Молодая кровь

Молодая кровь

Мы пьём не кровь. Мы пьём время. Ваше. Которого у вас ещё нет и которое вы не успели прожить.

Аурел Вей, мастер крови Дома Вей

Пролог. Победительница

Карфакс, 20 марта 2026 года. Ночь Равноденствия Тринадцатого Сезона

За кулисами Белого театра пахло лаком для волос и горячими лампами, и Сельма Ос думала о том, что мама сейчас, наверное, смотрит её с работы.

На рыбозаводе в Тромсё смена начиналась в четыре утра, но эфир шёл в два, и бригадир разрешил включить трансляцию на большом экране в столовой. Мама написала об этом днём: Все девочки с нашего конвейера смотрят. Аннелизе принесла торт. Я не плачу, честно. Три плачущих смайлика подряд. Сельма ответила сердечком и больше ничего не писала. Телефоны у победителей забрали ещё в полночь, вместе с часами и серьгами, и выдали взамен белые платья без карманов.

— Две минуты, — сказала девушка с гарнитурой. — Двадцатка, на линию.

Их было двадцать. Семь стипендиатов и тринадцать Наследников, все в белом, выстроенные по рейтингу за тяжёлым занавесом цвета слоновой кости. Сельма стояла четвёртой. Полгода назад, в сентябре, она сошла с Чёрного парома с одним рюкзаком и номером сто два в общей таблице, и над ней смеялись. Девчонка из Тромсё, которая чистила треску с четырнадцати лет и сдавала кровь с шестнадцати, потому что у матери позвоночник и долги. Потом было Испытание голосом, и она устояла, когда ломались наследники с тремя языками и личными тренерами. Потом Ледяной марш, где она пришла второй, не чувствуя ног. Теперь она была четвёртой из ста.

Рядом стоял Тобиас из Дома Нокс, Наследник из Женевы, первый в рейтинге. У него тряслись руки. Он поймал её взгляд и попробовал улыбнуться.

— Один из трёх, — сказал он шёпотом. — Ты считала, сколько нас на сцене?

— Двадцать.

— Значит, примерно тринадцать не встанут на третью ночь.

— Тобиас, — сказала Сельма. — Заткнись.

Он засмеялся, нервно и благодарно, и руки у него трястись перестали.

Она тоже знала статистику. Все знали. Продление переживает один из трёх. Это было в каждой статье, на каждой странице Lumen, в каждом ролике про Академию, и каждый год миллионы людей всё равно сдавали кровь, чтобы попасть в лотерею. Потому что один из трёх — это всё-таки один. Потому что выживший получал вечность, а семья выжившего — содержание от Дома до конца своих дней. Мама больше никогда не встанет в четыре утра. Ради этого можно было стоять за занавесом в платье без карманов и думать о тринадцати.

Занавес пошёл вверх.

* * *

Свет ударил так, что первые несколько секунд она ничего не видела. Потом проступил зал.

Белый театр был построен в форме раковины: ярусы поднимались вверх и внутрь, к куполу, а купол был стеклянный, и сквозь него над Карфаксом горело северное сияние, зелёное, широкое, лениво переливающееся, как будто его включили специально к эфиру. Может быть, так и было. В ложах сидели Вечные. Сельма видела их лица, бледные, одинаково спокойные, и иногда, когда кто-то поворачивал голову к свету, в темноте лож вспыхивали зрачки, зелёные и золотые, сотни крошечных огней. Внизу, в партере, сидели семьи Наследников, гости Домов, журналисты. Над сценой висели камеры на тросах, огромные, как хищные птицы.

— Дамы и господа, — сказал голос, и зал затих так, будто его выключили. — Друзья. Мир.

Жюльен Аргент вышел на авансцену в белом смокинге с золотой нитью. Ему можно было дать тридцать пять, у него была ямочка на подбородке и лучшая улыбка в мире, и Сельма знала, что голос, которым он сейчас говорит, слышат два миллиарда человек. В Тромсё, в Лагосе, в Сан-Паулу, в столовой рыбозавода. Голос заходил прямо в грудь, тёплый, и от него становилось спокойно и правильно, как дома. Это был дар Дома Аргент. На Испытании она научилась его различать, но сейчас не стала сопротивляться. Сейчас ей хотелось, чтобы было спокойно.

— Тринадцатый Сезон Академии Продления завершён, — сказал Жюльен. — Сто юношей и девушек со всех концов земли полгода доказывали, что достойны вечности. Двадцать доказали. Сегодня, в ночь, когда свет и тьма равны, они получат то, о чём человечество мечтало с тех пор, как впервые увидело смерть. Вечность доступна каждому. Сегодня она станет их.

Зал зааплодировал. Ложи — нет. Вечные не хлопают, Сельма заметила это ещё в первую неделю. Они просто смотрят.

Слуги в чёрном вынесли двадцать бокалов из тёмного стекла на серебряных подносах. За ними на сцену поднялись главы Домов, все пятеро. Сельма никогда не видела их вместе, никто не видел, кроме этой одной ночи в году. Северин Вей в алом. Конрад Тальмар, огромный, с лицом, будто вырубленным из дуба. Себастьян Аргент. Тихая маленькая женщина в чёрном, похожая на монахиню, и Сельма вдруг поняла, что это Мадлен Нокс, Старейшая, та самая, из ролика 2008 года, который показывают на уроках истории. И Леди Ингрид Корвин в серебристо-сером платье и длинных перчатках до локтя.

Корвин подошла к ней. Сельму распределили в Дом Корвин в сентябре, на Пробе, и полгода Леди Ингрид смотрела на неё издалека. Теперь она стояла совсем близко. Глаза у неё были серые, очень спокойные, и вблизи Сельма разглядела тонкую сетку морщин у глаз, которую не брал никакой грим. Странно. Ей говорили, что Вечные не стареют.

— Сельма Ос, — сказала Ингрид. Голос был тихий, но микрофон на тросе висел прямо над ними. — Тромсё. Дочь Марит. Ты очень хорошо прошла этот путь.

— Спасибо, Леди Корвин.

— Твоя мать будет обеспечена до конца жизни. Это обещание Дома. Мы помним.

Она взяла с подноса бокал и протянула его Сельме двумя руками, как протягивают ребёнку чашку. В бокале было тёмное, почти чёрное. Сельма почувствовала запах, медь и что-то сладкое, похожее на мёд.

Она подумала о маме. О спине, которую мама каждый вечер натирала мазью, о кофе в термосе, о торте, который принесла Аннелизе. Она подумала, что если не встанет на третью ночь, мама всё равно получит деньги, потому что «Дом обеспечивает семьи всех, кто прошёл до конца», это тоже было в правилах. Она подумала, что Тобиас был прав, но это уже неважно.

Она выпила.

Кровь была густая и тёплая, как будто только что из вены, и в первую секунду не было ничего. В горле стало горячо, потом холодно, и холод пошёл вниз, в грудь, к сердцу, и сердце сбилось, раз, другой, как мотор лодки, когда кончается бензин. Зал поплыл. Сияние над куполом стало ярче, зелёный свет залил всё. Она видела, как Ингрид Корвин смотрит на неё, внимательно, без улыбки, как смотрят на прибор, когда стрелка подходит к нужной отметке.

Сельма хотела сказать «мама», но губы уже не слушались. Последним она услышала голос Жюльена, тёплый, бесконечный:

— Третья ночь. Мы будем ждать вместе с вами.

* * *

Было темно, холодно и тихо.

Потом в темноте что-то ровно загудело. Низкий звук, как у холодильника в маминой кухне, только больше, глубже, и не один, а много, со всех сторон.

Сельма открыла глаза.

Перед лицом было стекло. Изогнутое, запотевшее изнутри от её дыхания. За стеклом плавал тусклый синеватый свет, и в этом свете она увидела потолок, низкий, каменный, сводчатый, с тёмными потёками. В руки ей что-то впивалось. Она скосила глаза: на сгибах обоих локтей, в венах, стояли толстые прозрачные трубки. По одной трубке из неё медленно уходило тёмное. По другой что-то возвращалось обратно, такое же тёмное, но гуще.

Она попробовала пошевелиться и не смогла. Тело было тяжёлым, чужим, как во сне, когда бежишь и стоишь на месте. Она попробовала закричать, и вышло только слабое сипение, от которого стекло перед лицом запотело сильнее.

Она лежала не одна. Сквозь стекло, повернув глаза до боли, она увидела слева такую же капсулу, а за ней ещё одну, и ещё. Ряд уходил в темноту. В ближней капсуле лежал кто-то с тёмными волосами, и на сгибе его руки, такой же худой и белой, тоже стояла трубка.

Над её собственной капсулой, на стекле, кто-то наклеил полоску белого пластыря. На ней чёрным маркером, аккуратным почерком было написано: 117.

Рядом с капсулой на металлической стойке стоял планшет. Экран светился. Наверное, его забыли выключить, или он светился всегда. На экране было открыто приложение Lumen, и шло видео.

На видео была Сельма.

Она стояла на террасе Серебряной башни, в белом свитере, с распущенными волосами, и за её спиной над фьордом горело сияние. Она смеялась. У неё был её голос, её ямочка на левой щеке, её привычка заправлять волосы за ухо, когда волнуется. Видео смотрели одиннадцать миллионов человек.

— Привет из Вечности! — сказала Сельма на экране и помахала в камеру. — Мам, я встала. Я встала, слышишь? Тут так красиво. Я тебе скоро позвоню, мне пока нельзя. Люблю тебя!

Под видео бежали комментарии. ОНА ВСТАЛА!!! Тромсё гордится! Сельма королева! Мама Марит плачет в прямом эфире, я не могу.

Сельма в капсуле смотрела на себя и не могла моргнуть.

Трубка на её левой руке тихо дрогнула, и тёмное потекло быстрее.

Часть первая. Донор

Глава 1. Кровник

В среду, в двадцать три сорок, в подсобке прачечной на Тальштрассе Лео Фальк продал четыреста пятьдесят миллилитров своей крови за сто девяносто евро. До конца смены ему оставалось шесть адресов.

— Третий раз за две недели, — сказала Док, не поднимая глаз от пакета.

— Второй.

— Третий. Я считаю лучше тебя, мальчик. У меня приложение.

Приложением был RedDrop. Он стоял на её старом планшете в розовом чехле с трещиной через всю Хелло Китти, и он ничего не считал: в этом и был его смысл. Vein, официальное приложение Дома Вей, пускало сдавать цельную кровь раз в восемь недель и отключало аккаунт, если гемоглобин падал ниже ста тридцати. У Pulse было так же, только с рекламой. RedDrop был криптокошельком, иглой и подсобкой, где пахло стиральным порошком и горячим металлом сушилок. Сколько крови из тебя можно взять, RedDrop не волновало. Цену назначал покупатель, а покупатель хотел молодую кровь.

Док звали Эсра Йылдыз. Ей было за пятьдесят, когда-то она двадцать лет работала операционной сестрой в Альтоне, а потом у неё что-то случилось с лицензией. Она никогда не рассказывала, что именно, и Лео никогда не спрашивал. Иглу она ставила лучше всех в Санкт-Паули: ни синяков, ни второй попытки. Её уважали даже люди из Tal Security, которые раз в месяц заходили в прачечную стирать форму и делали вид, что не видят двери в подсобку.

Лео смотрел, как тёмная струйка бежит по трубке в пакет. Пакет лежал на весах-качалке и медленно покачивался, как лодка. Цифры на табло ползли: 380, 390, 400. Он не чувствовал ничего, кроме холода в руке. Холод всегда начинался в пальцах и поднимался к локтю. Через полгода такой жизни ты знаешь своё тело как старый велосипед: где скрипит, где заедает, сколько ещё выдержит.

— Голова кружится?

— Нет.

— Врёшь.

— Немного.

Док щёлкнула зажимом, вынула иглу и прижала ватку, а сверху его же пальцем, чтобы держал. Потом достала из ящика шоколадку, «Риттер Спорт» с орехами, и положила ему на колено. Так было каждый раз. Однажды Лео подсчитал, что за полтора года она скормила ему шоколадок примерно на шестьдесят евро, и предложил вычитать их из оплаты. Она тогда посмотрела на него так, что он больше не предлагал.

Телефон дрогнул в кармане. RedDrop: зачислено 0,0031 BTC (≈190,00 €). Спасибо, что делитесь жизнью!

«Делитесь жизнью». Кто-то в маркетинге получил за это премию.

Сто девяносто евро — это два ингалятора для Мии, если брать в аптеке на Ферингштрассе, где не задирают цену, или один ингалятор и неделя продуктов, если не брать фрукты. Или ноль целых три десятых процента от суммы в письме, которое лежало у него в рюкзаке, в заднем кармане, сложенное вчетверо. Письмо он старался не считать.

— Я серьёзно, Лео. — Док сняла перчатки. Пакет с его кровью уже лежал в контейнере-холодильнике с наклейкой: М, 17, КР — н/д. Семнадцать ему оставалось ещё двадцать минут. — Дариус тоже говорил «второй».

Он встал слишком быстро. Подсобка качнулась, полки с порошком поплыли влево, потом нехотя вернулись на место.

— Мне пора. У меня Шпайхерштадт и HafenCity.

— Сядь и съешь шоколадку.

— Съем по дороге.

Она вздохнула и не стала спорить. Это ему в ней тоже нравилось.

* * *

Термокофр назывался «Холодок». Имя ему дала Мия, когда ей было десять, и с тех пор оно прилипло. Это был жёлтый пластиковый ящик Pulse на сорок литров с гелевыми аккумуляторами холода, пристёгнутый к багажнику старого стального велосипеда. Внутри по ячейкам стояли шесть контейнеров, каждый с кодом и маленьким дисплеем: температура, время забора, данные донора. Ж, 19, КР 612. М, 22, КР 588. Ж, 16, КР 701.Шестнадцатилетняя с семьюстами баллами. Её кровь стоила столько, что Лео вёз её в отдельной ячейке с пломбой. Он никогда её не видел и никогда не увидит, но в эту ночь отвечал за неё больше, чем за себя.

Он выкатил велосипед на Реепербан, и улица ударила его светом.

Был час ночи, самое людное время. С тех пор как конторы Домов стали работать с восьми вечера до шести утра, за ними перестроился весь город. Ночные смены в порту, ночные школы, ночные рынки. Днём Гамбург спал за жалюзи, а ночью вставал и шёл на работу. По Реепербану тёк народ: официанты, медсёстры, мальчишки из вечерней гимназии с рюкзаками, туристы, пьяные, очередь у кебабной «Анатолия» на полквартала. Неон отражался в мокром асфальте розовым и синим. Сверху, над всем этим, висел огромный экран Argent Broadcast. Сейчас на нём крутили рекламу нового Сезона: замедленные кадры северного сияния, белые лица, чей-то смех, и золотые буквы через весь экран:

ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ СЕЗОН. ВЕЧНОСТЬ ДОСТУПНА КАЖДОМУ. ЛОТЕРЕЯ — 14 СЕНТЯБРЯ. ТОЛЬКО НА LUMEN.

Под экраном кто-то из граффитчиков ещё весной вывел баллончиком по стене кинотеатра: ЕСЛИ ВЕЧНОСТЬ ДЛЯ КАЖДОГО, ПОЧЕМУ Я ПЛАЧУ ЗА НЕЁ КРОВЬЮ. Надпись закрашивали дважды, и дважды она появлялась снова. Теперь её просто оставили. Видимо, решили, что так дешевле.

Лео поехал на юг, к порту. Шоколадку он съел на первом светофоре в два укуса, не чувствуя вкуса, только сладость, от которой сразу заныли зубы. Ноги крутили педали сами. Это он умел: ездить, когда сил нет, на одной привычке. Привычка — тоже ресурс, говорил отец. Её просто не продают.

У Ландунгсбрюккен над рекой гудели два дрона Tal Security. Медные огоньки, ровный низкий звук, как у трансформатора. Они висели над пристанью уже неделю, с тех пор как в Фельделе снова кого-то «взяли». На столбе у остановки трепался на ветру плакат, такой же, как в метро, в школах, на каждом третьем углу:

БЕШЕНЫЕ СРЕДИ НАС. ПРИЗНАКИ: БЕЛЫЕ ГЛАЗА, ЗАПАХ ГАРИ, ВСПЫШКИ ГНЕВА. СООБЩИ — ПОЛУЧИ +50 КР. ТВОЯ БДИТЕЛЬНОСТЬ СПАСАЕТ ЖИЗНИ. — TAL SECURITY / ГОРОД ГАМБУРГ

Кто-то пририсовал белым маркером под «вспышками гнева»: то есть всем нам.

Лео не стал смотреть на плакат дольше, чем нужно. Так он делал с прошлого ноября.

* * *

Первые четыре адреса прошли как обычно. Два частных клиента в Ротербауме: смертные, пожилые, богатые, у которых в холодильниках стоял Эликсир Вей, а свежая молодая кровь шла «для сочетания». Так это называли в их кругу: «для сочетания». Ночная клиника на Гроссе Бургштрассе. Ресторан «Ноктюрн» на Альстере, где Вечные ужинали за стеклом с янтарным фильтром, а официанты разносили бокалы, в которых не было вина. Везде Лео отдавал контейнер на пороге, сканировал код, получал подпись и чаевые или не получал. Пороги он любил. За порогом начиналась чужая жизнь, а на пороге ты ещё оставался собой.

Пятый адрес был в Шпайхерштадте, ночная лаборатория Vein в старом складе. Лео поехал туда по набережной Санкт-Аннен, потом через мост на Холлендишер Брок.

В Шпайхерштадте всегда стоял туман. Склады из красного кирпича поднимались прямо из каналов, по семь этажей, с медными крышами, позеленевшими от времени, с лебёдками под фронтонами. Сто лет назад здесь хранили кофе, ковры и пряности. Теперь половина зданий стояла пустой, потому что Дом Нокс выкупил район после 2008 года и всё никак не мог решить, что с ним делать. Вечные никуда не торопятся. Им можно.

Фонари горели через один. Вода в канале была чёрная и неподвижная, как застывший мазут. Велосипед глухо стучал по брусчатке. Лео въехал на узкий мост над Вандрамсфлетом и затормозил.

На чугунных перилах лежал пепел.

Немного, тонкой серой полосой, как будто кто-то стряхнул сигарету. Только сигарет таких не бывает: полоса шла метра три, ровно по верху перил, и в одном месте в ней виднелся отпечаток. Четыре вытянутые подушечки и длинный след когтя. Больше человеческой ладони.

Лео стоял и смотрел, и сердце у него билось так, что было слышно в ушах. Это после донорства, сказал он себе. Сердцу не хватает объёма, вот оно и колотится. Физиология.

Где-то наверху, на крыше склада, скрипнула медь.

Он поднял голову. Крыша уходила в туман, и над ней не было ничего: ни луны, ни звёзд, только рыжий отсвет города. Скрип повторился дальше, на соседнем доме, будто кто-то тяжёлый шёл по коньку крыши, не торопясь, вдоль канала. В том же направлении, куда ехал он.

Запахло палёной шерстью, как пахнет, когда собака подойдёт слишком близко к печке.

— Дариус? — сказал Лео. Вышло тихо, почти шёпотом, и он сам не понял, хотел ли, чтобы его услышали.

Ему никто не ответил. Скрип на крышах прекратился.

Последний раз он видел Дариуса Кайю девятого ноября прошлого года, на Фельделе, у подъезда дома номер четырнадцать по Вильгельмсбургер-штрассе. Они вдвоём закончили смену и ели дёнер на капоте чьей-то машины, и Дариус ругался на новый бит, который у него не получался. Он говорил, что бас «плоский, как Шлезвиг-Гольштейн». Потом из-за угла вышли люди в медной форме Tal Security с фонарями, и кто-то закричал. Дариус сказал «спокойно, это не к нам». Сказал что-то ещё, не по-немецки и не по-турецки, каким-то сорванным голосом, которого Лео никогда раньше не слышал. Потом его глаза стали белыми.

Лео помнил это совершенно точно, хотя все вокруг потом говорили, что было темно, что он не мог видеть. Глаза стали белыми, без зрачков, как два фонаря, повёрнутые внутрь. С волос посыпались серые искры. А потом Дариус побежал, и бежал он уже не совсем на двух ногах.

С тех пор никто его не видел. Мать Дариуса, тётя Гюль, каждую неделю ходила в участок Tal Security на Нойер-Штайнвег и каждую неделю ей говорили одно и то же: «Информации нет». Лео ходил с ней дважды. На второй раз капитан Маттиссен, высокий датчанин с усталым лицом, вышел к ним в коридор и сказал: «Фрау Кайя, если он жив, он уже не ваш сын. Мне жаль». И ему, кажется, действительно было жаль. От этого было только хуже.

Лео отпустил тормоз и поехал дальше. Быстро, не оглядываясь, потому что в «Холодке» лежала кровь шестнадцатилетней девочки с семьюстами баллами, за которую он отвечал, и ещё потому, что не хотел знать, идёт ли кто-то по крышам за ним.

Лаборатория Vein приняла контейнер у двери с камерой. Подпись, код, без чаевых. Когда он вышел на улицу, тумана над каналом стало больше, и пепла на перилах моста уже не было видно.

* * *

Шестой адрес — HafenCity, башня «Меридиан».

Стеклянный квартал Дома Нокс вырос на месте старых портовых складов за десять лет. Квартал был выше, чище и холоднее всего остального города. Башни стояли у воды плотно, как зубы, и все были из одного стекла, тёмно-янтарного, с фильтром от ультрафиолета. Днём, говорят, они горели над Эльбой, как куски мёда. Ночью свет изнутри делал их похожими на огромные фонари, в которых медленно тлеет что-то густое. «Меридиан» был самой высокой, сорок шесть этажей. На верхних, по слухам, жила сама Мадлен Нокс, когда приезжала в Гамбург. Только её никто не видел уже лет пять.

Лео оставил велосипед у служебного входа, снял «Холодок» с багажника и вошёл в лобби.

Лобби было размером с баскетбольную площадку и почти пустое. Чёрный камень пола, янтарные стены, в центре фонтан с водой, которая текла вверх. Он видел этот фонтан раз пятнадцать и каждый раз злился на себя за то, что смотрит. За стойкой сидел консьерж, герр Брюк, смертный, седой, в ливрее Нокса с закрытым кругом на лацкане. Он знал Лео в лицо и всегда кивал ему, как равному, без улыбки. Лео это ценил.

— Сорок первый этаж, — сказал герр Брюк. — Фрау ван Ален. Она просила вас подождать.

— Подождать?

— Она спустится сама.

Это было необычно. Вечные не спускались к курьерам. Курьер поднимался на служебном лифте до порога квартиры, отдавал контейнер слуге, получал подпись и уходил. Порог. Всегда порог.

Лео поставил «Холодок» на мраморную скамью и стал ждать. Он смотрел на фонтан и не смотрел, считал секунды. Сто двадцать. Сто восемьдесят. На двести сорок третьей двери лифта открылись.

Фрау ван Ален выглядела на тридцать. Высокая, в длинном сером пальто, хотя на улицу она явно не собиралась. Тёмные гладкие волосы, бледная кожа без единой морщины, как у фарфоровой чашки. Она шла по чёрному полу совершенно бесшумно, и Лео только через несколько шагов понял, что это и было самое неправильное: в огромном каменном зале каблуки должны стучать.

Она остановилась в двух метрах. Чуть наклонила голову. Свет из стены упал ей на лицо, и её зрачки на мгновение вспыхнули, отразив его, как у кошки в свете фар. Зелёным.

Он знал, что так бывает. Видел сто раз по телевизору, в рекламе, на плакатах. Вживую вблизи видел впервые, и тело отреагировало раньше головы: в затылке похолодело, ладони стали мокрыми, ноги сами захотели назад.

— Вы сегодня сдавали, — сказала она. Это был не вопрос.

— Это не входит в доставку, — сказал Лео. Голос у него вышел ровнее, чем он ожидал.

Она улыбнулась. Губы у неё были бледные, без помады, и она не показала зубов.

— Нет. Конечно. Простите. Я просто чувствую. — Она слегка втянула воздух, как человек, который вошёл в кондитерскую. — Левая рука. Часа полтора назад. И не в первый раз за этот месяц. У вас очень громкое сердце, вы знаете? Я слышала его ещё из лифта.

Лео открыл «Холодок», вынул последний контейнер и протянул ей. Рука не дрожала. Он смотрел на это со стороны и даже немного гордился.

Ж, 16, КР 701.

Она не взяла контейнер сразу. Посмотрела на дисплей, на цифры, потом на него.

— Шестнадцать, — сказала она. — Хорошая девочка. Вы её знаете?

— Нет.

— А хотели бы?

— Распишитесь, пожалуйста.

Она взяла контейнер. Пальцы у неё были холодные, он почувствовал это даже через пластик и через короткое касание, которое она сделала, может быть, нарочно. Она расписалась на его телефоне ногтем, быстрым красивым росчерком, а потом достала из кармана пальто купюру. Пятьдесят евро. Наличными. Вечные всегда платили наличными, будто им нравилось, что деньги можно потрогать.

— Поднимитесь ко мне? — сказала она, так же легко, как говорят «хорошего вечера». — Ненадолго. Я хорошо плачу за живой контракт. Лучше, чем ваш RedDrop. И безопаснее. У меня есть врач.

Сначала было только удивление: она знает, что он сдаёт в RedDrop. Потом пришёл страх, медленный и холодный, как вода в канале.

Хартия, статья двенадцатая, право порога: Бессрочный не может войти в частное жилище без приглашения проживающего. Об этом знал каждый ребёнок. Про обратное в Хартии не было ни строчки. Если ты сам поднимаешься в их дом, ты переступаешь их порог, и с этого момента правила пишут они.

— Нет, спасибо, — сказал Лео. — Мне ещё домой.

— Как вас зовут?

— Йонас.

Это было имя отца. Оно вышло само.

— Йонас, — повторила она, будто пробуя на вкус. — Неправда. Но ничего. Мы ещё увидимся. Город маленький, а вы очень громкий.

Она развернулась и пошла к лифту. Так же бесшумно. Лео смотрел ей в спину, пока двери не закрылись, и только тогда понял, что не дышит.

Герр Брюк за стойкой продолжал смотреть в монитор. Когда Лео проходил мимо, консьерж сказал, не поднимая глаз, тихо, как говорят о погоде:

— На вашем месте я бы не брал больше смен в этот квартал.

— Почему?

Герр Брюк посмотрел на него поверх очков.

— Потому что она запомнила, как пахнет ваша кровь, — сказал он. — Спокойной ночи.

* * *

Домой Лео поехал через Старый Эльбский тоннель.

Это была его привычка и его маленькая роскошь: можно было ехать по мосту через Эльбрюккен, но тоннель был короче на три километра, а в пять утра там никого не было. Тоннелю было больше ста лет. На берегу у Ландунгсбрюккен стояло круглое здание с медным куполом, внутри огромные клети лифтов, в которые когда-то загоняли телеги с лошадьми. Лифт опускался на двадцать четыре метра, под реку, медленно, с лязгом. Дальше начинались две трубы, облицованные белым кафелем, по четыреста с лишним метров каждая. Под кафелем шла Эльба, над головой — корабли, а в тоннеле было тихо, как в соборе, и пахло мокрой плиткой.