, как воду в пустыне ищут раздвоенной веткой. Про озеро — только то, что видели все, огни над розовой полосой, а не то, что открылось ей одной. Остальное Арви оставила при себе. Она говорила ровно, и Вальд ни разу её не перебил.
Когда она замолчала, он долго смотрел в окно.
— Да, — как будто выдохнул он наконец, обращаясь не к ней. — Сходится.
— Что сходится?
— Картинка. Гаспра решает кризис, капитан. Не нынешний — тот, что будет через сто, через двести лет. Гнёзда не бесконечны, кристаллы не бесконечны, сеть стоит на том, что вот-вот закончится. Они это посчитали раньше всех. И цель у них, если честно, светлая. Чтобы Рукав не погас и все наши 600 планет могли продолжать общаться. — Он повернулся к ней. — А методы грязные. И заодно им очень хочется, чтобы, когда всё решится, власть была полностью в их руках. Вот это и есть одеяло.
— А Ласпи не хочется?
— Ласпи хочется, чтобы одеяло осталось на всех. Нам так выгоднее. Я не прошу верить в наше благородство, я прошу верить в нашу выгоду.
Он предложил то, ради чего пришёл: защиту. Ласпи не отдаст её Гаспре, не выдаст совету хранителей, закроет её борт в своей сети, насколько сможет. Взамен — исследования.
— Без вырезания кружева, — сказала Арви раньше, чем он закончил.
— Без вырезания. Без проб, взятых без вашего согласия. И без прямого доступа к вам. Работа пойдёт у Феоды, у вашего отца, с вашим врачом. Ирма Кос будет вести медицинскую часть, ваш отец — кристаллы. Мы получаем отчёты и вас мы не трогаем.
— Отец уже согласился?
— Ваш отец, — сказал Вальд, — согласился быстрее, чем я ожидал.
Это Арви не понравилось, но она промолчала.
Он заговорил о деталях — кто подписывает, через какой канал идут данные, кто платит институту на Феоде. Говорил гладко и между делом сказал:
— О кружеве, кстати, я узнал только из материалов комиссии. Уже после Сиваша. До этого мы видели в вас просто хорошего капитана с удачей.
Арви кивнула, но не сразу поняла, что зацепилось: дошло через фразу, когда он уже говорил про страховые.
— Подождите, — сказала она. — Вы отправили нас на Сиваш.
— Да.
— До комиссии. До того, как узнали про кружево.
Вальд остановился.
— Зачем Ласпи отправлять на Сиваш хорошего капитана с удачей? У вас таких полный реестр. Почему «Стриж»?
Он помолчал совсем недолго, может быть, одну секунду, но Арви этой секунды хватило.
— Мы предполагали, — сказал он. — Не знали — предполагали.
— От кого?
— Капитан…
— От кого вы предполагали?
— Это не моя тайна, — сказал Вальд. — И она не против вас. Это всё, что я могу сказать сегодня.
Арви смотрела на него: аккуратный пустой кабинет, бумажная папка с печатями, человек, который только что раскрыл весь расклад и один козырь оставил в рукаве. Всё как у картелей, подумала она: уравновешивают. Он дал ей правду про Сиваш, чтобы она не спросила, откуда та взялась.
— Хорошо, — сказала она.
Они подписали. Вальд пожал ей руку ещё раз, теперь дольше, и проводил до двери. В коридоре курсанты в серых куртках расступились, пропуская её.
* * *
Внизу, в деловом ярусе, было шумно и пахло всей едой вселенной. Арви шла к причалу и думала о том, что ещё месяц назад за ней охотилась одна Гаспра, а теперь Ласпи смотрит на неё тем же взглядом, только вежливее. Подписанный договор ничего не менял в этом взгляде. Защитят — да. Пока выгодно. А когда станет выгоднее другое, Вальд так же спокойно разложит перед кем-нибудь другую папку.
Ей хотелось одного: чтобы где-нибудь заклинило шлюз, чтобы на каком-нибудь челноке отказал регенератор, чтобы надо было лететь, считать воздух, вытаскивать людей. Чтобы всё было просто: вот беда, вот «Стриж», вот она. Её все достали — картели, хранители, советы, папки с печатями. Даже Тихие, забравшие у нее Митра.
На причале планшет пискнул. Сообщение от отца, короткое, как всё, что он писал.
«Ласпи прислали протокол, я подписал. Не волнуйся, то, что им нужно, они получат — это один слой. Есть и поглубже, но это не для их отчётов. Потом расскажу. Кашляю меньше».
Арви перечитала «поглубже» дважды и убрала планшет в карман. Можно было написать «что ещё за слой», можно было позвонить. Она не стала. Если отец сказал «потом», он скажет потом, а спрашивать через сеть, которая принадлежит Ласпи, она теперь не собиралась ни о чём.
У шлюза «Стрижа» стоял Мик в куртке, накинутой на плечи. Он держал два стаканчика с чем-то горячим и выглядел так, будто ждёт давно и не собирается в этом признаваться.
— Ну? — спросил он.
— Подписали.
— И как он?
Арви взяла у него стаканчик. Пальцы у Мика больше не дрожали.
— Вежливо врёт, — сказала она. — Но защищать нас будет.
— Это лучше, чем невежливо врать и не защищать, — рассудил Мик.
— Это лучше, повар-спасатель третьего разряда — с улыбкой согласилась она и пошла за ним в шлюз, где пахло чужим воздухом станции и, совсем немного, Миковым пирогом.
6. Глава 6
Сначала их было трое. Альсар, Гедо и Ринна, жившая через двор и умевшая лазить по влагосборным трубам лучше любого ребёнка в округе. Потом к ним стали приходить младшие братья Ринны, за ними двоюродные сёстры, а там и соседские ребята с нижней улицы, и к тринадцати годам на плоской крыше котельной, где они собирались по вечерам, иногда сидело человек пятнадцать. Альсар не звал никого. Люди приходили сами, садились поближе и слушали, даже когда он говорил о совершенной ерунде, о том, какой формы бывают облака над морем или почему старый мост скрипит только в сырую погоду.
Взрослые тоже стали задерживаться рядом. Учитель математики, который обычно уходил из школы первым, мог простоять с ним на крыльце полчаса. Соседка, вечно ругавшая мальчишек за мяч в клумбе, однажды сама принесла ему корзинку сапинт и долго не могла объяснить зачем. Лиэна смеялась и говорила, что у сына лицо, которому хочется доверить кошелёк. Сарет не смеялся. Он смотрел на эти корзинки и на соседку с таким видом, будто пересчитывает в уме что-то тяжёлое, а потом уходил в мастерскую.
* * *
Спор случился на той самой крыше, в конце лета, когда Альсару было четырнадцать.
Кастуш с соседней улицы был на два года старше и на голову выше, и котельную он считал своей. Пришёл он не один: с ним стояли ещё трое. Все четверо глядели на младших, как на голубей, занявших чужой подоконник.
— Слезайте, — сказал Кастуш. — Это наша крыша. Мы тут с весны сидим.
— Вы тут с весны не были ни разу, — ответила Ринна. — Тут голубиный помёт был по колено, мы его месяц отскребали.
— Вот и молодцы. Спасибо. А теперь слезайте.
Младшие начали подниматься. Кто-то уже потянулся к лестнице, и Альсар понял, что сейчас они уйдут, и уйдут насовсем, потому что во второй раз никто не станет отскребать чужую крышу. Он встал и пошёл к Кастушу, совершенно не зная, что скажет.
— Крыша ничья, — сказал он. — Её никто не покупал, и здесь хватит места на всех, если не толкаться.
И в этот момент у него внутри что-то зазвучало.
Не в ушах, а ниже, где-то под рёбрами, будто кто-то провёл смычком по самой толстой струне, и звук пошёл по костям, по рукам, до кончиков пальцев. Низкая, медленная мелодия без слов, из трёх-четырёх нот, которые возвращались по кругу. Альсар даже запнулся от неожиданности, но продолжил, и она шла вместе с его словами, подкладывалась под них, как ладонь под чашку.
— Вы же не хотите здесь драться, — говорил он. — Вам нужно место, где можно посидеть вечером. Нам тоже. Давайте вы займёте ту сторону, у трубы, там и тень, и ветер с моря.
Он увидел, как у Кастуша опустились плечи. Совсем немного, на палец. Лицо, которое только что было злым и упрямым, как-то оплыло, разгладилось, и Кастуш кивнул. Сначала один раз, коротко, потом ещё, и тот, что стоял за его спиной, кивнул тоже, хотя Альсар смотрел вовсе не на него.
— Ну… у трубы так у трубы, — сказал Кастуш медленно, будто проверял каждое слово на вкус. — Там правда ветер.
— Правда, — согласился его приятель и улыбнулся неизвестно чему.
Они ушли к трубе и сели там, и просидели до темноты, и даже угостили младших жареными орехами из кулька. Ринна подошла к Альсару и ткнула его локтем в бок.
— Ловко ты их. Я думала, нас сейчас скинут с лестницы.
Он не ответил. Мелодия под рёбрами затихала, отступала, как вода после волны, и вместе с ней уходило странное тепло в пальцах. Альсар стоял и перебирал в памяти всё, что сказал. «Крыша ничья». «Хватит места». «Вы не хотите драться». Ни одного довода. Ни одной причины, по которой Кастуш, который весь последний год колотил всех, кто попадался ему на этой улице, должен был согласиться.
Он не доказал, а… повлиял.
* * *
Гедо жил над лавкой своего дяди и с рождения не слышал музыку. Уши у него были в полном порядке: он различал, как в соседней комнате падает ложка, и узнавал шаги каждого из домашних. Но любая песня или мелодия была для него шумом, просто громким и неудобным, как работающий насос. В младших классах над ним смеялись, когда на уроке пения он стоял среди поющих с закрытым ртом, а потом перестали, потому что Гедо не обижался и смеха как будто не замечал.
На следующий день после спора Альсар нашёл его на причале, где Гедо чинил дядину сеть, и сел рядом на тёплые доски.
— Ты вчера был на крыше? — спросил Альсар.
— Был, ага, с самого начала.
— И что ты видел?
Гедо продел челнок в ячейку, затянул узел и только потом поднял голову.
— Видел, как ты подошёл к Кастушу и три раза сказал ему одно и то же. Что крыша ничья. Что вам не надо драться. И что у трубы ветер. — Он помолчал. — А он стоял и кивал, как пьяный. Я ещё подумал, что ты ему чего-то подсыпал.
— А что, я не правду сказал, что ли?!
— Да вроде правду, но ничего толкового не сказал. Если бы Кастуш был поумнее, он бы тебя спросил, почему это крыша ничья, если её построил его дед. Её его дед строил, ты знал?
Альсар не знал. Он сидел на досках, смотрел на воду, и ему становилось холодно, несмотря на солнце.
— Понимаешь, там была музыка, — сказал он наконец. — У меня внутри. Я её слышал, а они под неё… подстроились. Как под танец.
Гедо пожал плечами и снова взялся за челнок.
— Значит, я её не слышал. Я никакую не слышу. Мне что твоя музыка, что дядин насос.
Он сказал это без всякой досады, деловито, и Альсар вдруг понял, что этот мальчишка с сетью на коленях сейчас единственный человек во всём городе, которому можно верить, когда он соглашается. Остальные — Ринна, младшие, учитель математики, соседка со сливами — все они, может быть, тоже кивали под музыку. И он никогда не узнает, что из сказанного им они приняли бы сами, а что просто пропели вместе с ним.
Он помнил, хотя и неясно, обрывками, что когда-то давно это было по-другому. Тогда приходилось настраиваться на одного человека, долго, осторожно, с напряжением, а все прочие видели только что-то неопределённое, лицо, которое трудно было удержать в памяти. Теперь не нужно было настраиваться ни на кого. Тело само брало ноту, и она шла ко всем сразу.
— Гедо, — он помолчал. — Ты будешь мне говорить, если я опять так сделаю? Ну, как будто заставляю других?
— Буду, — кивнул Гедо. — Если пойму, конечно. А можешь убедить кондитера отдать нам пирожные?
* * *
Вечером он пришёл на крышу и сделал то, чего от него никто не ждал.
Он рассказал им всё. Про музыку под рёбрами, про Кастуша, про то, что он сам не понимает, как это получается; он и раньше так делал, но не осознавал, а тут чётко проследил, и что это, наверное, нельзя выключить совсем. Ребята сидели вокруг и слушали, и он чувствовал, как начинает подниматься мелодия, тихонько, сама, потому что они смотрели на него и ждали, а его тело, кажется, только этого и хотело. Он остановился, глубоко вдохнул и заставил себя замолчать, пока звук не ушёл.
— Вот сейчас, — сказал он. — Сейчас вы мне верите, потому что я это вам говорю. А надо не так. Если я что-то сказал, а вы согласились, запишите, почему согласились. Своими словами. А потом прочитайте, когда меня рядом не будет. Если там нет причины, значит, я вас просто… уговорил.
— Это игра такая? — спросил младший брат Ринны.
— Пусть будет игра.
Сначала это и была игра. Они завели тетрадь, общую, затрёпанную, с обгрызенным углом, и записывали туда его слова и свои доводы. Гедо читал её первым и ставил на полях короткие злые пометки вроде «а почему?» или «это не довод, это он улыбнулся». Ринна сначала обижалась на пометки, потом начала ставить свои. Потом они придумали правило: никакое решение не принимается в тот же вечер, когда его предложил Альсар или кто-либо другой. Потому что вдруг и у других тоже музыка. Да и вообще — любое решение нужно принимать взвешенно.
Альсар понял, что это правило ему нравится больше, чем все корзинки с пирожными вместе взятые.
Тогда же он начал рассказывать им про Тихих. Про спящих, которые старше любой звезды и сплелись в одну решётку, чтобы дождаться конца, и про то, что их сон кто-то режет на куски и жжёт ради дороги. Это приходило к нему ночами, как приходили сны о чёрном небе в белых точках, и он записывал утром всё, что успевал удержать. Ребята слушали это как сказку. Года через два кто-то из них, уже не ребёнок, спросил, а можно ли тогда найти дорогу, которая ничего не жжёт. И это перестало быть сказкой.
* * *
К шестнадцати годам память вернулась почти целиком. Она приходила не по порядку, кусками, иногда посреди урока, иногда во сне, и однажды пришла вся сразу: одиннадцать минут на «Кантипе», запах палёной изоляции, чужая рука в его руке и голос в шлемофоне, который он узнал бы с первого звука. Он проснулся с мокрым лицом и долго сидел на кровати, глядя в серое окно, трогая свои щёки — секунду назад, в этом сне, у него была густая щетина, измазанная вонючей жижей, и чувство, что нужно помыться, и проснувшись, он не мог поверить, что у него такой маленький и абсолютно гладкий подбородок, а когда за стеной завозились близнецы, встал и пошёл в мастерскую к отцу.
Сарет уже работал: он всегда вставал рано, а сегодня, кажется, и не ложился, и настольная лампа всё ещё горела в утреннем свете. Под стеклом на его рабочем столе лежал тот самый детский рисунок: чёрное небо в белых точках, летающая машина и розовая полоса воды внизу. Вокруг него громоздились листы с расчётами, исчерканные мелким отцовским почерком. Лиэна сидела на табурете у окна, придерживая чашку с тёплым напитком, и по тому, как она сразу поставила её на подоконник, Альсар понял, что они его ждали. Может быть, уже давно.
— Мне снится… нет, я помню то, чего здесь не было, — сказал он. — Корабли. Станции. Людей, которых вы никогда не видели. И я хочу знать, откуда я взялся.
Сарет снял очки, положил их на стол рядом с рисунком и долго протирал глаза.
— Ты взялся от нас, — сказал он. — Это первое. Это ты запомни, а остальное потом.

