Молодая кровь

Лео ехал по трубе, и звук колёс бежал впереди него, отражаясь от стен. Лампы под потолком горели жёлтым и гудели. На кафеле кое-где были рельефные медальоны: рыбы, крабы, старые сапоги, крысы. Мия, когда была маленькой, просила останавливаться у каждой крысы.

Отец работал в порту тридцать лет. Последние десять крановщиком на терминале Буркардкай, на том берегу, где сейчас светились краны, похожие на огромных жирафов. Он сдал кровь триста двенадцать раз. Лео знал это число, потому что донорская карта отца висела у них дома на холодильнике, под магнитом в виде маяка: старая бумажная карта, ещё до приложений, с клетками, которые пробивали компостером после каждой сдачи. Триста двенадцать дырочек. Когда клетки кончились, отец вклеил вторую карту, потом третью. Он сдавал до последнего года, когда уже задыхался на лестнице и засыпал в кабине крана в перерыв. В феврале 2023-го он заснул в кабине крана и не проснулся. Врач в клинике сказал: «серое сердце», как будто это был диагноз, а не приговор целому поколению. Йонасу Фальку был сорок один год.

Лео было тогда четырнадцать, и он помнил, что первой его мыслью на похоронах в Ольсдорфе было не «папа умер». Он подумал: сколько он должен был сдать, чтобы хватило? Шестьсот раз? Тысячу? И кому?

Он начал сдавать в сентябре 2024-го, в день, когда ему исполнилось шестнадцать. Мать подписала разрешение на кухне, не глядя на него, и потом ушла в ванную и долго не выходила. Подпись у неё вышла кривая.

На выезде из тоннеля, в Штайнвердере, лифт поднял его к рассвету. Небо над портом было серо-розовым, и в окнах высоток Вильгельмсбурга уже гасли ночные огни. Город ложился спать.

* * *

«Блок 9» стоял на краю Вильгельмсбурга у старой дамбы: пятнадцать этажей бетона семидесятых годов, балконы, затянутые сетками от голубей, и синяя табличка у входа: Собственность Nox Meridian Bank AG. Управляющая компания: Meridian Living. Лифт не работал с апреля. Лео затащил велосипед на одиннадцатый этаж на плече, считая пролёты. Двадцать два пролёта. На шестнадцатом в глазах потемнело, и он постоял, держась за перила, пока не прошло.

В квартире пахло жареным луком и маминым кремом для рук. Свет на кухне горел.

Мать спала в кресле в гостиной, в синей форме медсестры клиники Вей, не сняв даже бейдж: Ханна Фальк, отделение ночного ухода. Ноги она поджала под себя, руки спрятала в рукава. Она всегда мёрзла. Серые всегда мёрзнут. Лео осторожно накрыл её пледом с дивана, и она не проснулась, только сказала что-то во сне и затихла.

Мия сидела на кухне за столом, в отцовской толстовке, которая была ей до колен, с блокнотом и ингалятором. Двенадцать лет, тёмные волосы, собранные в кривой хвост, и под глазами круги, как у взрослой. Перед ней на тарелке стоял кекс из магазина «Нетто», шоколадный, с одной розовой свечкой, вставленной криво.

— Ты почему не спишь? — сказал Лео. — Шесть утра. У тебя школа в два.

— Тихо, маму разбудишь. — Мия чиркнула зажигалкой. С третьего раза свечка загорелась. — Я тебя жду. С днём рождения, Капитан Кровник.

Он забыл. Он правда забыл. Он считал миллилитры, евро, адреса и пролёты, а про десятое сентября забыл.

— Загадывай, — сказала Мия. — Только вслух не говори, а то не сбудется. И не загадывай денег, это скучно.

Лео сел напротив и посмотрел на огонёк. Тот дрожал от сквозняка из щели в окне, которую они так и не заклеили.

Он не стал загадывать ничего. Просто задул.

— Тебе теперь восемнадцать, — сказала Мия и сделала пшик из ингалятора, слишком привычно, как взрослые курят. — Теперь можешь продавать кровь без маминой подписи. Поздравляю.

— Смешно.

— Я знаю. Я весь вечер придумывала. — Она пододвинула к нему блокнот. На странице был нарисован комикс: парень на велосипеде с жёлтым ящиком, в плаще, а над ним огромными буквами: КАПИТАН КРОВНИК ПРОТИВ ВЕЧНОЙ ИПОТЕКИ. В последней клетке парень пробивал кулаком стеклянную башню, и из неё сыпались монеты. — Подарок. Это первый выпуск. Будет второй, там он побеждает приложение.

Лео смотрел на рисунок и не мог ничего сказать. Горло сжало, и он испугался, что если откроет рот, то заплачет, а он не плакал с похорон.

— Нормально? — спросила Мия.

— Лучший подарок в истории, — сказал он. Голос почти не подвёл.

Она довольно кивнула, слезла со стула и пошла спать, шлёпая босыми ногами. В дверях обернулась.

— Там письмо на столе, — сказала она. — Мама вчера читала и плакала. Я не открывала. Честно.

Когда за ней закрылась дверь, Лео ещё посидел, глядя на кекс. Потом посмотрел на холодильник, на отцовскую карту под магнитом-маяком. Триста двенадцать дырочек.

Письмо лежало под сахарницей. Такое же, как то, что лежало у него в рюкзаке: Лео нашёл свой экземпляр в почтовом ящике три дня назад и надеялся, что мать своего ещё не видела. Плотная серая бумага, закрытый круг Нокса в углу, и ниже аккуратным шрифтом:

Nox Meridian Bank AG. Уведомление о взыскании. Уважаемая фрау Фальк, в связи с неуплатой трёх ежемесячных взносов по договору бессрочной ипотеки № 0049-HH-118-2009 банк уведомляет вас о начале процедуры изъятия жилого помещения. Срок добровольного освобождения: 30 (тридцать) календарных дней. Сумма задолженности для урегулирования: 61 340,00 €. Благодарим вас за многолетнее сотрудничество. Всё возвращается.

Шестьдесят одна тысяча триста сорок. Он поделил на сто девяносто, как делал уже десятки раз. Триста двадцать три сдачи. Больше, чем у отца за всю жизнь. За тридцать дней.

Телефон дрогнул в кармане. Лео достал его не глядя, думая, что это опять RedDrop.

Это была «Мнемозина». На экране серебряный ворон с ключом в клюве и мягкий текст, который приходил каждому в Европе в день восемнадцатилетия:

Поздравляем с совершеннолетием, Лео! Ваша обязательная оценка кровного рейтинга назначена на 11 сентября, 10:00, Центр оценки Corvin Data, Юнгфернштиг, 14. Неявка: −200 КР. Ваша кровь — ваше будущее. Мы помним. — Corvin Data

Лео выключил экран. За окном над портом встало солнце, и окна «Блока 9» одно за другим загорелись жёлтым, как контейнеры на дисплее.

Он сидел на кухне и смотрел, как огонёк погасшей свечки ещё дымит тонкой струйкой. Мысль, которая пришла, была глупая, детская, как у Мии: что если его кровь на этой оценке окажется очень, очень хорошей?

Тогда, может быть, хватит.

Глава 2. Оценка

Центр оценки Corvin Data на Юнгфернштиг открывался в девять утра. Это было одно из немногих мест в Гамбурге, которые работали днём: «Мнемозине» не нужно было спать, а люди, которые обслуживали её анализаторы, были смертными и получали за дневные смены надбавку. Лео пришёл в девять сорок, поспав три часа, и встал в очередь сто шестнадцатым.

Очередь тянулась вдоль фасада, мимо витрин с часами и сумками, до самого угла Нойер Валль. Над входом висел серебряный ворон с ключом в клюве, а под ним бежала строка: ВАША КРОВЬ — ВАШЕ БУДУЩЕЕ. МЫ ПОМНИМ. Стояли одни восемнадцатилетние. Кого-то привели родители, кто-то пришёл компанией и делал вид, что всё это смешно. Двое парней впереди в одинаковых худи с логотипом Тальмара, видимо из спортивного интерната, спорили, у кого будет больше. Девочка с зелёными волосами сидела на бордюре и читала с телефона статью «Десять продуктов, которые поднимают КР за сутки». Пахло кофе из ларька на углу и озёрной водой: Альстер лежал через дорогу, серо-голубой, с белыми прогулочными пароходиками у причала.

Лео стоял, засунув руки в карманы куртки, и считал. Сто шестнадцать человек. Процедура, если верить табличке, занимала четыре минуты. В центре восемь кабин. Сто шестнадцать умножить на четыре и разделить на восемь — пятьдесят восемь минут. Он купил в ларьке кофе за три сорок, пожалел об этом и всё равно выпил.

Оценку проходили все. С 2016 года, когда «Мнемозина» ввела кровный рейтинг, каждый человек в Европе в день восемнадцатилетия получал вызов, а потом проверялся раз в год. От КР зависело всё. С рейтингом выше шестисот банк давал кредит под нормальный процент. Арендодатели в хороших районах не смотрели заявки с рейтингом ниже пятисот пятидесяти. На собеседованиях в Tal Security и в клиники Вей спрашивали КР раньше, чем имя. Ты мог закончить гимназию с отличием, но если у тебя «серая» кровь, ты оставался серым. Об этом не говорили вслух. Это просто было, как погода.

У Лео не было рейтинга. До восемнадцати RedDrop писал на его пакетах «КР — н/д», и покупатели доплачивали за молодость вслепую. Это было даже удобно. Сегодня у него появится число, и с этим числом он будет жить.

В десять сорок две из дверей центра вышла девушка. Высокая, в дорогом пальто, с мамой под руку. Мама улыбалась так, как улыбаются на свадьбах.

— Семьсот тридцать, — громко сказала она кому-то по телефону. — Да. Семьсот тридцать! Я же говорила, что витамины работают.

В очереди кто-то присвистнул.

Через десять минут вышел парень в рабочей куртке, с пластырем на сгибе локтя. Он ни на кого не смотрел. Прошёл мимо очереди и остановился у парапета над Альстером. Лео видел, как он достаёт телефон, смотрит на экран, убирает обратно и снова достаёт, будто цифра могла измениться.

— Сколько? — спросил кто-то из тальмаровских парней.

Парень не ответил. Потом всё-таки сказал, не оборачиваясь:

— Четыреста двенадцать.

После этого в очереди стало тихо.

* * *

Кабина номер шесть была белая и тесная, как примерочная. В ней стояли кресло с подлокотником и серебристый аппарат размером с микроволновку, на котором был выгравирован ворон. За столом сидела лаборантка лет двадцати пяти, с короткой стрижкой и бейджем Ким, техник оценки. Она работала, не глядя: сканировала документ, читала с экрана, кивала.

— Фальк, Лео. Восемнадцать вчера. С днём рождения. — Она надела перчатки. — Донор?

— Да.

— Последняя сдача?

Лео подумал.

— Вчера.

Ким подняла на него глаза. В них не было осуждения, только усталость человека, который слышит это пятидесятый раз за смену.

— Это может немного занизить результат. Гемоглобин и всё такое. Но перенести нельзя, штраф двести баллов. Рука.

Он положил левую руку на подлокотник. Она протёрла палец, щёлкнул скарификатор. Капля крови была тёмная и круглая, почти чёрная в белом свете. Ким поднесла к ней тонкую серебристую пипетку, и аппарат взял каплю сам, с тихим всасывающим звуком.

— Четыре минуты, — сказала она. — Можете смотреть на экран, все смотрят. Это успокаивает.

На экране аппарата крутилась анимация: серебряная капля, рассыпающаяся на спирали, графики, столбики. Внизу полоса загрузки. Анализ состава. Анализ восстановления. Сравнение с базой «Мнемозины»: 412 018 334 записи.Полоса дошла до трети, потом до половины.

Потом остановилась.

Анимация замерла. Капля на экране так и висела, наполовину рассыпанная. Аппарат загудел громче, как будто внутри что-то начали заново раскручивать. Пискнул три раза, коротко.

ОШИБКА 7-C. ЗНАЧЕНИЕ ВНЕ ШКАЛЫ. ПОВТОРИТЕ ЗАБОР.

— Ну вот, — сказала Ким без удивления. — Ещё палец.

Второй палец. Вторая капля. Те же четыре минуты, та же анимация, та же полоса до половины. Три писка.

ОШИБКА 7-C. ЗНАЧЕНИЕ ВНЕ ШКАЛЫ.

На этот раз Ким нахмурилась. Она развернула экран к себе, постучала по нему, открыла какое-то меню, которое Лео не видел. Он видел только её лицо в отражении тёмного стекла перегородки: она прочитала что-то, прочитала ещё раз, и у неё на секунду приоткрылся рот.

— Подождите, пожалуйста, — сказала она и встала. — Я позову старшего.

— Что-то не так?

— Всё нормально. Просто калибровка. Подождите здесь.

Она вышла. Дверь закрылась мягко, на доводчике. Лео остался один с аппаратом, на экране которого так и висела красная надпись.

Он считал. Это было лучше, чем думать. Двадцать секунд. Сорок. Минута. В соседней кабине кто-то засмеялся, кто-то сказал «шестьсот пять, нормально». Две минуты. Три. Палец, из которого взяли вторую каплю, пульсировал под пластырем. Пять минут. Он вдруг понял, что сидит, вцепившись в подлокотник так, что побелели костяшки, и разжал руку.

Через семь минут дверь открылась, и вошёл человек в сером костюме.

Ему было за сорок, у него было гладкое неприметное лицо и такие же гладкие неприметные волосы, и, если бы Лео встретил его на улице, через минуту не вспомнил бы, как тот выглядел. Это, видимо, и было его работой. На лацкане у него был маленький серебряный значок, ворон без ключа. Ким вошла за ним и встала у двери. На Лео она больше не смотрела.

— Херр Фальк, — сказал человек и улыбнулся одними губами. — Маркус Эберт, отдел калибровки. Прошу прощения за задержку. Ваш образец дал нестандартный результат. Такое бывает, в одном случае на несколько тысяч. Обычно дело в аппарате. Нам нужно взять ещё немного крови для калибровки, чтобы исключить ошибку. Это займёт пять минут.

— Сколько «немного»?

— Четыре пробирки. Венозная кровь.

— Я сдавал вчера четыреста пятьдесят.

— Мы знаем, — сказал Эберт так же спокойно, и Лео подумал: «Откуда?» — Это всего сорок миллилитров. Вы даже не заметите. А без калибровки результат не будет внесён, и по закону это приравнивается к неявке. Минус двести баллов. Вы же этого не хотите.

Лео посмотрел на Ким. Ким смотрела в пол.

Он закатал рукав.

Эберт сам надел перчатки и сам поставил иглу, умело, почти так же хорошо, как Док. Четыре пробирки с серыми крышками наполнились одна за другой. Кровь шла быстро и легко. Лео смотрел на неё и чувствовал, как от неё уходит тепло, будто она уносит его с собой. В глазах на краях зрения поползли тёмные пятна. Он сжал зубы.

Эберт поставил пробирки в штатив, достал телефон и сфотографировал одну на свет. Потом начал набирать сообщение. Стоял он спиной к Лео, лицом к перегородке, и не учёл того, что Лео замечал всегда: перегородка была из тёмного стекла, а в тёмном стекле, если сзади горит белая лампа, отражается всё, в том числе экран телефона.

Лео прочитал сообщение, пока Эберт его печатал. Читать зеркально он научился ещё курьером, по наклейкам на контейнерах, которые лежали кодом вниз.

Гамбург, Юнгфернштиг. Фальк, Лео, 10.09.2008. Ж.К. подтверждено, 2 из 2. Образцы у меня. Жду указаний.

Эберт нажал «отправить». Обернулся. Лео уже смотрел в потолок.

— Всё, — сказал Эберт. — Спасибо за терпение, херр Фальк. Результат придёт вам в приложение, как только мы закончим калибровку. Обычно это занимает до трёх дней. Ким проводит вас.

— Что такое «Ж.К.»? — спросил Лео.

Он не собирался спрашивать. Вопрос вышел сам, как у Мии, когда она чего-то не понимает и не может промолчать.

Эберт улыбнулся ему так же, как в первый раз, одними губами. Его глаза не изменились совсем.

— Внутренняя маркировка, — сказал он. — Желательна калибровка. Всего хорошего.

* * *

На улице светило солнце. Лео дошёл до парапета над Альстером, туда, где полчаса назад стоял парень с четырьмястами двенадцатью, и сел прямо на камень, потому что ноги вдруг кончились. Озеро блестело так, что было больно глазам. Пароходик отходил от причала, на верхней палубе махали туристы. Лео смотрел на них и думал, что сорок миллилитров — это ерунда, это даже не стакан, а голова при этом кружится так, будто он сдал литр.

Телефон дрогнул. Он вытащил его, ожидая цифру.

Приложение «Мнемозины» открылось на его профиле. Лео Фальк, 18. Гамбург. Донор.Ниже, там, где у всех стояло число в серебряном круге, у него был прочерк.

Кровный рейтинг: —Статус: результат обрабатывается.

Он закрыл приложение и открыл снова. Прочерк никуда не делся.

«Ж.К. подтверждено». Он перебирал варианты, как перебирают ключи на связке. Желательна калибровка — ерунда, никто так не пишет. Жёлтый код? Женская кровь — бред. Живой контракт? Он подумал о фрау ван Ален в лобби «Меридиана», о том, как она втянула воздух, и спина у него покрылась мурашками, хотя солнце грело.

Он полез в поиск и набрал «ж.к. кровь корвин». Первые три страницы были про жилищные кооперативы. На четвёртой нашёлся форум донорского сообщества, полузаброшенный, с ветками трёхлетней давности. В одной из них человек под ником nullpunktписал: Говорят, у Корвинов есть внутренняя категория для тех, кто вылетает за шкалу. «Живая кровь». Восстанавливается в разы быстрее. Говорят, таких вызывают на повторную оценку и больше о них никто не слышит.Под этим было два ответа. Первый: Байки. Второй, через год: nullpunkt, ты где? Ты пропал.

Больше ответов не было.

Лео сидел над водой и смотрел на эту строчку, пока экран не погас сам.

* * *

Вечером мать не пошла на работу.

Это было так непривычно, что Лео, проснувшись в пять вечера, сначала решил, что проспал до утра. Но за окном садилось солнце, а мать сидела на кухне в домашнем свитере, и перед ней на столе лежало письмо Nox Meridian, разглаженное ладонью, как будто его можно было разгладить до другой суммы.

— Я взяла отгул, — сказала Ханна, не поднимая головы. — Первый за год. Сядь.

Он сел. Мия была в своей комнате: из-под двери пробивался свет и слышалось, как она что-то бубнит под нос, рисуя. Она всегда бубнила, когда рисовала.

— Ты видел, — сказала мать. Не спрашивала.

— Три дня назад. Мне тоже пришло.

— И ничего не сказал.

— Я хотел сначала придумать, что делать.

Ханна подняла на него глаза. Ей было сорок три, а выглядела она на пятьдесят. Седина на висках, которую она перестала закрашивать после смерти отца, сухая кожа на руках, синяки под глазами, такие же, как у Мии. Серые всегда выглядят старше. Говорят, в этом есть какая-то справедливость: Вечные молодеют за их счёт, а они стареют за Вечных.

— Придумал? — спросила она.

Лео достал телефон и показал ей экран. Сто девяносто евро от RedDrop вчера, ещё двести двадцать за прошлую неделю, двести десять за позапрошлую. Курьерские. Всего на счёте было тысяча сто сорок евро.

— Это не шестьдесят одна тысяча, — сказала мать.

— Я знаю.

— Ты сдавал вчера?

— Да.

— И сегодня у тебя брали на оценке.

— Немного.

Она закрыла глаза. Лео видел, как у неё дрогнули губы, и понял, что сейчас она заплачет, а он ненавидел, когда она плакала, потому что ничего не мог с этим сделать. Но она не заплакала. Она открыла глаза и сказала очень ровно:

— Сколько у тебя вышло?

— Нисколько. Прочерк. Сказали, ошибка аппарата, нужна калибровка. До трёх дней.

Он ожидал чего угодно, только не того, что произошло. Мать побледнела. Она и так была бледной, серой, но тут из её лица ушли последние краски, и стало видно, какая тонкая у неё кожа на висках.

— Прочерк, — повторила она.

— Мам?

— Они у тебя ещё брали? Отдельно? Кто-то в сером?

Лео смотрел на неё.

— Откуда ты знаешь?

Ханна встала, подошла к холодильнику и остановилась перед ним, перед донорской картой отца под магнитом-маяком. Триста двенадцать дырочек. Она протянула руку и коснулась карты кончиками пальцев, так, как касаются фотографии.

— В шестнадцатом году, — сказала она, не оборачиваясь, — когда ввели рейтинг, твой отец тоже пошёл на оценку. Ему было тридцать четыре, все шли. У него вышло девятьсот двенадцать. Тогда ещё не прятали. Такие числа показывали, а потом за ними стали приходить. Пришёл человек в сером, предложил живой контракт с каким-то Домом, восемь тысяч в месяц. Мы тогда жили на его зарплату крановщика. Восемь тысяч. Он отказался. Сказал, что кусать себя не даст, что будет сдавать как все, в обычном пункте, по своей воле, и никому не будет принадлежать. — Она помолчала. — Они приходили ещё три раза. Потом перестали. А его рейтинг через год стал шестьсот, потом пятьсот, потом триста. Он сдавал слишком много. Он хотел, чтобы у нас было всё, и при этом не продаваться. Так не бывает, Лео. Либо одно, либо другое.

— Ты никогда не рассказывала.

— А зачем? Чтобы ты знал, что у тебя может быть такая же кровь? — Она обернулась, и теперь глаза у неё были мокрые. — Я молилась, чтобы у тебя вышло пятьсот. Обычные пятьсот. Чтобы ты был никому не интересен.

Из комнаты Мии донёсся кашель, сухой, захлёбывающийся, потом знакомый пшик ингалятора. Мать дёрнулась к двери и остановилась: кашель стих.

— Ингалятор подорожал, — сказала она тише. — Девяносто четыре евро. С октября будет сто двенадцать, пришло уведомление из аптеки. Страховка больше не покрывает, потому что у меня КР упал ниже порога.

Лео смотрел на свои руки на клеёнке. Тысяча сто сорок евро. Шестьдесят одна тысяча триста сорок. Двадцать девять дней. Девяносто четыре евро, потом сто двенадцать. Он мог сдавать через RedDrop раз в неделю, если не падать в обмороки, и ещё раз через второй аккаунт, если Док не узнает. Четыреста евро в неделю. Тысяча семьсот в месяц. Курьерские — ещё тысяча, если брать двойные смены. Он мог посчитать это любым способом, и каждый раз выходило одно и то же: даже если он отдаст всю кровь, какая у него есть, через двадцать девять дней они будут жить на улице.

Если только эти люди в сером не заплатят больше.

Он поднял голову, и мать, кажется, прочитала это у него на лице, потому что быстро сказала:

— Нет.

— Я ничего не сказал.

— Ты подумал. Я видела, как твой отец думал то же самое. Нет, Лео. — Она подошла и взяла его лицо в ладони. Ладони были холодные. — Что бы они тебе ни предложили. Ты слышишь меня?

— Слышу.

Она поцеловала его в лоб, как в детстве, и ушла в ванную. Через минуту там зашумела вода. Лео знал, что она включает её, когда плачет.

* * *

Ночью он не пошёл на смену. В первый раз за полгода. Он лежал в своей комнате, в которой помещались только кровать, стол и велосипед, и смотрел в потолок, на трещину, похожую на русло Эльбы. Телефон лежал на груди экраном вниз. Каждые полчаса он переворачивал его и проверял приложение.

Кровный рейтинг: —

В половине третьего он встал попить воды и подошёл к окну на кухне. Одиннадцатый этаж. Внизу двор «Блока 9», мусорные баки, детская площадка с одной целой качелей, фонарь, вокруг которого кружилась мошкара.

Под фонарём стояла машина.

Длинная, чёрная, с тонированными стёклами. Стёкла в свете фонаря отливали янтарём, как окна башен HafenCity. У таких машин стоял фильтр, Лео знал это: он однажды возил контейнер на парковку «Меридиана», и там было полно таких машин. В «Блоке 9» на такой не ездил никто. Здесь у половины жильцов не было денег даже на проездной.

Двигатель не работал. Фары не горели. Внутри никто не шевелился, или Лео просто не мог этого разглядеть.

Он стоял у окна и смотрел на неё, наверное, минут десять. Машина стояла.

В тёмном стекле со стороны пассажира на мгновение мигнули две зелёные точки, будто кто-то внутри повернул голову к свету фонаря.

Лео отступил от окна. Задёрнул штору, которую они никогда не задёргивали, потому что на одиннадцатом этаже никто не смотрит в окна. Сердце колотилось, громко, слишком громко.

Я слышала его ещё из лифта.

Он проверил замок входной двери. Потом проверил ещё раз. Потом сел на пол в коридоре, спиной к двери, и так сидел до рассвета, пока внизу, во дворе, не завёлся мотор и машина медленно не уехала, когда первые лучи солнца коснулись верхушек кранов в порту.

Глава 3. Наследница

— Ещё раз, — сказала Фрида. — Ты моргнула на «вечности».

Ада Корвин стояла у стеклянной стены на тридцать втором этаже Серебряной башни, спиной к фьорду, и улыбалась в камеру телефона, которую Фрида держала на стабилизаторе. За стеклом, над чёрной водой и чёрными горами, по небу медленно шло северное сияние: широкая зелёная лента с розовой кромкой, как будто кто-то вёл кистью по мокрой бумаге. Сияние было хорошим. В сентябре оно бывало не каждую ночь, и Фрида с девяти вечера держала на телефоне прогноз, чтобы не пропустить. Ради этих сорока секунд Ада уже два часа стояла в кашемировом свитере цвета пепла и тонких серебристо-серых перчатках.

— Ещё раз, — согласилась она.

Она закрыла глаза, сосчитала до трёх и открыла их уже в нужном выражении. Немного усталости, немного тепла, никакой позы. За шесть лет она выучила этот механизм так, как пианист выучивает гаммы: лицо делало всё само, а голова в это время была свободна.

— Привет, — сказала она в камеру. — Здесь почти полночь, и вы видите, что у нас сегодня за окном. Через десять дней начинается Четырнадцатый Сезон. Меня всё время спрашивают, боюсь ли я. Честно? Да. Я думаю, бояться нормально. Бояться значит понимать, чего стоит то, что ты хочешь. А я хочу вечности. — Пауза, полвздоха, взгляд чуть в сторону, на сияние, и обратно. — Не для себя. Для того, чтобы у меня было время сделать всё, что я обещала. Десять дней. Я с вами.

— Есть, — сказала Фрида и опустила телефон. — Идеально. Это даже лучше, чем на прошлой неделе. «Не для себя» — откуда это?