
Полная версия:
Сердце Эрмиты
Рассказывала Лиэна. Про ночь, когда в спальне стало светло, как днём, и свет был не жёлтый и не белый, а такой, какому она до сих пор не нашла названия. Про фигуры без лиц. Про голос, который не звучал в комнате, а прошёл прямо сквозь тело, и обоим, ей и Сарету, сказал одно и то же: что ребёнок у них будет особенный, и что растить его надо как обычного.
— Мы и растили как обычного, — сказала она. — Как умели. Ты орал по ночам до года, между прочим, совершенно обыкновенно. И коленки у тебя были вечно разбиты, как у всех.
— Вы боялись?
— Конечно, — сказал Сарет. — Каждый день. А потом ты приносил с улицы котёнка или двойку по письму, и мы забывали бояться.
— А сейчас? Сейчас, когда я говорю, что помню чужую жизнь?
Лиэна встала, подошла к нему и взяла его лицо в ладони, как брала, когда он был маленьким и ещё не перерос её на голову.
— Ты думаешь, это что-то меняет? — спросила она. — Ты мой сын. Ты был моим сыном, когда был размером с буханку хлеба, и ты мой сын сейчас. Помни что хочешь. Хоть сто жизней.
Он хотел ответить и не смог. Мелодия под рёбрами совершенно точно молчала, он специально проверил это, прислушавшись изнутри к каждому уголку, а они говорили это сами, без всякой музыки.
Сарет надел очки, постучал пальцем по стеклу над рисунком.
— А теперь, раз уж мы всё это выяснили, — сказал он, — расскажи мне, что там, за этой розовой водой. Мне так интересно узнать.
И Альсар рассказал. Про красную вуаль Куори, за которой есть другое небо. Про Рукав, про станции на орбитах, про узлы, через которые ходят корабли, и про то, чем за эти узлы платят. Сарет записывал, не перебивая, и только один раз поднял голову и спросил, какой частоты, по его мнению, тот звук, который слышат спящие. Альсар не знал, но вопрос ему понравился.
* * *
Потом одна тетрадь превратилась в несколько, а собираться стали в комнате над дядиной лавкой Гедо, потому что зимой на крыше котельной было холодно, да и их стало слишком много. Пришли студенты из столичного колледжа. Появилась молодая врач с соседнего острова: сначала она просто хотела посмотреть на мальчика с вплетённой в нервы светлой структурой, а осталась насовсем. Правило «не решать в тот же вечер» соблюдали все. Новичкам Гедо первым делом говорил, что Альсар может заговорить им зубы и что за этим надо следить, как за чайником на огне. Те смеялись, а через месяц начинали следить сами.
Альсар знал, что многие из них пришли бы к нему и без всякой тетради. И знал, что такие ему не нужны. Он учил их критическому мышлению на тот случай, если сюда прибудут другие Хранители.
* * *
Ему было чуть больше двадцати, когда он впервые прошёл через спящий узел.
Это не было похоже на прыжок. Не было провала, не было пропущенной ступеньки. Он стоял у старого камня на мысу, где узел дремал под пеной и водорослями, потом закрыл глаза, и вокруг стало тесно от голосов, огромных, медленных, звучащих со всех сторон, будто он оказался внутри колокола в тот момент, когда по нему ударили. В хоре нет расстояний. Он знал это и раньше, но только теперь почувствовал — и потянулся туда, где ячейки спали беспокойно, тяжело ворочаясь во сне. Звон кончился.
Под ногами был металлический пол.
Он стоял в узком техническом закутке у башни узла, среди кабельных коробов, и первое, что он почувствовал, был запах. Станционный воздух. Тёплый, пересушенный, с привкусом машинного масла, пластика и чего-то кислого из регенераторов. Старая память узнала этот запах мгновенно, как свой. Тело замерло и пробовало его осторожно, маленькими вдохами, потому что не знало, можно ли такое вообще вдыхать. Альсар стоял и дышал, и в голове у него одновременно жили два человека, один из которых здесь бывал сотни раз, а другой не был никогда. Физическое тело было удивлено, мозг пытался вспоминать.
Он вышел в коридор, в конце которого было окно.
Обычное обзорное окно нижнего яруса, толстое, чуть мутное по краям, с поручнем вдоль стены. А за ним были звёзды. Не нарисованные на детском листе, не увиденные во сне. Настоящие, колючие, неподвижные, на чёрном, какого не бывает ни в одном небе Эрмиты. Альсар подошёл и долго смотрел, не мигая, пока глаза не начало жечь. Он знал эти звёзды. Знал, вон та яркая у края — это солнце Сиваша, если смотреть отсюда, а за ней, левее, должна быть россыпь, похожая на рассыпанную соль. Россыпь была на месте. Это был его космос, родной, исхоженный, и его глаза видели его в первый раз.
Он положил руку на поручень и вздрогнул.
Металл был холодным. Не сильно, но пальцы удивились, будто им никто никогда не говорил, что железо бывает таким. На Эрмите он трогал перила на набережной, их делали из сплава глины, стекла и каучука, они были одновременно мягкие и твёрдые, моментально принимали температуру тела. Здесь всё было гладким, ровным и безразличным к его руке. Он провёл пальцами по пластиковой облицовке рядом, потом снова по металлу. Старая память не помнила этого холода вовсе. Тот человек хватался за такие поручни, не замечая, как не замечают воздуха.
Альсар пошёл по ободу и споткнулся на третьем шаге.
Пол уходил вверх. Совсем чуть-чуть, почти незаметно, но тело, выросшее на ровной земле, это почувствовало и не поверило. Нога ступила не туда, куда ждала, колено дёрнулось, и он ухватился за стену. Пол изгибался впереди плавной дугой и уходил под потолок. Альсар стоял, держась за стену, и смеялся беззвучно, потому что тот, другой, ходил по этой кривизне вслепую, бегом, с ящиком в руках, а он сейчас не мог сделать трёх шагов, не споткнувшись.
Он научился за полчаса. Шёл мелко, глядя под ноги, потом всё смелее, и к концу полукруга уже почти не думал о том, где верх, где низ. Он ничего не собирался здесь делать. Только посмотреть, понять, сколько прошло времени, услышать, как говорят люди, о чём говорят. Он стоял у края коридора, ведущего к карантинной зоне, когда из-за поворота вышли двое.
Он узнал её сразу. До того, как увидел лицо, по походке, по тому, как она держала плечи.
И всё внутри остановилось.
Сердце ударило один раз, тяжело, будто в грудь толкнули ладонью, а потом пошло частить, сбиваясь. Горячая волна поднялась от живота к лицу, залила щёки, уши, в висках застучало, во рту стало сухо, как после бега. Он слышал, как дрожат пальцы. Старая любовь, та, что он нёс в себе всю прошлую жизнь, была сильной и тихой, привычной, как шрам. Эта была другой. Двадцатилетнее тело не знало никаких «тихо», оно не умело ждать и не хотело ничего понимать, оно просто рванулось к ней всем, что в нём было, и ему стоило огромного труда устоять на месте.
Он хотел отвести глаза и не смог.
Она изменилась: лицо осунулось, щёки запали, под глазами легли тени, которых он не помнил. Шла она медленно, будто плохо понимала, куда ей нужно, и смотрела куда-то перед собой, не на коридор, не на людей. Горе. Он видел его так ясно, будто оно было написано у неё на лбу, и не знал, сколько оно длится: месяц? год? Там, дома, прошло двадцать лет, а время Эрмиты в Куори шло гораздо быстрее. Огромная скорлупа из отрицательной массы обнимала их систему и словно приподнимала её над тяжестью остальной вселенной. А чем меньше на тебя давит чужой вес, тем скорее идут часы, и внутри этой оболочки они опережали внешние в двести с лишним раз. Здесь могло пройти сколько угодно.
Рядом с ней шёл Мик. Высокий, сутулый, в своей вечной куртке, он что-то говорил ей вполголоса, наклоняясь, и она слушала, не отвечая. А её рука держалась за его рукав. Не за руку, за рукав, у локтя, крепко, как держатся за поручень, когда пол уходит из-под ног.
Альсар смотрел на эти пальцы на ткани и чувствовал, как под рёбрами начинает подниматься мелодия. Сама, без его воли, низкая и тяжёлая, она тянулась к ней через коридор, и он знал, что если позволит ей дойти, Арви обернётся. Обязательно обернётся, остановится, и тогда…
Она остановилась, в ожидании Мика, который отвлекся на какие-то специи. Арви отошла к стене, рассеянно осмотрелась и наткнулась на его взгляд. Она смотрела прямо на него.
Стиснув зубы, он задавил звук, как зажимают ладонью рот, и было по-настоящему больно, будто внутри что-то рвалось.
Она не одна, её поддерживают. Её поддерживает Мик, и держит, судя по всему, давно, и она сама за него крепко держится. А он, Альсар, сейчас для неё никто, незнакомый парень у стены с красным лицом и трясущимися руками. Если он подойдёт и заговорит, если она услышит хоть отзвук того, что поднимается в нём, это не поможет ей. Это её сломает. Он видел, какая она сейчас тонкая, на какой последней нитке всё держится.
Он почувствовал, как его тело подалось вперёд, совсем немного, на полшага, и как он сам удержал его, вцепившись в холодный поручень так, что заныли пальцы.
Потом мимо проехали грохочущие тележки и он рванул с ними, чтобы не сорваться.
* * *
Из всех, кто собирался в комнате над дядиной лавкой, перемещаться между этими мирами мог только он. Ни Гедо, ни Ринна, ни врач с острова, ни студенты никогда не увидят этих звёзд, если не придумать, как им сюда попасть. А одному не сделать ничего. Нужен был план.
И первым в этом плане был отец с расчетами, студенты академии и их преподаватели. На этой стороне тоже были люди, которые разбирали кристаллы на атомы и искали, как с ними быть. Они не знали друг о друге. Значит, надо было начинать с того, чтобы они узнали.
7. Глава 7
Последние несколько месяцев «Стриж» был грузовозом. Не спасательным бортом, который между вызовами подрабатывает перевозками, как Арви говорила раньше, когда хотела себя утешить, а самым настоящим грузовозом, с манифестами, термоконтейнерами и подписями на каждой накладной. Ласпи платили исправно и много, и на втором месяце Бажена объявила, что от слова «личный бюджет» её больше не мутит, а на третьем Пиц завёл отдельную папку под названием «Лишнее», куда складывал деньги, которые ни на что срочное не требовались. Такой папки на «Стриже» раньше не было никогда.
Возили в основном для лаборатории. Центрифуги, вакуумные камеры, катушки экранированного кабеля, ящики с реактивами, которые Ирма запретила держать ближе двух ячеек от медотсека, и однажды сорок килограммов сушёных яблок, потому что кто-то из учёных написал в заявке «что-нибудь, что пахнет не камнем». Яблоки Мик пересчитал лично и три горсти всё-таки отсыпал на пирог, объяснив Пицу, что это дегустация.
Лаборатория размещалась в астероиде у Феоды, в старой выработке, которую когда-то бросили рудокопы. Штольни прорубили в камне так тесно, что разойтись вдвоём можно было только так: один прижимался к стене, а второй проплывал над ним, держась за скобы. Тяжести почти не было. Её хватало ровно на то, чтобы пыль за неделю оседала на одну сторону, а уроненная отвёртка падала минуту, и то если повезёт. Поэтому всё, что могло уплыть, было привязано: мониторы и стойки ремнями, кружки липучками. Даже табуретки там, где обедали, пристегнули к полу короткими тросиками, чтобы никто не уносил их к себе случайным потоком воздуха. Комнатами здесь называли квартирки, выдолбленные в скале ячейками: в них помещались койка-кокон, откидной столик, шкафчик и лампа, которую каждый перекрашивал под себя. Тут было даже более тесно, чем в каюте «Стрижа», и еще без вращения и без соседа по смене, но почему-то уютно. Первый раз заглянув в такую квартирку, Арви сразу захотела остаться и выспаться.
Это был такой маленький научный городок. Жили там люди, некогда работавшие на Гаспру. Половину из них Дарен знал по прежней программе, и Арви сначала держалась с ними настороже, пока не увидела, как они встречают грузы. Гаспра годами давала им ровно то, что считала нужным, а Ласпи присылали то, что просили они сами, и каждый ящик здесь распаковывали так, будто им снова по двадцать лет и всё ещё впереди. Один пожилой химик, получив новый спектрометр, сел рядом с ним на пол, если в невесомости можно сесть на пол, и просидел так полчаса, просто глядя на панель.
Еще одно различие Гаспры и Ласпи было в том, что первые были готовы к неэтичным опытам, а вторые еще не раскачались до них. И группа фанатичных стариков понимала, что то, от чего они бежали в прошлый раз, может вернуться. Но пока они радовались как дети новым игрушкам.
* * *
В тот раз они привезли контейнер со списанными кристаллами. Ласпи собирали их по всем узлам, где меняли камни. Раньше всё это шло в переработку, а теперь отправлялось сюда, в штольни, под ремни и датчики.
— Ты обязана посмотреть, — сказал Дарен, когда она отстегнулась у шлюза. Он закашлялся, переждал, отвёл руку ото рта и только тогда закончил: — Не на меня, на приборы. На меня смотреть нечего.
Смотреть на него как раз было на что. Он похудел, но ел, это Арви знала от Ирмы, которая получала его анализы каждые две недели и пересылала с припиской «жив, вредный». Руки у него по-прежнему тряслись, но здесь, где ни одна вещь не падала быстро, так что это почти ничему не мешало.
Главный зал лаборатории был бывшим рудным карманом, неровным, с потолком, который местами опускался так низко, что приходилось подтягиваться под ним на руках. Кристаллы висели в сетках вдоль стены, каждый в своём гнезде из датчиков, и провода от них тянулись к стойке, на которой мерцали три монитора. На одном шла ровная зелёная линия, на другом — столбики, на третьем — что-то вроде карты, которую Арви не поняла бы, даже если бы её развернули к ней лицом.
— Выгоревшие, — сказал Дарен. — По документам мёртвые. По нашим данным… Покажи ей, — повернулся он к лаборантке, молодой женщине с коротко остриженными волосами, которая висела у стойки, зацепившись ступнёй за ремень.
— Они слушают, — сказала та. — Не поют, ничего не отдают, но реагируют на внешнее. На вибрацию, на смену температуры, на голос. Мы сначала думали, что это наводка от оборудования, и три недели всё экранировали. Наводки нет.
— Слушают, — повторила Арви.
— Ну, мы так это называем. Можно сказать «отвечают на стимул», но «слушают» короче.
Отдельно, в самом дальнем углу, висели два старых знакомых. Камень «Кантипа» Арви узнала бы с закрытыми глазами по одной ямке на грани размером с ноготь большого пальца. Рядом, в раскрытом ящике, лежал кристалл Пица, тот самый, на котором «Стриж» ходил после того, как погас его родной. Пиц отдал его сам, хоть и неохотно: долго торговался с собой, вздыхал и в итоге сказал, что пусть забирают, а квитанцию он оставит себе на память. Старый, с облезлой эмалью, он выглядел здесь, среди белых стоек, как бабушкин сундук на выставке.
— А эти тоже слушают? — спросила Арви и подтянулась ближе.
— Эти — особенно, — сказала лаборантка и замолчала, глядя на монитор.
Зелёная линия на нём вздыбилась, выдала зубец, потом ещё один, и пошла дрожать мелко, как струна, которую тронули и не отпустили. Арви остановилась.
— Это я что-то задела?
— Нет. Вы просто вошли. — Лаборантка вывела на экран журнал и развернула к Дарену. — Вот, Дарен, видите, отметка входа. Дверь, шаги, всплеск. Сегодня ещё сильнее, чем в прошлый раз.
— В прошлый раз? — Арви посмотрела на отца.
— В прошлый раз ты тоже приходила, — сказал Дарен. — С накладными. Мы тогда решили, что это шлюз. Шлюз хлопает, корпус вздрагивает. Потом проверили, шлюз не даёт ничего похожего.
— Выйдите, пожалуйста, — попросила лаборантка. — Если не трудно. Просто чтобы посмотреть.
Арви вытянулась обратно в штольню, держась за скобу, и повисла там, в полутьме, где пахло пылью и чьим-то кофе. Изнутри было слышно, как переговариваются, как кто-то негромко присвистнул. Через минуту Дарен высунул голову.
— Заходи.
На мониторе была уже знакомая ровная линия, а рядом, на распечатке журнала, длинный провал — плоский, гладкий, как стол.
— Когда вы вышли, они замолчали, — сказала лаборантка. — Совсем. Даже фон упал.
Из-за стойки высунулся парень в свитере с оторванным рукавом, который всё это время что-то паял, привязав себя к табуретке.
— Да это же собаки Павлова, — сказал он. — Корабль приходит, значит, привезли еду. Они уже знают, кто кормит.
Кто-то засмеялся. Дарен не засмеялся, но и не одёрнул, и Арви видела, как он взял планшет и что-то быстро в нём пометил, неровно, трясущимся пальцем.
— Еду им привожу не я, — сказала она. — Еду им привозит Пиц, у него и накладные.
— Значит, надо позвать Пица и посмотреть, — кивнул Дарен. — И Мика. И ещё кого-нибудь, кто никогда сюда не заходил. Одна запись — это не данные, это анекдот.
Она снова вошла. Линия снова вздыбилась. Арви постояла, глядя на зубцы, и почувствовала то, чего не чувствовала давно: любопытство без страха. Не тревогу, не желание немедленно что-то решить, а простое детское «а что, если ещё раз?». Она выплыла и вплыла ещё дважды, пока лаборантка не сказала, что статистики хватит, а то кристаллы привыкнут и перестанут обращать на неё внимание, как собаки на почтальона, который ходит слишком часто.
Вечером, уже на борту, Пиц долго расспрашивал, как там его ящик, не поцарапали ли эмаль и висит ли он рядом с порядочными камнями или его засунули куда-нибудь к хламу. Арви сказала, что висит рядом с «Кантипом», и Пиц успокоился, как будто это было почётное место.
* * *
Письмо от юристов Ласпи пришло через четыре дня, когда «Стриж» уже шёл к Тессе за следующим грузом. Короткое сопроводительное: «Для сведения. Ответных действий не требуется. Мы занимаемся», и приложение на сорок страниц. Гаспра подала иск в арбитраж Ассамблеи Рукава: диверсия на Оорт Депоте, уничтожение имущества, гибель персонала. Ответчик — капитан спасательного борта «Стриж» Арвойтус Гота.
Арви читала в рубке, на откидном сиденье у входа, потому что в капитанском кресле ей почему-то не читалось. На автоматике корабль шёл ровно, дежурный пульт мигал зелёным, и где-то за переборкой гудел лифт в спице.
Юридическую часть она пролистала, слова там были длинные и без смысла, как во всём, что юристы пишут для юристов. Потом наткнулась на раздел с перечнем ущерба. Секторы, оборудование, стоимость, а под всем этим, отдельной строкой, жирным, — число погибших.
Она прочитала его один раз, потом второй, уже не торопясь, будто от такого чтения оно могло стать другим.
Про Оорт Депот она знала, что там было плохо: гнездо, узел Тессы молчит с тех пор, огни гасли по секторам. Она догадывалась, что погибли люди, и даже говорила себе это словами, но никогда не спрашивала сколько. Ей казалось тогда, что задать этот вопрос сейчас — значит сломаться прямо на месте, а этого она себе позволить не могла, потому что у неё был корабль. Потом он пришёл в порядок, а спросить она так и не собралась.
Теперь число стояло на экране, напечатанное чужим шрифтом, и говорило о людях. Репутация, иск и Гаспра рядом с ним отступали, хотя той нужна была сама Арви и тяжбу затевали только ради неё. Арви понимала это давно, с того разговора на Тессе, когда Вальд ей всё объяснил. Но людям, которые стояли за этой строкой, было совершенно неважно, зачем Гаспра их посчитала. Ошибки в этом счёте не было. Сверить ей было не с чем, и всё-таки она это знала тем глухим знанием, от которого не отмахнёшься.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

