Читать книгу Сердце Эрмиты (Марта Милоданович) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Сердце Эрмиты
Сердце Эрмиты
Оценить:

4

Полная версия:

Сердце Эрмиты

Ей стало стыдно, так остро, что она закусила губу. Как будто ей двадцать лет носили подарки, а она принимала их не глядя, использовала не глядя. Он был её опорой, её роем и частью её существа.

Арви приподнялась на локте и посмотрела на него ещё, теперь уже нарочно, медленно, стараясь запомнить, хотя запоминать было нечего: она знала это лицо всю жизнь. И не знала совсем. Нежность поднималась в ней волнами, тёплыми и бессмысленными, от которых хотелось то ли плакать, то ли смеяться, то ли трогать его за всё подряд. Она наклонилась и поцеловала его — в висок, туда, где начинались волосы.

Мик перестал сопеть. Открыл один глаз, потом второй, посмотрел на неё снизу, на розовый свет за её плечом и спросил хрипло:

— Работает?

— Работает, — сказала Арви и поцеловала его ещё раз, теперь в губы.

Ничего не спрашивая, он поднял руку, ту самую, испачканную мукой, и положил ей на затылок, осторожно, будто боялся помять, и она, благодарная ему за это молчание, прижалась к ладони и подумала, что та горячая и что она этого раньше не знала. Хотя знала, конечно, сто раз знала. Всё, что было между ними раньше, ночи, о которых шутила Мару, вдруг куда-то ушло, будто их и не было, будто это было с кем-то другим, по-дружески, наспех, в темноте, когда не смотрят. А сейчас был розовый свет, и она смотрела. Смотрела, как он стягивает майку и путается в ней, и смеялась, и помогала, и целовала его в плечо, в ключицу, в шрам на рёбрах, про который она знала, откуда он, — с той аварии в доках, когда им было по шестнадцать, — и только сейчас поняла, что ей до сих пор за него страшно.

Он был медленный и очень бережный, и всё время смотрел ей в лицо, будто проверял, здесь ли она. Она была здесь. Ей не хотелось быть нигде больше. Всё было впервые: его тяжесть, его дыхание у её шеи, его рука на её спине, широкая, накрывающая почти всю лопатку. Обод гудел, пахло йодом и солью, и где-то за переборкой лязгнул лифт в спице, а ей было всё равно, слышно их или нет.

Потом она лежала у него на плече, и розовый свет уже стал почти белым, как и положено настоящему утру. Мик гладил её по волосам и молчал. Арви смотрела на синюю кружку с отбитой ручкой и думала, что она его любит. Не только как друга, не только как брата из роя, не только как стенку, к которой привалиться, когда совсем плохо, а вот так. Как мужчину. И, кажется, всегда любила, только не знала, что это называется так, потому что ждала, что любовь должна быть похожа на пожар, а она была похожа на свет над соляным озером, который включается сам, каждое утро, и ты думаешь, что так и надо.

— Мик, послушай, — сказала она.

— М?

Она хотела сказать. Слова были простые, она их знала. Но он повернул голову, посмотрел на неё сонно и так спокойно, что она поняла: можно и потом. Он никуда не денется. Он вообще ни разу никуда не делся.

— Сколько до вахты? — спросила она вместо этого.

— Двадцать минут, — сказал Мик, не глядя на часы. — Лампа же. Я её на полчаса раньше поставил.

— Зачем?

— Затем, — сказал он и закрыл глаза, улыбаясь. — Чтобы успеть.

4. Глава 4

Ночи на Эрмите не бывают чёрными. Лиэна знала это с детства, как знала, что вода мокрая, и никогда об этом не думала. Солнце уходило за холмы, и небо из бледно-розового становилось густым, тёмно-красным, цвета вина, которое слишком долго простояло в открытом кувшине. Бабушка говорила, что это мир налит в чашу, а чаша старая и потемнела изнутри. В школе учили иначе: какая-то пыль, какие-то слои, какая-то оптика, Лиэна сдала это и забыла. Звёзд почти не было. Две-три тусклые точки над самым горизонтом в ясную ночь, их знали по именам и загадывали на них желания.

В ту ночь она не спала из-за жары. Рядом ровно дышал Сарет, а через стенку ворочалась во сне их трёхлетняя дочь, пока не затихла. Лиэна лежала и смотрела, как из окна ползёт винный отсвет по керамическому потолку, который они отливали сами, когда строили дом. В одном углу глазурь легла волной, потому что Сарет тогда торопился. Она разглядывала этот изгиб каждый вечер и всякий раз собиралась сказать, что угол надо переделать.

Потом волна исчезла, потому что исчез потолок.

Не было ни вспышки, ни звука. Просто в комнате стало светло, как днём, только без солнца, без теней, свет шёл отовсюду сразу. И в нём стояли фигуры. Лиэна потом пыталась их посчитать и не смогла: три, может, пять, а может, одна, но очень большая. У них не было лиц, но она точно знала, что они на неё смотрят. И ей не было страшно, вот что удивило её больше всего. Ей должно было быть страшно до крика, а она лежала и ждала. Одна фигура наклонилась к ней и положила невесомую руку на ее живот.

Голос она услышала не ушами. Он прошёл через рёбра, через живот, через кости таза, низкий, ровный, как самая нижняя труба большой итании в городском зале, которую больше чувствуешь, чем слышишь. Слов в нём сначала не было, а потом слова появились, будто она сама их у себя внутри нашла:

«Ваш ребёнок будет особенный. Он может стать спасителем спящих».

Лиэна хотела спросить, какой ребёнок, у неё нет никакого ребёнка, но вместо вопроса положила ладонь на живот, и под ней было тепло.

«Растите его как обычного. Не пугайтесь, если что-то в нём будет необычным».

И свет ушёл. Он утёк, как вода в песок. Потолок вернулся на место вместе с кривой глазурью, и винный отсвет снова пополз по углу.

Лиэна лежала и боялась пошевелиться. Потом услышала, что Сарет тоже не спит. Он дышал часто и неровно, как после бега.

— Ты видела? — спросил он в темноту.

Она повернулась к нему. Он сидел на кровати, обхватив колени, и вид у него был такой, словно его только что вытащили из реки.

— Свет, — сказала Лиэна.

— Свет. И… — Он запнулся. — Сколько их было?

— Не знаю. Я считала и сбилась.

— Я тоже сбился. — Сарет вдруг коротко рассмеялся, нервно, с облегчением. — Я думал, я с ума сошёл. Лиэ, а голос? Ты голос слышала?

— Как итанию, на которой играет папа, — сказала она. — Нижний регистр.

— Да. Да! Вот здесь. — Он постучал себя кулаком по грудине. — Я его настраивать полез бы, честное слово, если бы мог пошевелиться. Это было ниже любой трубы, какую я ставил.

Сарет делал музыкальные инструменты. Из плотного дерева, которое растили на северных склонах по сорок лет, из стекловолоконных струн, из керамических резонаторов. Итанию в городском зале он не строил, но чинил ее дважды, и про нижний регистр знал всё. Если он говорил, что ниже, значит, ниже.

— Что он тебе сказал? — спросила Лиэна. Ей нужно было услышать это от него, своими словами, прежде чем повторять своё.

Сарет помолчал.

— Что наш ребенок будет особенный — Он посмотрел на неё в полутьме. — Что он может стать спасителем спящих. Но наша девочка совершенно обычная!

— Может быть позже что-то проявится. А вдруг… А вдруг я беременная?

— Да ты что, тебя бы уже тошнило вовсю. Чертовщина какая-то.

— И каких спящих?

— Не знаю.

— И ещё, — сказал он медленно, — растить его как обычного. И не пугаться.

Лиэна кивнула. Они сидели рядом на кровати и сверяли по пунктам, как проверяют счёт в лавке: был ли свет тёплым или холодным (ни то ни другое), видел ли он лица (нет). Почувствовал ли он, что на него смотрят? Да, и очень внимательно, так разглядывают заготовку перед тем, как резать. Сошлось всё, кроме одного: Сарету показалось, что фигуры уходили медленно, а Лиэне — что сразу. Над этим расхождением они почему-то препирались дольше, чем над всем остальным, и от этого ей стало легче. Раз они спорят о мелочах, значит, главное оба видели одинаково.

— Может, нам приснилось, — сказал Сарет под утро. — Одно и то же. Так бывает?

— Не бывает.

— Не бывает, — согласился он.

Через восемь дней врач из мэрии, пожилая и очень практичная женщина, приложила к животу Лиэны керамическую чашечку с реактивом, посмотрела, как он меняет цвет, и поздравила. Срок, сказала она, совсем маленький, пара недель, не больше. Лиэна прикинула в уме и ничего не сказала.

* * *

Мальчик родился в конце сухого сезона, ночью, и ночь эта была самой обыкновенной, винной, с двумя тусклыми звёздами над холмом. Никакого света, никаких фигур. Лиэна, честно говоря, ждала хоть чего-нибудь и даже немного обиделась.

Он был красный, сморщенный, орал басом и вцепился в её палец так, что врач засмеялась. На Сарета он был похож носом, на Лиэну ушами, а глаза у него были мутные и синие, как у всех новорождённых. Самый обычный ребёнок. Их ребёнок, в этом не было никакого сомнения, она узнавала в нём и бабкин подбородок, и складку на лбу, которая бывала у Сарета, когда тот сердился.

Имя выбирали долго: Сарет хотел назвать сына в честь деда, Лиэна — ничьим именем, просто чтобы звучало. Наконец он взял мальчика на руки, походил с ним по комнате и сказал:

— Альсар.

— Почему?

— Не знаю. Звучит хорошо. По-моему, он и есть Альсар, особенный.

Мальчик на руках у отца перестал хныкать. Лиэна решила, что это совпадение, и согласилась. Альсар Инноис. Звучало.

* * *

Первое обследование было обязательным для всех младенцев и проходило в городской лечебнице на втором месяце. Длинное здание из светлой вспушенной керамики, коридоры, гладкие, как внутренность раковины, запах травяного дезинфектора. В смотровой стоял аппарат, похожий на большую прозрачную ванну, пронизанную стекловолокном: младенца клали внутрь, и по волокнам бежал свет, складываясь на стене в картинку.

Альсара положили. Он не плакал, смотрел на бегущие огоньки и, кажется, следил за ними. Лиэна стояла рядом, Сарет у двери, потому что у двери было место.

Врач, молодая женщина с короткой стрижкой, сначала смотрела на картинку спокойно, потом наклонилась ближе. Она попросила лаборанта перезапустить, а после проделала это сама.

— Подождите минуту, — сказала она, не оборачиваясь.

Лиэна посмотрела на Сарета, и он ответил ей взглядом. Оба знали, что сейчас будет, и всё равно у неё вспотели ладони.

На стене светилась картинка детского тела, полупрозрачная, как вырезанная из розового стекла. Вдоль позвоночника, по рукам, по шее, в голове тянулись нервы, и всё это было знакомо по учебнику. Незнакомым было другое. Вдоль каждого нерва, тонко, как иней на ветке, шло что-то ещё. Светлое, разветвлённое, с узлами в местах развилок. Оно не лежало рядом с нервами, оно было в них вплетено, и от этого вся картинка походила на кружево, которое кто-то очень терпеливо вывязал по живому.

— Я такого никогда не видела, — сказала врач наконец. Она повернулась к ним, и Лиэна заметила, что та старается говорить ровно и у неё это плохо получается. — Это не опухоль, у опухоли другая плотность. И не воспаление. Похоже на какую-то субстанцию, встроенную в нервную ткань по всей длине, и структура у неё слишком правильная для случайного роста.

— Ему больно? — спросила Лиэна.

— Не похоже. Реакции у него в норме, все до одной, я проверила дважды. Рефлексы, зрачки, хватательный. Он здоров, как… — она запнулась, — как здоровый ребёнок. Но я обязана отправить снимки в столичный институт. Нужны повторные обследования, каждый месяц, может, чаще. Пункция, если разрешите, чтобы понять, из чего это сделано…

— Нет, — сказал Сарет от двери.

Врач растерянно посмотрела на него.

— Простите?

— Никаких пункций. И институтов. — Сарет подошёл, встал рядом с Лиэной. Говорил он тихо, а пальцы у него были сжаты, она видела. — Вы сами сказали, он здоров.

— Сейчас здоров. Мы не знаем, что будет, когда он вырастет. Мозг у младенца незрелый, гиппокамп, кора ещё формируются, и если эта структура как-то связана с их развитием… — Она замолчала и вдруг спросила совсем другим тоном: — Вы не удивились. Вы оба. Почему вы не удивились?

Лиэна вынула сына из прозрачной ванны. Огоньки на стене погасли, кружево исчезло вместе с ними. Альсар сонно ткнулся носом ей в шею, и от него пахло молоком и тёплой макушкой.

— Нам сказали, что он будет особенный, — ответила она. — И что не надо пугаться.

— Кто сказал?

Лиэна не знала, как ответить на это честно, а врать не хотела. Поэтому промолчала. Врач долго смотрела на неё, потом на Сарета, потом устало потёрла переносицу.

— Я обязана записать, что вы отказались от дальнейшего обследования, — сказала она.

— Записывайте, — сказал Сарет.

Она записала. На пороге смотровой, когда они уже выходили, врач вдруг сказала им в спину:

— Если что-нибудь… если он будет странно себя вести, придите ко мне. Просто ко мне, без всяких институтов.

Лиэна обернулась и кивнула. Больше они к ней не приходили, потому что не понадобилось.

* * *

Сарет потом много думал о том дне. Не о снимке, снимок он принял сразу, как принимают новость, которую давно ждали. Думал о словах врача: мозг незрелый, кора, гиппокамп. Вечерами, когда дети засыпали, он брал из городской читальни книги по детскому развитию, толстые, на шершавой волокнистой бумаге, и читал, шевеля губами, как читал когда-то трактаты по акустике.

Получалось вот что. Младенец почти ничего не может удержать надолго. Не потому, что глупый, а потому, что держать нечем, та часть, которая складывает день к дню и делает из них память, созреет только через несколько лет. А до тех пор ребёнок живёт в настоящем: тепло, холодно, мама, свет, голод.

Сарет закрывал книгу и смотрел на сына, спящего в плетёной колыбели, и думал про камертон. Хороший камертон, если его ударить, держит ноту очень долго, дольше, чем кажется. Но камертон сам по себе ничего не сыграет. Нужен инструмент, нужен резонатор, нужны руки. Если в его сыне вплетено что-то, что хранит какую-то ноту, то сыграть её пока не на чем. Откуда эта мысль, он не знал, и ничем её подтвердить не мог. Просто так ему думалось, и однажды он сказал это Лиэне вслух.

— Какую ноту? — спросила она.

— Не знаю. Ту, наверное. Нижнюю.

Лиэна долго молчала, потом сказала:

— Он же наш, Сарет. Он совсем наш. Я каждый день смотрю.

— Наш, — согласился он. — Я разве что говорю.

Он и не спорил. Альсар был их сыном так же, как старшая, и это было видно всякому, кто давал себе труд посмотреть. Он орал по ночам, путал день и ночь, тянул в рот всё подряд, включая отцовские струнные колки, и однажды проглотил керамическую бусину, после чего вся семья двое суток с нетерпением ждала, когда она выйдет.

Странное в нём было, но такое, что замечаешь, только если ждёшь. Он по-особенному слушал. Сарет настраивал в мастерской какой-нибудь альт, и годовалый Альсар, только что занятый кубиками, замирал и поворачивал голову, и лицо у него делалось сосредоточенное, совсем не детское. Он любил воду и подолгу смотрел, как она блестит. Когда на закате пруд за домом становился розовым, его невозможно было оттуда увести, он стоял на берегу и смотрел, пока не начинал зевать. И цвета, он очень рано стал различать цвета, задолго до того, как узнал их названия, и плакал, если ему давали не ту чашку, хотя чашки отличались разве что оттенком глазури.

К трём годам он заговорил целыми фразами, болтал без умолку и задавал по сто вопросов в час.

В тот вечер Сарет сидел на кухне и строгал заготовку для грифа, а Лиэна мыла посуду. Альсар сидел на полу между ними и возил по доскам деревянную лодку. Старшая уже спала, а младшая, которой ещё не было и года, сопела в колыбели у окна.

— Мам, — сказал Альсар, не поднимая головы от лодки. — А кто такая Арви? Она живет где-то в озере?

Лиэна поставила чашку на сушилку, медленно, аккуратно, так, что Сарет сразу понял: она испугалась. Он отложил нож.

— Не знаю, солнышко, — сказала она. — А кто это?

— Не знаю, — сказал Альсар. Он возил лодку туда и обратно. — Она в воде. В розовой. И у неё лицо.

— Какое лицо?

Альсар задумался, и складка у него на лбу была отцовская, Сарет видел это даже отсюда.

— Обыкновенное, — сказал он наконец. — Как у тебя, старое. Только другое, такое красивое!

— А где ты её видел?

— Во сне. Нет, не во сне. — Он нахмурился сильнее. — Я забыл.

И снова занялся лодкой, как будто ничего не произошло. Через минуту он уже объяснял, что лодка плывёт к бабушке и везёт ей пирожки, и Арви больше не упоминал.

Лиэна стояла у раковины и вытирала руки полотенцем, хотя руки давно были сухие. Сарет подошёл к ней и встал рядом, плечом к плечу. Говорить вслух при сыне ни один из них не стал. Ночью, когда все уснули, она спросила шёпотом:

— Может, у соседей кого-нибудь так зовут?

— Нет, — сказал Сарет. — Я перебрал всех, кого знаю. И имя какое-то не наше.

— Не наше, — повторила Лиэна.

Они лежали под кривой глазурью и молчали. Говорить ли ему о свете? Сейчас или потом? Это решилось в ту же ночь, хотя ни один из них не сказал этого словами: они не будут ничего объяснять, пока он сам не спросит о чём-то, на что можно ответить. А на вопрос про розовую воду и чужое лицо ответить было нечего.

* * *

Дальше всё пошло так, как идёт у всех, только быстрее, чем Сарету хотелось бы. Родились ещё двое, близнецы, мальчик и девочка, и в доме стало тесно и шумно до звона в ушах. Альсар пошёл в школу, длинную низкую постройку у рынка, где пахло мелом, деревом и мокрыми куртками. Учился он ровно, без блеска, хорошо считал, плохо писал и терпеть не мог заучивать наизусть. Дружил с соседским мальчишкой, с которым они за одно лето облазили все склоны вокруг посёлка и однажды заблудились в молодом плотнолесье так, что их искали с фонарями до рассвета. Дрался он тоже, как все. Пришёл однажды с разбитым носом и заявил, что первым не начинал, а потом подумал и добавил, что вторым тоже не начинал, просто так получилось. Лиэна смеялась до слёз и отказалась его ругать.

Со старшей сестрой он ссорился из-за всего подряд, а за младших стоял горой. Однажды он полез в драку с ребятами из верхнего посёлка, потому что те дразнили близнецов. После этого он сидел в мастерской с куском холодной глины на скуле и молча смотрел, как отец натягивает струны.

— Больно? — спросил Сарет.

— Нет. — Альсар подумал. — Немножко.

— Зачем полез? Их было трое.

— Затем, что они маленькие, — сказал Альсар, как будто это всё объясняло. Для него, похоже, и объясняло.

И ещё ему снились сны. Он рассказывал их за завтраком, торопливо, с набитым ртом, пока не забыл. Сначала Лиэна слушала с замиранием сердца, потом привыкла и только кивала, а Сарет привыкнуть так и не смог.

Ему снилось чёрное небо. Не винное, не тёмно-красное, а совсем чёрное, как сажа, и в нём тысячи белых точек, так много, что их нельзя сосчитать, и они не мерцают, а горят ровно и холодно.

— Так не бывает, — сказала ему как-то старшая. — Небо красное. Звёзд три штуки. Ты что, дурак?

— Сама дура, — ответил Альсар. — Я видел.

— Где ты видел?

— Там.

Ещё ему снилось кольцо. Огромное, медленно вращающееся, и по его внутренней стороне ходили люди, вверх ногами, если смотреть отсюда, и им было нормально, они не падали. Близнецы этот сон обожали и требовали пересказывать снова и снова, а потом играли в кольцо на чердаке, ползая по скату крыши, пока Лиэна не сняла их оттуда за шиворот.

Рисовать он начал лет в шесть и рисовал почти всегда одно и то же. Брал лист волокнистой бумаги, закрашивал его углём до черноты, так, что пальцы становились чёрными до запястий, а потом белым мелом ставил точки. Много точек, сотни, терпеливо, высунув язык. Иногда между точками появлялось что-то вроде веретена с колесом посередине, но это он рисовал реже и всегда недоволен был, стирал.

Учительница в школе повесила один такой рисунок на стену у входа.

— У вашего мальчика удивительное воображение, — сказала она Лиэне на родительском собрании. — Другие дети рисуют небо как есть, красным. А он придумал целый новый мир. Чёрное небо с блеском звезд, подумайте только. Вы его поощряйте, это редкость.

Лиэна поблагодарила и пообещала поощрять. Дома она пересказала это Сарету, и они долго смеялись, потому что смеяться было легче.

В тот год, когда Альсару исполнилось десять, Сарет зашёл вечером в детскую, чтобы погасить лампу. Сын уже спал, разметавшись, одна нога свисала с кровати. На столе лежал свежий рисунок, ещё пахнущий угольной пылью. Чёрное поле, белые точки, в центре какая-то летающая машина. Сарет взял его, чтобы убрать в папку, где Лиэна хранила их все, а их там было уже, наверное, под сотню, и вдруг заметил, что внизу, у самого края, мелом нарисована полоска воды. Розоватой, Альсар подкрасил её чем-то, кажется, стёртым в порошок обломком глазури.

Сарет постоял с рисунком в руках. За окном висела обычная ночь цвета старого вина, и над холмом горели две тусклые звезды, на которые в посёлке загадывали желания.

Он не стал убирать рисунок в папку. Отнёс его к себе в мастерскую и положил под стекло на верстаке, туда, где лежали его старые расчёты нижнего регистра для органа в городском зале. Потом вернулся, подобрал свисающую ногу сына, укрыл его и погасил лампу.

5. Глава 5

Лицензии спасателей в Рукаве выдавали на пять лет, и на «Стриже» они были у всех, даже у Бажены с Гвидо, которые в скафандры не так уж часто и залезали. Устав Дальней спасательной службы не делил экипаж на тех, кто вытаскивает людей, и тех, кто чинит насосы. Раз борт отправлялся на официальные вызовы, корочку обязан иметь каждый, кто хотя бы немного принимает участие в операциях. Несколько лет назад сроки у всех разъехались: кто продлевался на Таврике, кто на Сольвейг, а кто тянул до последней недели, и Тобиашу это надоело. Он решил, что больше так не будет, и загнал на экзамен всех сразу.

— Один раз, — сказал он на пересменке и положил ладонь на стол, будто прихлопнул муху. — Одна неделя на Тессе, один центр, все вместе. Я не собираюсь следующие пять лет возить вас по одному, как детей к зубному.

Полкорабля ныло вслух. Ленни заявил, что нормативы по переноске пострадавшего придумали тяжи для тяжей и что нить в полной тяжести — это уже пострадавший. Пиц спросил, засчитают ли ему жгут, наложенный двумя руками, если остальными двумя он держит планшет. Гвидо сообщил, что последний раз сдавал первую помощь, когда Тобиаш ещё был молодым и симпатичным, и Тобиаш, не поднимая головы от тарелки, ответил, что, значит, Гвидо не сдавал её никогда. Бажена молчала, но так, что было понятно, на чьей она стороне. Тобиаш выслушал всех, доел и ушёл к себе составлять расписание тренировок.

Арви сидела с краю и смотрела, как они спорят. Её экипаж. Четырнадцать человек, которые лезли в горящие станции и заклинившие шлюзы, — и теперь торговались со старпомом, как школьники, за лишние полчаса сна. Ей это нравилось больше, чем она готова была признать.

* * *

Спортзал на «Стриже» был тесный, к экзамену в нём толком не подготовишься, поэтому решили тренироваться на станции. Зал сняли на жилом ободе Тессы, в ярусе, где тяжесть была полная, без скидок. Два дня после восьми десятых «Стрижа» все ходили так, словно им в карманы насыпали песку. Пахло там потом и старой резиной: маты помнили, наверное, ещё первых строителей станции, и в углах из-под покрытия торчала серая крошка. Под потолком гудела вытяжка, которая абсолютно ничего не вытягивала, зато регулярно подёргивалась и сбивала с ритма.

Смены разделились сами — правая заняла стенку у окна, левая — у раздевалки, и к третьему дню на дверной раме мелом были выписаны два столбика времени: переноска манекена на сорок метров, вытаскивание из лаза, наложение шины. Мел, как выяснилось, принёс Пиц, а стёр чужую цифру, которую считал нечестной, Ленни. Тобиаш велел вернуть её на место и добавил свою, на четыре секунды лучше обеих.

— Это тренировка или соревнование? — возмутился Ленни, повиснув на шведской стенке.

— Это соревнование кто лучше тренируется, — сказала Тула. — Тащи давай, нить.

Ленни тащил. Он был в экзоскелете, который на каждом шаге пищал, жалуясь на перегрузку. Йона бежала рядом с секундомером и ни разу не ошиблась в счёте, хотя на вопрос Ленни, сколько там, ответила только с третьей попытки, от усталости она заикалась еще сильнее.

Мару гоняла Мика.

Арви поначалу думала, что ей кажется, а потом убедилась, что нет. Остальных Мару подбадривала и ругала со смехом, похлопывала каждого — только не Мика, его ни разу.

— Ещё раз, — говорила она. — Ты пропустил дыхательные пути.

— Я не пропустил, я…

— Пропустил. Он у тебя уже мёртвый. Ещё раз.

Мик стоял на коленях над манекеном, лицо у него было мокрое, свитер прилип к спине. Он молча вытирал лоб рукавом и начинал сначала: голос, плечо, дыхание, пульс. Мару возвышалась над ним, скрестив руки, и не сводила глаз с его пальцев.

Арви подошла к ней, когда Мик ушёл к фонтанчику.

— Ты его не загоняешь?

— Загоняю, — согласилась Мару. — Ты хочешь, чтобы его там пожалели?

— Я хочу, чтобы он дожил до экзамена.

— Доживёт. — Мару помолчала, глядя, как Мик пьёт, запрокинув голову. — Он сдаёт в не первый раз, капитан. Не продлевает — сдаёт. Там смотрят иначе. Я лучше здесь буду сволочью, чем там он встанет и уйдёт.

bannerbanner