Читать книгу Сердце Эрмиты (Марта Милоданович) онлайн бесплатно на Bookz
Сердце Эрмиты
Сердце Эрмиты
Оценить:

4

Полная версия:

Сердце Эрмиты

Марта Милоданович

Сердце Эрмиты

Книга 4. Сердце Эрмиты

1. Глава 1

Кольцо Тессы шумело так же, как месяц назад и как год, но сейчас звук доходил до Арви словно через одеяло. Вентиляция, колёса тележек, чей-то смех ярусом выше, лязг ставни, которую поднимали над лавкой, — всё это было где-то рядом и одновременно далеко, за толстой мягкой стенкой. Пол впереди уходил вверх и пропадал за изгибом. Люди с тележками шли по наружному борту кольца и, как всегда, не падали. Арви поймала себя на том, что смотрит на них, как новичок с карантинного яруса, и ждёт, что кто-нибудь всё-таки сорвётся.

— Не отставай, — бросил Мик, оглянувшись на ходу. — Аюда сказала к десяти. У неё к десяти значит без пяти, а без пяти значит, что пирожки уже остывают и она на тебя за это обижена.

— Иду. — Арви поправила на плече сумку с подарками: спасибо Мику, он выгреб весь сувенирный магазин, пока она приходила в себя, иначе подруги бы их не простили, потому что вернуться с розовой планеты с пустыми руками — преступление, за которое не делают скидку даже при учёте горевания.

Ирма сняла её с седативов шесть дней назад. Сказала, что дальше надо самой, и выдала список, чего не делать: не принимать алкоголь и стимуляторы, не сидеть одной в каюте, не отказываться от еды. Мик забрал его и повесил на камбузе. Есть Арви не отказывалась. Она просто не всегда помнила, ела ли уже.

У рынка толпа сгущалась. Пахло обедом не ясно каких народов, хотя время было явно не обеденное: у кого-то на жаровне шипела рыба с чесноком, у соседней стойки варили бульон, и от его пара на поручнях оседали капли. Торговали зеленью из гидропоники, связками лука, банками квашеных сартинелл, уплотнителями и фильтрами вперемешку, детскими куртками, кристаллами для часов. Тётка с тележкой горячих лепёшек кричала цену в кронах и тут же в скрипах, для тех, кто с нижних ярусов. Мимо протиснулся грузчик с ящиком на плече, задел Арви локтем, извинился не оборачиваясь.

Мик застрял у пряностей. Он нюхал кардамон из открытого мешка с таким лицом, с каким другие люди слушают музыку, и уже начал торговаться, не собираясь ничего покупать. Арви встала рядом, у столба, чтобы не мешать потоку, и посмотрела через проход.

Там, между лавкой с посудой и колонной, стоял парень. Незнакомое лицо, резкое, с высокими скулами и тяжёлым, упрямым подбородком. Короткие каштановые волосы, небрежно упавшие на лоб, бритые виски. Ему было двадцать, не больше, но в неподвижных чертах уже угадывалась какая-то недетская жёсткость. Чёрная одежда сидела безупречно, плечи расправлены, руки в карманах. Он стоял так, словно весь этот мир был ему тесен, а он пока просто не решил, что с этим делать. В нём чувствовалась энергия, сдерживаемая с таким усилием, что казалось: коснись его, и она ударит током.

Он смотрел на неё. Не скользнул взглядом по толпе, как все, а остановился на ней и замер. От её взгляда из него на мгновение ушла вся эта уверенная неподвижность, и Арви вдруг разглядела за жёсткими скулами и снисходительным ртом совсем молодого парня, почти ребёнка. Чуть обветренные губы приоткрылись, но он не произнёс ни слова.

Арви тоже застряла на нём взглядом. Не потому, что он был красив, хотя отрицать это было бы глупо. В нём не было отполированной, безопасной красоты мальчиков с рекламных экранов. Он был слишком настоящим: живое, напряжённое лицо, тёмные глаза, в которых что-то вспыхнуло и тут же спряталось, словно он сам испугался того, что выдал. Арви поймала себя на том, что пытается угадать, кто он такой и почему смотрит на неё так, будто она не опухшая сорокалетняя женщина, а небесный ангел. И никак не могла заставить себя отвести глаза.

Шум кольца ушёл совсем. Остался только проход шириной в несколько шагов и этот взгляд — прямой, неловкий, испуганный. Парень дёрнулся: кажется, хотел шагнуть к ней или от неё. В эти несколько шагов между ними втиснулась тележка с лепёшками, за ней протиснулись две женщины с сетками, а когда грузчик развернул свой ящик, толпа сомкнулась, как вода над камнем.

Когда тележка проехала, у колонны никого не было.

— Ты чего? — Мик тронул её за локоть. В руке у него был крошечный бумажный кулёк, значит, всё-таки купил. — Арви.

Она выдохнула. Получилось с усилием, как после долгого нырка.

— Душно здесь, да и что-то я отвыкла от толпы.

Мик посмотрел на неё сверху, как всегда чуть пригнувшись, и кивнул, не пытаясь ничего уточнять. Он взял её под руку, и так, против вращения, где шаг немного легче, они дошли до самого жилого сектора.

* * *

Дети у Аюды были в школе, муж на смене, и квартира стояла непривычно тихая и прибранная, как перед приездом комиссии. Стол Аюда выдвинула на середину комнаты. На нём было столько еды, что хватило бы на пересменку «Стрижа»: пирожки с капустой и подобием сала, с картошкой и укропом, сладкие с вишней, отдельная тарелка с какими-то крошечными, на один укус, с яйцом и луком. Аюда, конечно, извинилась, что мало.

— Я не знала, кто что будет, — сказала она, расставляя чашки. — Поэтому сделала всего понемножку.

Понемножку тут было явно не очень подходящее слово, но Мик промолчал, а Арви не нашла сил шутить.

Ника пришла раньше них. Она сидела у края стола, красивая, в светлом свитере, и поднялась, когда Арви вошла, но не обняла, а только коснулась её руки, коротко, словно проверяя, настоящая ли. Потом подошла к Мику. Они на секунду замешкались, не понимая, как им здороваться, и наконец крепко обнялись. Мик начал подробно перечислять, какие виды муки и специй он привёз для их совместной кондитерской, а Ника, перебивая его, нахваливала новых сотрудников.

За стол сели все вместе, что было совсем необычно — в этом доме царил хаос, и каждый ел там, где найдёт себе место, но в этот раз получился какой-то торжественный завтрак. Аюда положила Арви на тарелку три пирожка, подумала и добавила четвёртый. Мик взял один с капустой, откусил и стал жевать медленно, с профессиональным вниманием, будто собирался потом составить отчёт.

Повисла чавкающая пауза.

Арви чувствовала, как эта пауза растёт и густеет, и понимала, что причина её — она сама. Никто за столом не знал, что говорить. Ни одна из них ещё не теряла человека вот так, чтобы он просто перестал существовать насовсем. Аюда хоронила деда, Ника однажды едва не потеряла детей, но это было не то, и все это понимали и боялись промахнуться словом.

— А погода сегодня… — начала Аюда бодро и осеклась.

На Тессе не было погоды. Был график освещения, были сектора, где теплее, и те, где холоднее, а раз в неделю у рынка сбоила вентиляция.

— Хорошая, — сказала Ника очень серьёзно. — Без осадков.

Мик фыркнул в чашку. Аюда покраснела, засмеялась и тут же снова стала двигать по столу тарелки, хотя двигать было уже некуда.

— Ешьте, — сказала она. — Остынут же.

Арви послушно откусила пирожок с вишней. Вкус дошёл с опозданием, как и всё в эти дни.

— А Ива? — спросил Мик.

— Обещала, — Аюда посмотрела на дверь. — Я ей вчера три раза напоминала, и она все три раза сказала «да», и ни разу не сказала, когда точно сможет прийти; у неё «эти» дни, в смысле творческие.

Дверь пискнула ровно в ту минуту, когда пауза собиралась снова сгуститься.

Ива всегда входила так, что на неё оборачивались. Обычно она несла себя внутри сногсшибательного комбинезончика от лучшего дизайнера Рукава: на другой женщине он выглядел бы рабочей одеждой, а на ней казался вечерним платьем. Волосы лежали гладко, один к одному, и на лице было ровно столько косметики, чтобы никто не догадался, что она там есть.

Сегодня она пришла в пижаме.

Пижама, надо признать, была дорогая и стильная: тёмно-зелёная, с узким кантом, из ткани, даже в мятом виде лежащей благородно. Но она была заметно мятая. И не первой свежести, на манжете темнело пятно, похожее на кофе. Лицо без краски выглядело старше и мягче, а волосы торчали с одной стороны так, словно Ива спала на них, а потом долго сидела, запустив в них пальцы.

— Ива, — выдохнула Аюда. — Ты так по кольцу шла?

— Тут три сектора, — Ива пожала плечами и села на свободный стул. — Никто не смотрел, а кто смотрел, тот решил, что это мода.

Она взяла пирожок с картошкой, понюхала и съела в два укуса. Похоже, ела она сегодня впервые.

— Что с тобой? — спросила Ника.

— Простите, — сказала Ива, и в голосе её не было ни капли раскаяния. — Герои хотят быть написанными. Они сидят во мне и хотят, чтобы их выпустили в мир. Я тут ни при чём.

Арви знала про эти её приступы ещё с их совместной учёбы в академии. Ива писала нейросны на заказ, лучшие в Рукаве, и получала за них деньги, о которых остальным за этим столом можно было только тоскливо мечтать: женщины с ледяных лун, говорящие рыбы, романтические спасения — всё, что просили заказчики. А иногда в ней просыпалось что-то другое. Тогда она бросала заказы, улетала на какую-нибудь красивую планету, снимала домик на месяц или два и под чужим именем писала нейры, которые никогда не шли в массовый прокат. Их смотрели свои, человек двести на весь Рукав, и спорили о них годами. Эти приступы накрывали её внезапно, и она ничего не могла с ними поделать: живая Ива исчезала, а на её месте появлялось существо, из которого вываливались образы, герои, сюжеты. Даже то, что сегодня она дошла до подруг и сидела теперь с ними за столом, было для неё верхом героизма, Арви это понимала и была благодарна.

— И куда ты в этот раз? — спросил Мик.

— Никуда, — Ива взяла второй пирожок. — Не долетела. Даже билет не взяла. Скоро Тимир приедет, обещал следить за моим режимом дня. Прижало прямо здесь, я заперлась в квартире и вторую неделю не выхожу. Сегодня вот только выползла ради вас.

Она сказала это просто и посмотрела на Арви, и Арви поняла, что «ради вас» означает «ради тебя», но Ива не стала этого уточнять, и спасибо ей.

— А о чём? — спросила Аюда.

Ива помолчала, крутя в пальцах пирожок.

— Сама пока не понимаю, оно после ваших историй с Сиваша из меня полезло. Там кто-то поёт. Пение, которое слышно только внутри. Снаружи тишина, а внутри поют. — Она поморщилась. — Больше ничего не скажу, потому что больше ничего не знаю. Они мне пока не рассказали.

— Кто они?

— Герои, Аюда. Я же говорю, — Ива как будто разозлилась на то, что не все следят за её мыслью.

Аюда посмотрела на неё с жалостью, как на больную, и подлила чаю. Ива благодарно кивнула и не заметила, что чай был не её.

Арви держала свою чашку очень бережно — горячую, и это было хорошо, потому что пальцы мёрзли.

Ника заговорила, когда все снова замолчали. Тихо, опустив глаза к крошкам возле своей тарелки.

— Я ведь единственная из вас его знала.

Аюда замерла с чайником в руке. Мик перестал жевать.

— Он был очень похож на Рилана, — сказала Ника. — Только на того Рилана, которого я сама хотела бы видеть.

Арви подняла глаза. Ника встретила её взгляд спокойно, без той осторожной жалости, с какой смотрела Аюда.

— Он был очень… хорошим, — добавила Ника.

Арви хотела сказать «да, спасибо» и не смогла, потому что горло опять перехватило, почти как час назад на рынке, и просто кивнула, а Ника ответила ей тем же.

Стало так тихо, что слышно было, как гудит в стене вентиляция и как у соседей за переборкой кто-то роняет кастрюлю.

— А у меня новость, — громко сказал Мик.

Все повернулись к нему, Аюда с явным облегчением.

— Меня Мару тренирует, — объявил он и выпрямился на стуле, отчего сразу стал на голову выше всех. — Каждый день. В спортзале, сначала на «Стриже», а сейчас на третьем ярусе. Она сама из-за ключицы пока мало что может, так что сидит на ящике и командует. Знаете, как она командует? Хуже Тобиаша.

— Тебя? — Аюда поставила чайник. — Зачем?

— Затем, что я иду, наконец, сдавать на лицензию спасателя.

Ива перестала жевать.

— Мик, — сказала она. — Ты кок. И ты ведь уже дважды заваливал эти экзамены!

— Трижды. Ну да, я кок, — согласился Мик. — И суперкарго. И буду спасатель. Младший, с ограничениями, но с лицензией. Мару говорит, что в скафандре я хорош, мне только пролезать никуда нельзя, и что это можно натренировать.

— Это правда, — сказала Арви. Голос у неё вышел хриплый, но это был голос.

Мик посмотрел на неё быстро и тут же отвернулся к остальным, будто ничего не заметил.

— А главное, — сказал он, понизив голос, как для страшной тайны, — я подтянулся.

— Что ты сделал?

— Подтянулся на турнике. Первый раз в жизни. Сорок лет, Аюда, сорок лет я висел на этих турниках как мешок с мукой, а позавчера взял и подтянулся. Мару так орала, что из соседнего зала прибежали проверять, кого убивают.

— Не верю, — приподняла брови Ива.

Мик встал, отодвинул стул и пошёл к двери в кухню.

— Мик, — Аюда вскочила следом. — Не смей. Это косяк, а не тренажёр! Его муж два раза чинил!

Но Мик уже ухватился пальцами за верх дверной рамы. Роста ему хватало, чтобы достать, не подпрыгивая. Он повис, поджал ноги, и лицо у него стало сосредоточенное и страдальческое, как у человека, который поднимает на себе весь «Стриж». Рама скрипнула. Аюда взвизгнула и закрыла рот ладонью. Мик медленно, рывками, с хрипом потащил себя вверх, и его нос поравнялся с косяком, а подбородок, кажется, не совсем, но почти.

Потом он отпустил руки и спрыгнул, красный, взмокший и абсолютно счастливый.

— Вот, — сказал он. — Подбородок не считается, Мару говорит, что дома не считается.

Ива захохотала первой, запрокинув голову, и пижама на ней съехала с плеча. За ней засмеялась Ника, тихо, прикрываясь чашкой, а потом и Аюда, которая всё ещё держалась за сердце и проверяла пальцами раму. Арви не засмеялась, но почувствовала, что улыбается, и что это не стоит ей никакого труда. Впервые за утро в комнате стало легче дышать, словно кто-то наконец открыл заслонку.

— Я это напишу, — сказала Ива, вытирая глаза. — Честное слово. Кок, который подтягивается на дверях. Заказчики меня убьют.

— Пиши, — разрешил Мик великодушно. — Только чтобы с подбородком.

Он посмотрел на часы и вздохнул.

— Мне пора. У нас с Мару встреча через полчаса, за опоздание она спрашивает строго, и одной руки ей для этого вполне хватает.

Аюда тут же стала заворачивать пирожки в салфетку, для Мару, потом ещё для Тобиаша, потом для всех, кто будет в зале. Мик не возражал. В дверях он задержался и посмотрел на Арви.

— Дойдёшь сама?

— Дойду.

— Хотя нет, я заберу, — поправил себя он, как будто она ничего не ответила. — Напиши, когда.

И ушёл. Дверь пискнула и закрылась.

* * *

Без Мика за столом стало просторнее и почему-то тише. Аюда собирала крошки в ладонь. Ива доедала уже неизвестно какой по счёту пирожок. Ника смотрела на Арви и ждала, хотя Арви ничего не обещала говорить.

— Я его вижу везде, — всё-таки проговорила Арви.

Слова вышли сами, и ей сразу стало стыдно. Она сжала чашку крепче.

— Митра? — тихо спросила Аюда.

— Везде. В мужчинах на причале. В актёрах в рекламе нейроснов, Ива, в твоих, кстати, тоже. В торговце фильтрами, ему лет семьдесят, и он вообще ни капли не похож, только голову наклоняет так же, когда слушает. Даже совсем непохожие чем-то напоминают. Иду по кольцу и всё время оборачиваюсь. Как дура.

Никто не засмеялся. Аюда положила крошки обратно на стол, будто забыла, зачем их собирала.

— А сегодня, — продолжила Арви и почувствовала, как снова сбивается дыхание, — у рынка. Мик там кардамон нюхал, а напротив стоял парень. Молодой совсем, и смотрел на меня так, будто прямо в внутрь меня. Будто я ему что-то…— Она не нашла слова. — Я чуть не кинулась к нему. Через весь проход. Потом тележка, люди, и его нет.

Она замолчала, и вдруг ей стало смешно, по-настоящему, до спазма в груди.

— Господи, — сказала она. — На ребёнка чуть не кинулась, он же, наверное, по возрасту как твои старшие, Ника.

И засмеялась. Смех вышел громкий и рваный, и одновременно по щекам потекло, горячо и много. Что из этого сильнее, понять не получалось, и остановить не удавалось ни то, ни другое. Она смеялась и плакала, вытирала ладонью мокрое лицо и опять хохотала, потому что это было нелепо: сорок лет, капитан, а реветь над чашкой из-за мальчишки у колонны.

Ива первая перегнулась через стол и молча забрала у неё чашку, пока она не разлила чай. Потом Аюда обошла стол и обняла её сзади, прижалась щекой к макушке, пахнущая тестом и вишней, и стала гладить по плечу, как гладят детей. Ника не встала. Она протянула руку через стол и накрыла её пальцы своими, сухими и прохладными, и держала так, не говоря ни слова.

— Это пройдёт, — прошептала наконец Аюда в её волосы. — Пройдёт, слышишь?

— Не обязательно. — Ива покачала головой. — И не надо, чтобы прошло. Пусть просто станет меньше.

Аюда посмотрела на неё укоризненно, но спорить не стала.

Арви выдохнула. Смех кончился первым, слёзы чуть позже. В голове было пусто и светло, как в отсеке после продувки. Она хотела сказать что-нибудь, что вернуло бы их к пирожкам и к Мику на двери, и почти придумала что, когда у Ники на запястье коротко пискнул коммуникатор.

Почти сразу запищал и Аюдин, на подоконнике, а следом из кармана пижамы отозвался Ивин. Три сигнала, один за другим, одной и той же тревожной ноты срочной ленты новостей. Коммуникатор Арви молчал: она отключила его ещё на «Стриже», и Мик об этом знал.

Ника посмотрела на запястье. Пальцы её на руке Арви чуть дрогнули.

— Что там? — спросила Аюда, не отпуская Арви.

Ника помолчала, перечитывая.

— Новости. Гаспра требует у Мойнаки выдать тело Митра Пароша, — сказала она ровно. — Для расследования.

Никто не ответил. Аюда так и стояла, обнимая Арви, и Арви чувствовала, как у неё замерли руки. Ива медленно вынула коммуникатор из кармана, посмотрела и положила экраном вниз. В стене гудела вентиляция. За переборкой у соседей кто-то снова уронил кастрюлю, и звук прокатился по комнате и стих.

На столе высыхали пирожки, их всё-таки было слишком много.

2. Глава 2

Вначале был звук, и звук был у Вселенной, и Вселенная была звуком.

Он приходил в себя, если это можно было так назвать, ведь «себя» больше не существовало, и пытался отличить своё существование от остального звука. Ни света, ни тьмы не было, был только гул, огромный и ровный, и он был частью чего-то большого, но упрямо отделял себя от этого. Внезапно вокруг него что-то появилось. Стало формироваться зрение, и из темноты вылепливались отдельные очертания. Стало понятно, что это фигуры и что он сам становится такой же. Без веса и массы, но самостоятельной фигурой.

— Извини, Митр, мы не сразу поняли, что тебе проще начать общение в привычной форме.

Фигуры шевелились, и от них шёл направленный звук — старательная и не очень умелая имитация человеческой речи. Слова приходили правильные, ударения стояли на своих местах, но под каждым тянулся низкий хвост, как будто кто-то говорил в огромном пустом зале и не успевал дождаться, пока стихнет эхо.

Митр попробовал ответить и обнаружил, что отвечать нечем. Горла не было. Он подумал «где я» и услышал, как мысль прозвучала. Не голосом, а тоном, коротким и неуверенным, чуть выше общего гула. Мысль повисла, и фигуры её приняли.

— Внутри, — сказала одна из них. — Ты называл это ядром. Твои люди называют хором. Нам подходит и то, и другое.

Фигур было пять или шесть. Посчитать точно не получалось: стоило задержать на одной внимание, как она расплывалась и становилась частью соседней, а потом снова собиралась. Лиц у них не было, только намёк на плечи и голову, как у людей, нарисованных на запотевшем стекле. Митр догадался, что их так изобразили для него. Из уважения или из удобства — разницы, пожалуй, не было.

Он подумал «я умер» и на этот раз постарался, чтобы тон вышел ровнее.

— Тело умерло, — ответили ему. — Его вынесло на берег. Ты — нет.

Последнее, что он помнил, была вода. Холодная, розовая на просвет, и соль, разъедавшая глаза. Потом соль кончилась, а холод остался, и Митр долго ещё помнил его, когда уже нечем было мёрзнуть. Сейчас он попробовал найти в себе руки, ту, которую ломал, и ту, которой держал чужую ладонь в медотсеке. Рук не было. Было ощущение, что он есть, и это ощущение звучало.

Он начал слушать.

Гул оказался не гулом. Чем дольше Митр в него вслушивался, тем больше в нём было слоёв, и каждый слой двигался по-своему. Где-то внизу тянулась длинная нота, такая низкая, что раньше он принял бы её за дрожь палубы. Над ней складывались аккорды, медленные, тяжёлые, и Митр с удивлением понял, что каждый аккорд что-то значит. Не слово и не картинку, а мысль целиком, со всеми её доводами, уложенную в одно созвучие. Аккорд звучал, затихал, и на его месте появлялся следующий, который отвечал первому. Иногда между ними наступала пауза. Пауза была решением: что-то взвесили, выбрали и больше к этому не возвращались. А иногда два созвучия сталкивались, тёрлись друг о друга, и получался диссонанс, режущий, неприятный, долгий. Диссонанс был спором. Его не торопились разрешать.

— Вы спорите, — сказал Митр. Теперь у него получилось почти по-человечески.

— Мы всегда спорим, — ответила фигура, та, что стояла ближе. — Нас много.

— Сколько?

Фигура помолчала, и в этой паузе слышалось затруднение.

— Посмотри сам. Только неглубоко.

Он посмотрел. Или послушал, в этом месте одно не отличалось от другого. И тут же понял, почему его просили неглубоко.

Тембры. Их было больше, чем он мог сосчитать, и они были разные не так, как разные голоса в одном хоре, а так, как разнятся между собой инструменты, сделанные в разных мирах из разного материала для разных ушей. Один звучал сухо и коротко, как будто по натянутой жиле били костью. Другой тёк сплошной волной без начала и конца. Третий вообще едва укладывался в слух и ощущался скорее давлением. И всё это было одной партитурой. Каждая партия вела свою линию, но под ними держалась общая опора, решётка, на которую они были натянуты, и решётка эта гудела, принимая и раздавая звук.

— Вы не один народ, — сказал Митр.

— Мы не один народ. Твои люди дали нам одно имя, потому что видели нас только спящими. Спящие все похожи.

— Тихие.

— Тихие, — согласилась фигура, и в общем гуле прошла лёгкая рябь, похожая на смешок. — Хорошее слово. Мы тихие, пока спим.

Из того, что Митр успел расслышать, складывалось вот что. Каждый из этих тембров когда-то был расой, дошедшей до предела своего развития, — до той черты, за которой тела, планеты и звёзды стали мешать больше, чем помогать. Тогда они ушли в сон и, вплетя себя в общую решётку, где звучали теперь одним гулом, стали ждать. Их черёд должен был настать, когда Вселенная остынет и станет пригодна для чего-то следующего, о чём Митр не смог даже подумать, потому что для этого у него не было ни слов, ни аккордов. Они ждали, и сон их был долгим, а решётка была одна на всех.

Он отступил. Не потому, что испугался, а потому, что почувствовал, как начинает растворяться. Ещё немного, и его собственный тон, неуверенный и человеческий, утонул бы в этой партитуре, как капля в баке.

— Хватит, — сказали ему мягко. — Ты ещё маленький.

Митр собрал себя обратно. Это оказалось труднее, чем он думал: пришлось вспоминать, какой он. Упрямый. Не умеет вовремя замолчать. Знает, как считать кислород на реанимационной койке, и не стесняется признавать свои ошибки при всех. Держал за руку женщину, которая забыла название пирога. С каждым воспоминанием фигура, которой он был, становилась чуть чётче.

И вместе с последним воспоминанием пришло то, что нужно было сказать с самого начала.

— Верните меня, — сказал он. — К Арви.

Аккорд, который как раз складывался где-то в глубине, оборвался.

— Ты понимаешь, о чём просишь?

— Понимаю. Хранители разучились хранить. Совет держит канал с охотниками Гаспры, я это видел. Они продают ваших спящих по кускам, жгут вас в каждом прыжке и считают, что так и надо. Кроме меня вас там никто не защитит. И её тоже.

Он сказал это быстро, без пауз, и сам услышал, как его тон режет общий гул. Диссонанс получился грубый, некрасивый. Фигуры не отстранились. Они слушали.

— Её ищут, — добавил он тише. — Она для них лоза. Они будут водить её от узла к узлу, пока не найдут всё, что им нужно, а потом…

— Мы знаем, — сказала фигура.

— Тогда верните.

— Это мы не можем.

Это было сказано без сожаления и без отказа. Как сообщают о погоде.

Митр хотел возразить и вдруг понял, что слышит больше, чем раньше. Пока он требовал, его тон натянулся, как струна, и потянулся наружу — туда, где решётка выходила к миру.

Он услышал озеро.

Не вспомнил, а услышал. Розовую воду Сиваша, медленный плеск у берега, соль, оседающую на камнях, и под всем этим знакомый голос ядра, теперь спокойный, усталый, тяжёлый, как человек после долгой работы. Где-то там, на берегу, было его тело, и рыбаки, и Мойнаки, и, может быть, она. Но озеро не давало подойти ближе, оно было просто звуком.

123...5
bannerbanner