Молодая кровь

На экране Лео Фальк поднял глаза и посмотрел прямо в камеру. Прямо на два миллиарда человек.

— Лео, — сказал Аргент, и голос стал ещё теплее, совсем домашним. — Я вижу, ты удивлён. Это нормально. Мне говорили, что ты всё считаешь. Посчитай вот что: шесть месяцев, сто человек, двадцать мест. И одна вечность. Добро пожаловать.

Лео смотрел в датчик дыма и не мог отвести глаз. Голос Аргента согревал грудь, говорил, что всё хорошо, что всё правильно, что это счастье, и часть его, очень большая часть, хотела в это поверить. Он стиснул зубы так, что заболела челюсть. Трансляция переключилась на шестнадцатого, на девушку из Глазго, и тепло в груди медленно отпустило.

Мать стояла в дверях. Ключи выпали у неё из руки и лежали на полу.

* * *

Сообщение пришло через четыре минуты. Лео открыл его, пока Мия, всё ещё всхлипывая от восторга, звонила подруге, а во дворе продолжали хлопать петарды.

Академия Продления, Карфакс. Четырнадцатый Сезон.Уважаемый Лео Фальк, поздравляем! Вы избраны стипендиатом Четырнадцатого Сезона.Условия стипендии:1. Единовременная выплата: 50 000 € (поступит на ваш счёт в течение 24 часов после подтверждения участия).2. В соответствии со статьёй 31 Хартии Крови (Защита семей стипендиатов) все взыскания и процедуры изъятия имущества в отношении вашей семьи приостанавливаются на время Сезона.3. При условии прохождения Сезона до Ночи Равноденствия (20 марта 2027 года) все долговые обязательства вашей семьи будут погашены Конклавом в полном объёме.4. В случае Продления ваша семья получит пожизненное содержание от Дома.Перелёт: 19 сентября, Гамбург — Будё. Встреча стипендиатов: 21 сентября, порт Будё, Чёрный паром.Пожалуйста, подтвердите участие до 16 сентября, 23:59.[ПОДТВЕРДИТЬ] [ОТКАЗАТЬСЯ]Вечность доступна каждому.

Почти сразу после этого пришло второе, от Nox Meridian Bank. Серая плашка, закрытый круг.

Уважаемая фрау Фальк. Уведомляем вас, что процедура изъятия жилого помещения по договору № 0049-HH-118-2009 приостановлена в связи с участием члена вашей семьи в Сезоне Академии Продления (Хартия, ст. 31). Поздравляем! Всё возвращается.

Лео прочитал оба сообщения два раза. Потом подошёл к матери, поднял с пола её ключи и протянул ей. Она не взяла.

— Мам, — сказал он. — Выселение остановили.

— Я видела, — сказала Ханна. Её телефон тоже показывал серую плашку. — Пять минут. Им понадобилось пять минут. Двадцать лет мы просили отсрочку хотя бы на месяц, а тут пять минут.

— Это же хорошо.

— Нет.

Мия оторвалась от телефона.

— Мама, ты чего? Его выбрали! Из сорока миллионов!

— Иди в свою комнату, Мия.

— Но…

— Иди. В свою. Комнату.

Мия посмотрела на мать, потом на Лео. Лео кивнул ей. Она ушла, но дверь закрыла не до конца, и Лео знал, что она стоит за дверью и слушает. Он бы на её месте тоже слушал.

Ханна прошла на кухню и села за стол, на то место, где три дня назад лежало письмо Nox Meridian. Лео сел напротив. За окном снова грохнула петарда.

— Ты не поедешь, — сказала мать.

— Мам.

— Ты не поедешь, Лео. Я тебя прошу. Я никогда тебя ни о чём не просила, я подписала тебе эту бумагу в шестнадцать, будь я проклята, я позволяла тебе ездить по ночам по этому городу с чужой кровью в ящике, я молчала, когда ты возвращался белый как стена. Но туда ты не поедешь.

— Почему?

— Потому что оттуда не возвращаются нормальными. — Она смотрела на него, и глаза у неё были сухие, и это было страшнее слёз. — Ты видел хоть одного, кто вернулся? Хоть одного стипендиата, которого отчислили? Где они? Они дают интервью? Они пишут книги, ходят на ток-шоу? Восемьдесят человек каждый год не проходят, Лео. Восемьдесят. Тринадцать Сезонов. Тысяча человек. Где они все?

— Дома, наверное. У них подписка о неразглашении. Это во всех правилах.

— Ты в это веришь?

Лео не ответил. Он вспомнил строчку на заброшенном форуме: nullpunkt, ты где? Ты пропал.

— Твой отец сказал им «нет», — сказала мать тише.

— И умер в кране.

Он сказал это прежде, чем успел подумать, и увидел, как она дёрнулась, как от удара. Ему тут же стало так стыдно, что запылало лицо, но слова уже были сказаны и висели между ними над клеёнкой, и забрать их было нельзя.

— Прости, — сказал он. — Мам, прости. Я не это…

— Ты это. — Она не плакала. Она смотрела на него. — Ты именно это хотел сказать. И ты прав. Он сказал «нет» и умер в сорок один год, и оставил нас с ипотекой, и я каждую ночь думаю, что было бы, если бы он сказал «да». Восемь тысяч в месяц. Вы бы выросли в другой квартире. У Мии был бы нормальный врач. Он бы, может, был жив, только принадлежал бы кому-то. — Она закрыла глаза. — Я не знаю, Лео. Я не знаю, что правильно. Я только знаю, что он не хотел, чтобы тебе пришлось выбирать.

Лео смотрел на свои руки. На сгибе левого локтя ещё желтел синяк от иглы Эберта.

— Мам, — сказал он. — Они бы не отпустили. Ты понимаешь? Эта лотерея… она не случайная. В пятницу у меня на оценке взяли четыре лишних пробирки. Человек в сером. Он написал кому-то, что что-то «подтверждено». Через три дня меня вытаскивают пятнадцатым из сорока миллионов, и камера уже стоит у нас в гостиной в датчике дыма. Они меня выбрали, мама. Если я откажусь, они не отстанут. Ты сама сказала: к отцу приходили ещё три раза. — Он поднял на неё глаза. — Только у отца не было тридцати дней до выселения. А у нас есть. Было. А теперь нет. Они это знали. Они всё посчитали.

— И поэтому ты хочешь сделать то, что они посчитали.

— Я хочу, чтобы вас не выкинули на улицу. Пятьдесят тысяч, мам. Через сутки. Это ингалятор Мии до её двадцати лет. Это нормальный врач. А если я дотяну до марта, долга не будет вообще. Никакого. Отцовского, нашего, ничьего. Ты понимаешь? Ни одного письма с кругом.

— А если ты не вернёшься?

— Тогда вы получите пожизненное содержание.

Она посмотрела на него так, что он замолчал.

Долго было тихо. За стеной во дворе кто-то пел, нестройно и счастливо, «Гамбург, мой Гамбург». Мать протянула руку через стол и накрыла ладонью его руку. Ладонь была холодная, как всегда.

— Ты уже решил, — сказала она. — Я вижу. Ты решил ещё там, на полу, когда они показали нас по телевизору.

— Да.

— Почему?

Лео подумал. Он мог бы сказать про деньги. Это была правда. Он мог бы сказать, что у него нет выбора. Это тоже была почти правда. Но было и другое, то, что он не говорил даже себе, и мать смотрела на него так, будто это другое у него написано на лбу.

— Потому что я хочу знать, — сказал он. — Что им от меня нужно. Что такое «Ж.К.». Почему у меня прочерк. Куда делись тысяча человек. Почему отцу предлагали восемь тысяч, а потом он стал никому не нужен. — Он помолчал. — Если я останусь, я буду всю жизнь развозить их кровь в ящике и гадать. Если поеду, хотя бы узнаю.

— Оттуда платят, — тихо сказала мать. — Ты это хотел сказать с самого начала.

— Оттуда платят, — согласился Лео. — И там отвечают на вопросы. Может быть.

Она убрала руку и встала. Взяла с крючка у двери куртку, медленно, как старуха. Подняла с пола ключи.

— Я пойду на смену, — сказала она. — Я уже на час опоздала, меня всё равно не уволят, у нас некому работать. А ты подумай до шестнадцатого. Пожалуйста. Просто подумай.

— Хорошо.

Она ушла. Лео слышал, как она спускается по лестнице, медленно, держась за перила, и на каждом этаже её останавливали и поздравляли, и она каждому говорила «спасибо», ровным голосом медсестры.

Он нажал [ПОДТВЕРДИТЬ], когда стихли её шаги.

* * *

В два часа ночи в дверь постучали.

Мия спала. Двор наконец угомонился. Лео сидел на кухне с ноутбуком и читал всё, что смог найти про Академию: правила Сезона, расписание испытаний, интервью победителей. Он нашёл видео Сельмы Ос из Тромсё, победительницы прошлого года, «Привет из Вечности», сорок миллионов просмотров. Он просмотрел его трижды и ничего не понял, кроме того, что она очень счастлива, и это почему-то было неприятно.

Стук повторился, три коротких удара, уверенных, официальных.

Лео посмотрел в глазок. На лестничной площадке под мигающей лампой стоял высокий человек в тёмной куртке. На груди у него поблёскивал медный значок. Щит с волчьим черепом.

Лео открыл дверь, не снимая цепочку.

— Херр Фальк, — сказал капитан Маттиссен. — Поздравляю. Можно войти? Это займёт пять минут.

Вблизи он выглядел ещё более усталым, чем год назад в коридоре участка на Нойер-Штайнвег. Лет пятьдесят. Коротко стриженные седые волосы, светлые датские глаза, лицо в мелких красных прожилках от ветра. Пахло от него кофе и сигаретами. Смертный. Лео смотрел на него и вдруг вспомнил статью двенадцатую, право порога: Вечным, чтобы войти, нужно приглашение. Людям из Tal Security ничего не нужно. У них есть ордер.

— У вас есть ордер? — спросил Лео.

— Нет, — сказал Маттиссен. — Поэтому я спрашиваю.

Лео подумал и снял цепочку.

Маттиссен вошёл, огляделся в маленькой прихожей. Его взгляд скользнул по отцовской куртке на вешалке, по велосипеду, по «Холодку» на полу, по двери Мии. Задержался на датчике дыма в углу. Он ничего не сказал. Он прошёл на кухню и сел на мамин стул, тяжело, как человек, который весь день был на ногах.

— Ты знаешь, зачем я пришёл, — сказал он.

— Дариус.

— Дариус Кайя, — кивнул Маттиссен. — Девятнадцать лет. Фельдель. Обратился девятого ноября прошлого года при задержании. С тех пор на свободе. Мы считаем, что он вошёл в Хафенскую стаю. — Он помолчал. — В Шпайхерштадте, на мосту через Вандрамсфлет, мы нашли следы. Пепел. Отпечаток лапы. Ночь со среды на четверг. Твой маршрут Pulse в ту ночь проходил через этот мост в час сорок две. Ты там стоял ровно семьдесят секунд. Велосипедный трекер.

Лео ничего не сказал. Он подумал, что у Pulse, оказывается, есть велосипедный трекер, и что он, Лео, считал себя человеком, который замечает всё.

— Ты его видел? — спросил Маттиссен.

— Нет.

— Слышал?

Лео помолчал.

— Кто-тошёл по крышам. Я не видел, кто.

Маттиссен кивнул, будто именно это и ожидал услышать.

— Он выйдет на связь, — сказал он. — Теперь, после эфира, обязательно. Вы были друзьями, а ты теперь едешь на Карфакс. Для стаи это подарок. Свой человек внутри. Они попросят тебя о чём-нибудь. Сначала о мелочи. Передать записку. Посмотреть, где стоит охрана. Это всегда начинается с мелочи. — Он достал из кармана визитку, простую, белую, с номером телефона и медным щитом в углу, и положил на клеёнку. — Если выйдет на связь, позвони мне. Днём или ночью. Он теперь не твой друг, Лео. Мне жаль. Я видел, во что они превращаются, когда Вой берёт своё. Через год он сам тебя не узнает.

— А если я не позвоню?

Маттиссен посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Тогда на Карфаксе тебя спросят о нём другие люди. Они не будут сидеть на твоей кухне. Они просто возьмут каплю твоей крови и прочитают. Корвины так умеют. — Он встал. Стул скрипнул. Уже в дверях кухни он обернулся. — И ещё одно. Твой рейтинг.

Лео напрягся.

— Прочерк, — сказал Маттиссен. — Я двенадцать лет в этой работе. Сначала полиция, потом Тальмар. Я видел прочерк в рейтинге дважды. Один раз в шестнадцатом году, у портового рабочего с Буркардкая. Второй раз в восемнадцатом, у девочки из Альтоны. Девочку через месяц вытащили в лотерею. — Он помолчал. — Портового рабочего я не помню, как звали. Девочку звали Лиза Бреннер. Она не вернулась. Её Lumen до сих пор пишет посты. Каждое воскресенье. Красивые.

Он вышел. Лео слышал, как хлопнула входная дверь, как простучали по лестнице тяжёлые ботинки, этаж за этажом, все одиннадцать.

Портовый рабочий с Буркардкая. В шестнадцатом году.

Лео сидел над белой визиткой и не мог пошевелиться. На холодильнике под магнитом-маяком висела отцовская донорская карта. У него вышло девятьсот двенадцать. Тогда ещё не прятали.Только, может быть, девятьсот двенадцать вышло не сразу. Может быть, сначала у отца тоже несколько дней стоял прочерк, «результат обрабатывается», а девятьсот двенадцать появились потом, после калибровки, как цифра, которую можно показать людям. Мать могла этого не знать. Или знала и не сказала.

Ему стало холодно. Он встал, чтобы закрыть окно на балкон, которое мать всегда оставляла приоткрытым на ночь, потому что Мие было душно.

Балкон у них был крошечный, метр на два, затянутый сеткой от голубей. Сетка была порвана.

Не порвана, разрезана. Четыре длинных параллельных разреза сверху вниз, ровных, как от ножа, только ножей с четырьмя лезвиями не бывает. Края сетки слегка оплавились и почернели.

На перилах балкона, на одиннадцатом этаже, лежала тонкая серая полоса пепла.

Лео вышел на балкон босиком. Бетон был холодный. Внизу, в темноте двора, горел один фонарь, и под ним не было никакой машины. Порт за домами светился жёлтым и белым, краны стояли неподвижно, как скелеты. Пахло рекой и горелой шерстью.

На пепле на перилах кто-то написал пальцем, а может, когтем. Два слова, неровными большими буквами, которые Лео узнал бы где угодно, потому что видел их на сотнях стикеров с битами, которые Дариус клеил по всему Фельделю:

НЕ ЛЕТИ.

Ветер с Эльбы подул сильнее, и пепел начал медленно осыпаться с перил вниз, в темноту, буква за буквой, пока не осталось ничего.

Глава 5. Пепел

В среду Лео вышел на смену, потому что не знал, что ещё делать.

Пятьдесят тысяч пришли во вторник, в одиннадцать утра, одной строкой в банковском приложении: Зачисление: Академия Продления, Карфакс. 50 000,00 €. Он смотрел на эту строку минут пять. Потом перевёл десять тысяч на счёт матери, четыре тысячи отложил на ингаляторы Мии до весны, а остальное не тронул. Ему казалось, что, если начать их тратить, всё станет окончательно настоящим.

Мать за весь вторник сказала ему двадцать слов. Лео их не считал, просто так вышло. Она не спорила и не плакала, ходила по квартире тихо, как по больнице, и один раз, проходя мимо, коротко положила руку ему на затылок, как делала, когда он был маленьким и болел. Мия, напротив, не замолкала. За день ей позвонили одиннадцать человек из класса, которые раньше с ней не разговаривали. Она завела аккаунт «сестра_стипендиата» на Lumen и к вечеру набрала шесть тысяч подписчиков, после чего мать отобрала у неё телефон до утра.

Датчик дыма в гостиной Лео заклеил изолентой в три слоя. Через час в дверь позвонил вежливый человек из Meridian Living и сообщил, что по договору аренды заклеивать противопожарное оборудование запрещено, штраф пятьсот евро. Лео отклеил изоленту. Человек поблагодарил и ушёл. Тогда Лео повернул датчик на кронштейне к стене. Это, кажется, никакой договор не запрещал.

В среду вечером он понял, что, если ещё одну ночь просидит дома, сойдёт с ума. Он написал диспетчеру Pulse, что выходит. Диспетчер ответила через секунду: Лео!!! Ты же теперь звезда! Смена твоя. Береги себя, Капитан!Значит, Мия успела и туда.

* * *

Ночь была тёплая и сырая, последняя летняя ночь перед осенью. Над Эльбой стоял туман. На Реепербане Лео узнали трижды: официант у «Анатолии» крикнул «Эй, Карфакс!», девочки у кинотеатра попросили сфотографироваться, какой-то пьяный долго жал ему руку и говорил, что «наконец-то из наших». Лео сфотографировался, пожал руку и уехал как можно быстрее. Он был сегодня никакой не «из наших». Он был человеком, у которого в датчике дыма живёт камера.

К Док он не заходил. Проехал мимо прачечной на Тальштрассе, увидел свет в окне подсобки и проехал дальше.

Адресов было пять. Он развёз их за два часа и всё время ловил себя на том, что смотрит на крыши. Шпайхерштадт он объехал по большой дуге, через Дайхторхаллен, хотя это было на два километра длиннее. В HafenCity его не послали: диспетчер, видимо, тоже что-то знала. Или герр Брюк поговорил с кем надо.

В половине пятого утра он въехал в круглое здание с медным куполом на Ландунгсбрюккен и завёл велосипед в клеть лифта.

Лифтёр, старик Хорст, дремал в будке. Он открыл один глаз, увидел Лео, кивнул и нажал кнопку, не просыпаясь до конца. Клеть дёрнулась и пошла вниз, на двадцать четыре метра, с привычным лязгом. Лео стоял, держа велосипед за руль, и смотрел, как мимо ползёт кирпичная стена шахты.

Внизу было, как всегда, тихо. Белый кафель, жёлтые лампы, мокрый запах реки. Западная труба, четыреста двадцать шесть метров. Лео сел в седло и поехал.

На сто восьмидесятом метре погас свет.

Погас весь сразу, по всей трубе, одним щелчком, как будто кто-то повернул рубильник. Лео ударил по тормозам. Колёса проскользили по мокрой плитке, и он едва удержался в седле. Темнота была полная, плотная, такой он никогда не видел. В тоннеле не было окон, а над ним было двадцать метров земли и воды.

Он стоял, держась за руль, и слышал, как бьётся сердце. Громко. Слишком громко. Я слышала его ещё из лифта.

Где-то впереди, в темноте, капала вода. Кап. Пауза. Кап.

Он почувствовал запах. Палёная шерсть. Тот же, что на мосту в Шпайхерштадте и на балконе. Совсем близко.

— Это я, — сказал голос в темноте. — Не ори.

Лео не орал. Он вообще не мог сказать ни слова.

Впереди, метрах в десяти, зажглись два огня. Белые, круглые, ровные, как светодиоды. Они висели в воздухе на высоте его лица и не мигали. От них не шло света, они ничего не освещали вокруг, просто были, и от этого становилось хуже.

Потом огни мигнули, медленно, как веки.

— Свет я сам вырубил, — сказал голос. — Щиток на той стороне. Тут камеры. Ты в порядке?

Голос был Дариуса. Хриплый, ниже, чем Лео помнил, с какой-то трещиной, будто горло ему ободрали изнутри. Но это была его манера говорить, быстро и чуть в нос, глотая концы слов, как он говорил всегда, когда торопился.

— Дар, — сказал Лео.

— Ага.

— Я тебя не вижу.

— И слава богу, — сказал Дариус, и в темноте что-то коротко и сухо засмеялось. — Сейчас. Подожди. Дай минуту.

Белые огни опустились ниже, к полу, будто Дариус сел или присел на корточки. Лео услышал звук. Сначала треск, мягкий и влажный, будто ломают ветку, обёрнутую в мокрую тряпку. Сиплое дыхание, частое, сквозь зубы. Потом что-то зашуршало по кафелю, долго, как шуршит наждачная бумага. Огни дрожали. Запах палёной шерсти стал гуще, потом начал слабеть. Дыхание выровнялось.

Белое в темноте мигнуло ещё раз и стало меньше, тусклее.

Зажёгся слабый свет: экран телефона, повёрнутый вниз, на пол. В его голубом отсвете Лео увидел Дариуса.

Дариус сидел на полу тоннеля, прислонившись спиной к кафелю, в разодранной на плечах чёрной толстовке и драных джинсах. Босиком. Он похудел килограммов на десять. Лицо стало острым, скулы торчали, щёки ввалились. Волосы, раньше чёрные, курчавые, которые он вечно стриг под машинку, отросли и стали серыми. Не седыми, а пепельными, как будто их обсыпали золой. И глаза. Глаза были почти нормальные, карие, но в глубине зрачков ещё дотлевало что-то белое, как угли, на которые подули.

На вид ему было лет двадцать пять. Год назад ему было восемнадцать.

— Привет, Капитан Кровник, — сказал Дариус.

* * *

Они сидели на полу тоннеля, на мокром кафеле, плечом к плечу, как сидели сто раз на капотах машин и на ступеньках подъездов, и Лео не знал, что сказать. Телефон Дариуса лежал между ними экраном вверх, светил в потолок. На его экране была трещина, и от трещины по своду бежала тонкая тёмная линия.

— Ты постарел, — сказал Лео наконец.

— Ты тоже не помолодел. — Дариус ткнул его локтем в бок. Локоть был твёрдый, как деревяшка. — Белый весь, как бумага. Сколько ты сдаёшь?

— Нормально.

— Врёшь. Док мне говорила.

— Ты видишься с Док?

— Я вижусь со всеми, Лео. Я теперь ночной. — Дариус посмотрел на свои руки. Ногти у него были длинные, загнутые, тёмные, как у собаки. Он сжал кулак, и ногти медленно, с еле слышным щелчком, втянулись обратно, стали почти нормальными. — Год учился это делать. Первые месяцы не мог вообще. Злился на что-нибудь, на ерунду, на автобус, и всё, конец. Выходил из себя и не мог вернуться. Мать меня видела один раз, в феврале. Я пришёл под окна. Она меня не узнала.

Лео вспомнил тётю Гюль в коридоре участка на Нойер-Штайнвег, её платок, её сумку, прижатую к груди.

— Она ходит в Tal Security каждую неделю, — сказал он.

— Знаю.

— Ты бы ей хоть…

— Хоть что? — Дариус повернул к нему голову, и в глубине его зрачков на секунду вспыхнуло белое, ярче. Лео почувствовал это как удар тепла в грудь, короткий, сильный, как будто открыли дверцу печи. Злость. Чужая злость, но в его груди. Потом Дариус выдохнул, отвернулся, и тепло схлынуло. — Прости. Это Вой. Когда я злюсь, это расходится. Ты почувствовал?

— Да.

— Это хорошо. Значит, ты чувствуешь. Не все чувствуют. — Он помолчал. — Я не могу ей ничего, Лео. Если я приду, через неделю к ней придёт Маттиссен с ордером на «пособничество». Ты знаешь, что они делают с семьями.

Лео не знал точно. Он слышал. Все слышали.

— Ты написал «не лети», — сказал он.

— Написал.

— Я подтвердил в понедельник. Ещё до того, как увидел.

— Знаю. — Дариус не удивился. — Я видел по Lumen. Пятнадцатым. — Он хмыкнул. — Пятнадцатым из сорока миллионов, брат. У тебя по математике всегда было лучше, чем у меня. Посчитай.

— Я посчитал.

— И?

— И я знаю, что это не случайно. — Лео смотрел на трещину на своде, на тёмную полосу от экрана. — У меня на оценке был прочерк. Человек в сером взял ещё четыре пробирки и кому-то написал «Ж.К. подтверждено». Через три дня меня вытащили.

Дариус долго молчал.

— Живая кровь, — сказал он. — «Ж.К.» значит «живая кровь».

Лео повернулся к нему.

— Откуда ты знаешь?

— От Стаи. — Дариус говорил тихо, хотя в тоннеле на двести метров вокруг не было никого. — Слушай. Мы не знаем всего. Мы знаем куски. Мы два года собираем, кто пропадает. Стипендиаты. Каждый год двадцать человек едут на Карфакс. Из них кого-то «отчисляют», кто-то побеждает. Отчисленные должны вернуться домой. Они не возвращаются, Лео. Не все. Те, у кого рейтинг был обычный, возвращаются, сидят дома под подпиской, молчат, но живые. А те, у кого был прочерк или под тысячу, пропадают. Совсем. И победители. Ни один победитель из стипендиатов за восемь лет никому не позвонил. Ни матери, ни другу. Только посты.

— Посты, — повторил Лео.

— Посты. Красивые. Каждое воскресенье. — Дариус сплюнул на кафель. — Девочка из Альтоны, Лиза Бреннер. Её мать ходит на наши собрания. Лиза в Lumen уже восемь лет пишет, как ей там хорошо, а мать за восемь лет не услышала от неё ни слова. Ни звонка. Ни письма от руки.

У Лео по спине прошёл холод. Её Lumen до сих пор пишет посты. Каждое воскресенье. Красивые.

— Маттиссен мне про неё говорил, — сказал он.

— Маттиссен? — Дариус резко повернулся, и белое в его глазах вспыхнуло снова, сильнее. Опять удар тепла в грудь, такой, что у Лео перехватило дыхание. — Он к тебе приходил?

— В понедельник ночью. Просил позвонить, если ты появишься.

— И ты позвонишь?

— Нет.

Дариус смотрел на него долго, и белое в глазах медленно гасло.

— Тогда зачем ты сюда поехал, — сказал он тихо. — Ты же знал, что я в тоннеле. Ты всегда ездишь тоннелем. Я тебя три ночи ждал.

— Я не знал, что ты здесь.

— Знал. — Дариус ткнул его пальцем в грудь, ровно туда, где только что было тепло. — Вот здесь знал. Это тоже Вой, брат. Ты его ещё не понимаешь, но он тебя уже держит.

* * *

Он рассказал Лео не так уж много. Стая не знала, зачем Домам люди с живой кровью. Были версии. Кто-то говорил про опыты, кто-то про какую-то новую версию Эликсира, кто-то про «персональных доноров» для Старейших. Мать — так Дариус называл лидера «Пепла», с большой буквы, и Лео не стал переспрашивать — считала, что внизу, под Бастионом, что-то есть. Что-то, куда уводят людей. Но никто из Стаи никогда не был внутри.

— Тебе предложат стать нашими глазами, — сказал Дариус. — Не я предложу. Мать. Я просто тебе говорю заранее, чтобы ты не удивился.

— Чьими глазами?

— Нашими. Ты будешь там. Внутри. В Бастионе. Ты видишь то, что никто не видит, ты всегда видишь. Ты заметишь, где охрана, где двери, куда ходят люди в сером. На Карфаксе в Гавани есть наш человек. Старик, рыбак, его зовут Арне. Он передаст тебе телефон. Чистый.

— А что потом? С тем, что я увижу.

Дариус не ответил сразу.

— Потом Мать решит, — сказал он.

— Что решит?

— Лео.

— Нет, ты скажи. Что она решит? Ты сам знаешь?

Дариус молчал. Потом взял телефон с пола, повертел в пальцах, и тонкая линия света побежала по своду туда-сюда.

— Они нас убивают, — сказал он ровно, без злости, так ровно, что это было хуже злости. — Нас. Таких, как я. Не «ловят», не «изолируют», как пишут в новостях. Убивают. Карантинные центры — это печи, брат. Я видел, как забирали Мехмета из нашей стаи. Через неделю его мать получила урну и справку «неконтролируемая агрессия при транспортировке». Им восемнадцать, двадцать, они сдавали кровь, пока у них не отказало тело, и тело их спасло единственным способом, каким умело, а потом за это их сожгли. Ты хочешь, чтобы я сказал, что Мать решит что-то мягкое? Я не скажу. Я не знаю, что она решит. Я знаю, что она права.