Читать книгу Сердце Эрмиты (Марта Милоданович) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Сердце Эрмиты
Сердце Эрмиты
Оценить:

4

Полная версия:

Сердце Эрмиты

И одновременно с озером он услышал Тессу. Узел там спал беспокойно: в его звуке была трещина, неровная пульсация, как у сердца с перебоями. Через него шли корабли, и каждый проход отзывался крошечным провалом, пропущенной ступенькой в темноте. Митр различал каждый из них и слышал, как от узла отщипывают по маленькому куску и как кусок вспыхивает и гаснет.

А ещё он услышал что-то третье.

Далеко, так далеко, что «далеко» теряло смысл, в решётке было тёмное место. Не тишина, не отсутствие звука. Там звучало что-то густое и медленное, и Митр не мог понять, чей это тембр и есть ли у него вообще тембр. Оно оставалось на месте, тяжёлое и безучастное к нему. Оно просто было, и от его присутствия общая партитура в той стороне становилась ниже и осторожнее.

Озеро, Тесса и это тёмное звучали для него в один миг, рядом, на расстоянии мысли. Ни одно не было ближе другого.

— В хоре нет расстояний, — сказал Митр. Он не спрашивал.

— Нет, — согласилась фигура. — Ты быстро понял.

— Что это? Там, дальше.

Пауза. Долгая. И Митр понял, что она тоже решение: ему не скажут.

— Не сейчас, — ответили ему. — Ты слишком маленький, чтобы это вместить. Чтобы понять всё, надо стать частью хора. Пропустить через себя всё, что мы знаем. Тогда тебя не будет, будет хор.

— Я не хочу.

— Мы знаем. Поэтому ты пока не станешь частью. Поэтому мы с тобой говорим.

Он снова прислушался к Тессе, к перебоям узла. Каждый провал теперь отзывался в нём самом.

— Тогда расскажите, что можете, что я смогу понять. Я должен знать, кого защищаю.

И они рассказали. Конечно же не всё, но не потому что хотели скрыть, а потому что он не смог бы в себя вместить. Ему дали ровно столько, сколько он мог удержать, не расплываясь, и он чувствовал, как часть рассказанного всё равно ускользает, оставляя только общий рисунок.

Когда-то, задолго до сна, Тихие — те самые, кого ему теперь предстояло защищать, — не спали. Они ходили между мирами и встречали тех, кто был моложе. Молодые расы воевали, гибли, доводили свои планеты до края, и некоторые просили увезти их: не все, а те, кого довели войны, или те, кто просто не хотел больше жить там, где родился. И Тихие увозили. Без принуждения, только по согласию: кто хотел, тот уходил, кто хотел остаться, оставался. Увезённых расселяли по другим мирам, подходящим, пустым или почти пустым, и оставляли. Дальше ваше дело. Растите сами.

— Люди, вот почему мы находим одни и те же народы на разных планетах! — воскликнул Митр.

— Люди тоже. На Землю и на сотни других планет, в разных местах. Ты удивлён?

Он был удивлён меньше, чем ожидал. Скорее почувствовал, как что-то давно знакомое встало на место.

— Зачем вам это было?

— Ставки, — ответила фигура, и слово прозвучало почти по-человечески, с лёгкой иронией. — Нас мало, а мы ждём долго. Каждый посеянный народ — это надежда, это наша ставка. Если хоть один дорастёт до вершины, он придёт к нам и встанет в хор как новый тембр. Пока мы спим, мы ждём, что кто-нибудь присоединится. И когда придёт время, мы вместе продолжим своё развитие, каждый голос в хоре — новая возможность.

— И много пришло?

На это ответила не одна фигура, а весь гул разом, и ответ вышел низким, протяжным, почти печальным. Митр понял его без слов. Мало. Очень мало. Редкие расы перерастают подростковые болезни. Большинство гибнет рано: в войнах, в жадности, в собственном огне, или от отсутствия амбиций к развитию. Гибнет, так и не узнав, что на него кто-то ставил.

— А люди Рукава жгут вас, чтобы прыгать от звезды к звезде, — сказал Митр. — Хорошая вышла ставка.

Короткий и острый диссонанс — то ли он спорил с ними, то ли они между собой, он не разобрал — потом разрешился.

— Поэтому ты нам нужен там. Мы это понимаем лучше, чем ты думаешь.

— Тогда верните. Я же прошу.

— Мы не умеем воскрешать тела. В нашем нынешнем состоянии мы почти ничего не можем сделать с миром вещей. Мы можем только звучать.

Митр замолчал. Тон его, только что натянутый, ослаб, и он почувствовал, как вокруг снова подступает партитура, ласковая, огромная. Здесь было бы легко остаться, перестать держать себя и стать ещё одним голосом.

— Но есть другое, — сказала фигура. — Мы можем попробовать.

— Что?

— Поселить тебя в эмбрион, в того, у кого ещё нет своей личности. Мы никогда этого не делали, Митр. Гарантий нет, ни одной, это будет эксперимент.

Он слушал, и каждое слово ложилось отдельно, как камень.

— Тебе придётся расти заново, — продолжала фигура. — Жить заново. Это будет другой человек с памятью Митра. Если память вернётся. Мы не знаем, вернётся ли она.

— А если не вернётся?

— Тогда будет просто человек.

Они дали ему подумать, и пауза эта не была решением. Её оставили пустой, для него.

— Где? — спросил Митр.

Решётка повернулась, и он увидел, вернее услышал, ещё один узел. Не тот, что на Тессе, и не озеро. Этот звучал глухо, издалека, как будто из-за толстой стены. Узел спал внутри Куори, и вокруг него время шло иначе. Быстрее. Звук там был сжатый, торопливый, как запись, пущенная на ускоренной перемотке.

Узел Эрмиты прятался далеко за краем Рукава, в глубине огромной пустоты между скоплениями галактик, где на сотни миллионов световых лет почти не было звёзд. Вокруг него висела скорлупа Куори, полая сфера из отрицательной массы размером с целую звёздную систему. Митр понял это не словами, а сразу целиком, как в хоре понимают всё. Обычная масса продавливает пространство и тормозит время, а эта скорлупа выгибала его в обратную сторону, и внутри время не замедлялось, а торопилось, в полтораста раз быстрее, чем снаружи. Свет чужих звёзд, пробиваясь внутрь, терял силу и краснел, поэтому небо над Эрмитой было закрыто красной вуалью.

— Эрмита, — сказала фигура. — Одна из наших ставок. Там люди и спящий узел. Очень закрытая система, далеко от всех. Мы думали, что она даст самую быструю цивилизацию: время идёт быстрее, мешать некому, они зашли в технологическом развитии дальше всех остальных и давно переросли опасный возраст, когда народы убивают себя сами. Это лучшее, что у нас есть.

— Через этот узел я смогу выходить к вам?

— Да. Если вспомнишь, как.

Митр ещё раз прислушался к Эрмите и услышал торопливый, чужой звук, в котором не было ни одного знакомого тембра, никого из тех, кого он знал.

И тогда он услышал её.

Сначала он принял этот голос за Арви и рванулся к нему так, что вся его фигура дрогнула. Тембр был почти тот же: низкий для женщины, с хрипотцой на краях. Но потом он понял, что голос старше. В нём было больше пауз, и паузы были спокойнее. Арви так не умела.

Фигура вышла из общего гула медленно, как выходят из воды. Она была чётче остальных — плечи, руки, наклон головы, — и Митр узнал его раньше, чем из тумана проступило лицо.

— Ильва, — сказал он.

— Здравствуй, Митр.

Она подошла ближе. Здесь не было пола, и шагов не было, но она двигалась так, будто шла по берегу и осторожно ставила ноги между камней.

— Я долго тебя слушала, — сказала она и как будто улыбалась, — ты громкий.

— Вы были здесь всё это время?

— С тех пор, как ушла в озеро. Мне здесь не тесно, а вот тебе будет мало места, ты не такой.

Он хотел спросить так много, что вопросы толкались и мешали друг другу, а в итоге спросил одно:

— Вы слышали её?

Ильва помолчала. Потом её тон стал мягче.

— Слышала. Она жива. Она на корабле, со своими. Ей больно, и она пока не знает, что с этим делать.

— Я должен быть там.

— Ты будешь, — сказала Ильва. — Не сразу, и не так, как хочешь, и возможно, ты больше не будешь с ней, но я прошу тебя, защити её.

Он почувствовал, что она права, и от этого стало очень больно, настолько больно, что боль выплеснулась звуком.

— Если я соглашусь, — сказал он, обращаясь уже ко всем, — сколько это займёт?

— Там, на Эрмите, ты проживёшь много лет, — ответила фигура, та, первая. — Здесь пройдёт меньше. Мы не можем сказать точно, разница во времени между нашими мирами — значение не постоянное.

Митр думал. Если это можно было назвать «думал»: аккорды в нём складывались и распадались, сталкивались, спорили, и он наконец понял, как это у них устроено, потому что спорил сам с собой и слышал свой спор. Отказаться — значит остаться здесь, в огромной, спокойной музыке, и смотреть, как Рукав жжёт спящих по кускам, как совет держит свой канал, как её водят от узла к узлу. Согласиться — значит, может быть, никогда больше не вспомнить, кто такая Арви. Вырасти кем-то, кто будет жить на чужой планете и не узнает, почему иногда просыпается от звука, которого никто больше не слышит.

Хор не торопил, и диссонанс тянулся долго.

Потом он разрешился. Тихо, без нажима, одной короткой паузой.

— Я согласен, — сказал Митр.

Никто не стал переспрашивать. Фигуры начали расплываться, возвращаться в общий гул, и вместе с ними что-то стало происходить с ним самим. Его тон истончился, стал уже, плотнее, будто его сматывали в тугой клубок. Озеро Сиваша ушло куда-то вбок и затихло. Перебои Тессы стали едва слышны. Тёмное далёкое место осталось там, где было, и не шевельнулось.

Остался только торопливый звук Эрмиты, подступавший всё ближе, и ещё один, совсем маленький, почти неразличимый: чужое сердце, очень быстрое.

Ильва была рядом до последнего. Он больше не видел её, смотреть было уже нечем, но слышал, как её тон держится возле его собственного, не смешиваясь и не вплетаясь, лишь не отходя, как не отпускают руку того, кто засыпает.

— Митр, — произнесла она уже почти издалека.

Он хотел ответить, но ответить уже не получилось.

— Береги её.

3. Глава 3

Ирма пришла сама, и это было первое, что показалось Арви странным. Ирма никогда никуда не приходила, наоборот, все шли к Ирме в медотсек, в её единственную на весь борт отдельную каюту, а если очень надо, то в коридор, где она стояла с кружкой и смотрела с таким выражением лица, что человек достаточно быстро догадывался, что пора уйти. А тут она постучала в приоткрытую капитанскую дверь, дождалась, когда та откатится, и не вошла, а остановилась на пороге, держа в руках что-то плоское, завёрнутое в медицинскую салфетку.

— Можно? — спросила она.

Арви сидела на койке с ведомостью Пица на коленях и третий раз складывала одну и ту же колонку. Колонка не сходилась на сорок крон, и это почему-то было очень важно.

— Конечно. Садись.

Ирма села на откидной стул, положила свёрток на стол и развернула салфетку. Под ней лежал планшет, старый, с затёртым углом, в который Митр, читая, утыкал большой палец. Арви узнала планшет раньше, чем поняла, что это он, и на секунду ей стало трудно сидеть ровно.

— Он просил отдать, если не вернётся, — сказала Ирма. — Ещё на Сиваше. Я его тогда отругала, что он ерунду говорит, а он сказал: «Вот и хорошо, значит, тебе будет легко держать его у себя и не открывать». Конечно же я не открывала.

— Почему ты, а не… — Арви не договорила. Не ей же. Не отцу.

— Потому что я старая и меня трудно удивить, — сказала Ирма. — И потому что я врач. Он считал, что врач отдаст вовремя: не в первый день и не через год.

— А сейчас это самое время?

Ирма помолчала, глядя не на неё, а на салфетку, которую аккуратно складывала вчетверо.

— Ты вчера сама поела, — сказала она наконец. — Мик доложил. Два раза и по собственному желанию. Значит, вовремя.

Арви засмеялась, потому что это было похоже на правду и потому что смеяться было проще, чем взять планшет. Потом всё-таки взяла. Он был тёплый от Ирминых рук, экран загорелся без ключа: Митр снял блокировку заранее. Это она тоже отметила, что он позаботился, чтобы никому не пришлось ничего взламывать.

Она ждала письма и даже знала, каким оно будет: коротким, неловким, без единого лишнего слова, но там обязательно будет что-нибудь, за что можно держаться ночью. Пальцы у неё стали холодными, и она нарочно медленно открыла единственный файл на главном экране.

Файл назывался «Если придется выкручиваться без меня».

Первым пунктом шёл Дарен.

«Дарену я все передал раньше. Нельзя сидеть на Сиваше. Гаспра вернётся к озеру, и первым делом к вам. На астероиде у Феоды есть научный институт, частный, там работают многие старые сотрудники Гаспры, вы с Ирмой даже кое-кого знаете. Контакты ниже. Хорошо бы улететь сразу, вещи можно не собирать, всё нужное купите на пересадке на Феоде. Вам необходимо продолжать работу по кристаллам и кружеву. Мои записи в папке „Сиваш“, полевые, неполные, исправлять смело. Кашель надо лечить, и это не шутка».

Дальше шли адреса, имена, какие-то цифры, расписание попутных бортов до Феоды, и всё это было разложено так аккуратно, будто он составлял грузовой манифест. Арви пролистала вниз, потом ещё вниз, пропустила список литературы, таблицу с замерами на озере. Признаний не было. Прощания не было. Не было даже её имени с заглавной буквы где-нибудь в середине фразы, как бывает, когда человек пишет и вдруг вспоминает, кому пишет.

Её имя стояло в начале второго пункта, так же, как имя отца в начале первого.

«Арви. Ласпи. Договориться о защите от Гаспры: им это выгодно, нужно только, чтобы они это увидели. Поддержать работу Дарена в институте, деньгами или прикрытием, лучше и тем и другим. Говорить с ними лучше на их языке: исследования — это путь к новым кристаллам, больше кристаллов — больше влияния. Это они точно купят».

И ниже, отдельной строкой, с отступом, будто он отодвинул её от остального текста локтем:

«Ласпи нужно выдавать не всё, им просто не нужно знать всё. Они в первую очередь преследуют свои цели, а их цель — влияние. Решать, что именно отдать, — тебе. Ты лучше знаешь, сколько стоит каждая вещь».

Арви прочитала это два раза, а потом ещё раз — только последнюю фразу. Ирма сидела тихо и ничего не спрашивала.

— Он мне задание оставил, — сказала Арви. Голос получился какой-то чужой, и она откашлялась. — Ты понимаешь? Он умер, а мне — задание со списком.

— Понимаю, — сказала Ирма.

— Отцу — лететь, мне — договариваться, Ласпи — не всё. Всех расставил по шахматной доске и свалил. — Арви ткнула пальцем в экран так, что тот мигнул. — И ни слова. Ни одного слова, Ирма! Хоть бы «береги себя» написал, для приличия.

— Он не писал здесь для приличия. И мне кажется, он искренне считал, что у него всё получится, и дал вам список дел на время его отсутствия.

— Знаю.

Она знала. В этом-то и было дело. Она сидела с его планшетом на коленях и злилась на него так, как не злилась все эти недели, когда вывалить всю свою ярость было не на кого: на озеро же не выльешь свой гнев. А тут он был — в каждой строчке, в этих коротких глаголах без «пожалуйста», в «кашель лечить, это не шутка», в том, что он даже не стал решать за неё, что отдавать Ласпи, а сказал: решать тебе. Вот так он и на «Кантипе» делал, и потом в каждом деле — разложит, кому что нести, и отступит в сторону. И ты стоишь со своим куском, тяжёлым, неудобным, а бросить нельзя, потому что он тебе его доверил.

Злость была горячая и почему-то лёгкая. Арви вдохнула глубоко, до самого дна, где все эти недели сидел колючий ком, и впервые за много дней не стала считать вдохи.

— Он вам с Дареном говорил, что там? — спросила она.

— Говорил, что-то для Дарена в основном, — ответила Ирма. — Что ты и так разберёшься, а отец без пинка не уедет. Мы с ним много про это говорили, про другой способ… Ну, ты знаешь. Он хотел, чтобы это не кончилось на нём. Он Хранитель, Арви, он с детства учился беречь Тихих, он продолжает их беречь и после смерти.

Ирма встала, сунула сложенную салфетку в карман и у двери обернулась.

— Колонка у тебя не сходится на сорок крон, потому что Пиц внёс картриджи два раза, — сказала она. — Я видела, когда подписывала. Иди к отцу.

* * *

Дарен читал внимательно, держа планшет на вытянутой руке, как держат что-то горячее. Кашлянул, потом ещё раз, досадливо, и Арви увидела, как он дошёл до строчки про кашель, потому что лицо у него сначала обиделось, а потом сморщилось, и он отвернулся к иллюминатору.

— Он мне уже изложил все вкратце, — сказал Дарен глуховато. — Он связался с людьми в лаборатории, они меня ждут. Ирма уже пакует свои исследования для них.

— Ага, — сказала Арви.

Больше они об этом не говорили. Через два дня Дарен улетал к Феоде попутным рудовозом, с одной сумкой, потому что вещи, как было сказано, не было времени собирать. Арви проводила его до шлюза, поправила ему воротник — застёгнутый, конечно, не на ту пуговицу — и перестегнула. Он позволил. На прощание сунул ей в руку свой старый блокнот с формулами, которые она не понимала, и сказал, что это копия, оригинал при нём. Это было его «береги себя», и она его так и поняла.

Вечером она открыла в планшете Митра новую страницу, ниже его пунктов, и написала: «Вальд». Посидела, глядя на это слово, и дописала: «Что им нужно. Что мне нужно. Что я не скажу». Получилось три колонки, как в ведомости у Пица. Колонка «Что я не скажу» вышла самой длинной.

* * *

Кружка у Мика была синяя, с наполовину отбитой ручкой, и раньше она жила в камбузе, на крючке над плитой, рядом с половником. Когда она переехала на полку в капитанской каюте, никто не заметил. Арви сама заметила не сразу: однажды утром потянулась за своей, а там стояли две, и синяя смотрела на неё сколом, как ни в чём не бывало.

Мик у неё не жил. У него была своя каюта, которую он, из-за близкой дружбы с капитаном, не делил ни с кем, свой шкаф и своя полка. Просто так получалось, что в последнее время после вахты он шёл не туда, а к ней, сначала будто бы занести ей чай, потом будто бы проверить, спит ли она, а потом уже без всяких предлогов. Он боялся оставить её одну. Утром обычно уходил пораньше — готовить завтрак. Никто ничего не объявлял, и Арви это устраивало. Объявлять было нечего: Мик был Миком, сколько она себя помнила, и то, что теперь он спал с её стороны двери, а не с той, казалось ей не новостью, а просто ещё одним способом ощутить себя в порядке.

Корабль, понятно, думал иначе. На «Стриже» тайна держалась ровно до первой пересменки.

На пересменку набились все, кто был на борту в маленький камбуз. Мик стоял у плиты спиной к столу и мешал что-то в большой кастрюле, пахнущее луком и почему-то корицей. Арви сидела в торце, с планшетом, и делала вид, что читает сводку с Тессы, а на самом деле наблюдала, как Пиц пытается незаметно отодвинуть от себя тарелку с варёной морковью.

— Капитан, — сказала Мару с другого конца стола громко и очень дружелюбно, — а можно вопрос? Чисто технический.

— Можно, — сказала Арви, не поднимая глаз.

— У вас там переборка тонкая или это мне кажется? Мы с Баженой вчера весь вечер слушали. Странная у вас дружба, говорю, шумная какая-то, и всё больше по ночам.

Кто-то фыркнул в кружку. Ленни подавился, и Гвидо заботливо постучал его по спине, сам при этом трясясь изнутри от смеха. Бажена сделала лицо, по которому было видно, что она тут вообще ни при чём и ничего не слушала, разве что совсем немножко. Арви почувствовала, как краснеют уши, и это её разозлило: ей сорок лет, она капитан, она таскала людей из горящих станций, и краснеть ей не пристало.

Мик не обернулся. Он постучал ложкой о край кастрюли, попробовал, подумал и сказал в пар:

— Сексом дружбу не испортишь.

Тут уже заржали все, даже Тобиаш, который обычно смеялся одним углом рта. Мару подняла руки, сдаваясь. Мик посолил, накрыл кастрюлю крышкой и только тогда повернулся, совершенно невозмутимый, с полотенцем через плечо.

— Пиц, морковку ешь, — сказал он. — Я видел! Тебе Ирма овощи прописала!

И всё. Больше никто ни о чём не спрашивал. Арви смотрела на него поверх планшета и думала, что вот это и есть Мик: одна фраза, и то, что могло превратиться в неловкость на неделю, превратилось в смешную историю, которую будут рассказывать новичкам. Она не могла вспомнить, когда он научился так делать. Наверное, всегда умел, а она не обращала внимания.

* * *

Фриша поймала её после пересменки в коридоре, где вдвоём можно было разойтись только прижавшись к стене. Фриша прижиматься не стала, а встала поперёк и спросила:

— Капитан, а можно серьёзно?

— Серьёзно — это как Мару, или по-настоящему?

— По-настоящему. — Фриша покраснела, но не отступила. — Как вы вообще относитесь… ну, к отношениям на корабле? Я не про вас. То есть про вас тоже, но я в целом. Есть какие-то правила? Я на других бортах слышала, где запрещают совсем, а где капитан должен разрешение давать…

Арви прислонилась к стене. Ночные полосы вдоль пола уже горели, хотя до ночи было далеко, Бажена опять что-то перенастроила.

— Разрешение я давать не буду, — сказала она. — Ещё не хватало. Спи с кем хочешь. Только без каких-то ожиданий и без споров. Пошла ночевать к кому-нибудь из экипажа — не жди ничего, кроме этой ночи. Захочется чего-то ещё — договаривайтесь словами, днём, на трезвую голову. А если утром будет просто доброе утро и кофе, значит, так и есть, и никто никому ничего не должен. Тогда на корабле будет мир.

— А если кто-то обидится?

— Если кто-то обидится — это его дело. Пока он не тащит свою обиду на пересменку и в шлюз, — сказала Арви. — Нас четырнадцать в консервной банке, Фриша, нам ещё друг друга из пожара вытаскивать. Это главное. А в чужую постель лезть — вообще не дело капитана. Я не полезу.

Фриша кивнула, подумала и вдруг улыбнулась так, что Арви сразу расхотелось знать, к кому относился этот вопрос.

— Спасибо. Я просто… чтобы понимать.

— Понимай, — сказала Арви и отлепилась от стены. — И не гаси ночные полосы, это не моё распоряжение, это Бажена настояла.

Фриша ушла по ходу вращения, и шаги у неё были лёгкие, хотя по ходу идти обычно тяжелее. Арви постояла ещё немного, недоумевая, что там у её экипажа вообще-то происходит. Она думала, что сказала всё правильно и что никаких сторонних ожиданий у неё самой нет, только доброе утро и кофе. Мысль была спокойная и ничем не цепляла. Арви пошла к себе, дописывать третью колонку для Вальда.

* * *

Лампу Мик купил на Сиваше, на рынке у причала, пока она лежала в медотсеке. Принёс потом в коробке, перевязанной розовой лентой с какой-то солевой коркой на узле, и сказал, что это для неё, что она встаёт как раненый тяж, с проклятиями, и пусть хоть раз проснётся по-человечески. Арви тогда сунула коробку под койку и забыла. Мик не забыл. Через неделю коробки под койкой не оказалось, а над изголовьем появился матовый полукруг, похожий на половину луны, и Мик долго возился с проводом, бормоча, что Бажена его убьёт за неучтённую нагрузку.

Работала лампа так: за полчаса до подъёма начинала светлеть, сначала серо, потом розово, точно так, как светлело над Сивашем над соляным озером, — Арви это знала, она этот закат запомнила всеми органами своих чувств. И одновременно включался крохотный вентилятор, гнавший тёплый воздух с запахом йода и мокрой соли. Мик утверждал, что запах настоящий, с озера, в патроне. Арви подозревала, что это химия, и проверять не хотела.

В то утро она проснулась от розового.

Свет лежал на одеяле, на стене, на синей кружке на полке. Пахло водорослями и чем-то сладковатым, как пахло на берегу, если долго стоять у воды. Вентилятор лампы шелестел почти неслышно, под ним гудел обод, как гудел всегда, и Арви какое-то время лежала, не понимая, где она, и не желая понимать. Ей было тепло. Впервые за все эти недели она проснулась и не вспомнила сразу, что Митра нет. Вспомнила потом, через минуту, и это было тоже не так, как раньше: не ударом в живот, а как вспоминают о погоде за окном — там холодно, да. Значит, оденься.

Мик спал рядом, на спине, хотя всегда засыпал лицом к стене. Одеяло он с себя сбросил, майка задралась, и он сопел носом, тонко, с присвистом, как сопел, наверное, ещё в рое, когда им было по семь и их иногда укладывали в одной спальне, если они заиграются и уснут. Розовый свет ложился ему на лицо, и Арви вдруг увидела это лицо, как видят чужое на улице: узкий нос, длинные веки, тонкие губы, впалые виски. Тонкое, какое-то благородное лицо, она всегда дразнила его за это. И руки — одна лежала на одеяле, раскрытой ладонью вверх, большая, тяжёлая, с ожогом на большом пальце от той самой кастрюли и с мукой, которую он не до конца отмыл. Руки грузчика при лице музыканта. Она тысячу раз это видела и ни разу не смотрела.

Что-то сжалось у неё в груди, тепло и больно одновременно. Ей стало его жалко — до слёз, без всякой причины: за этот свист носом, за муку под ногтем, за то, что он стоял ночью у её двери и не стучал, за то, что тренировался у Мару и впервые подтянулся и радовался этому, как мальчишка, за то, что купил ей лампу, чтобы она хоть раз проснулась по-человечески, и не сказал, что это ради неё, а сказал, что она ругается. Он всё время что-то ей приносил. Пирог, чай, одеяло. Кружку на полку. А она брала, как берут воздух из регенератора: не замечая, потому что он есть и всегда будет.

bannerbanner