Молодая кровь

Лео смотрел на его руки, на тёмные загнутые ногти, которые опять начали медленно выдвигаться, пока Дариус говорил.

— Дар, — сказал он. — Ногти.

Дариус посмотрел на свои руки, выругался по-турецки и сжал кулаки. Ногти втянулись. Это далось ему тяжело: на лбу выступил пот, и он закрыл глаза.

— Я не буду ничего обещать, — сказал Лео. — Ни тебе, ни ей.

— Знаю. Ты никогда ничего не обещаешь. — Дариус открыл глаза. Они снова были почти карими. — Просто посмотри, что там. Ради Лизы Бреннер. Ради себя. Ты же для этого едешь, да? Не только из-за денег. Ты хочешь знать.

— Да.

— Ну вот. — Дариус криво улыбнулся. — Тогда мы хотим одного и того же. Пока.

Он хотел сказать что-то ещё, но вдруг замер. Повернул голову к восточному концу тоннеля, к Штайнвердеру. Ноздри у него дрогнули.

— Медь, — сказал он. — Чуешь?

Лео ничего не чуял, кроме реки, плитки и палёной шерсти.

— Они здесь, — сказал Дариус. Голос стал совсем другим, плоским, быстрым. — Твой велик. На нём трекер. Маттиссен вёл тебя.

— Я не знал…

— Знаю, что не знал. — Дариус уже стоял. Лео даже не заметил, как он поднялся. — Лежи. На пол. Лицом вниз, руки на голову. Ты стипендиат, они тебя не тронут, тебя нельзя трогать до Сезона, это Хартия. Говори, что я тебя схватил. Говори, что ты меня боялся. Понял?

— Дар…

— Понял?!

Удар тепла в грудь был такой, что Лео задохнулся.

С восточного конца тоннеля ударил свет. Мощный, белый, как от прожектора, сразу из нескольких точек. По кафелю побежали тени. Раздался голос, усиленный мегафоном, гулкий, отражающийся от стен:

— Tal Security! Кайя, Дариус! Ты окружён с обеих сторон! Ляг на пол! Это единственное предупреждение!

С запада, со стороны Ландунгсбрюккен, тоже вспыхнул свет. Там лязгнула клеть лифта. Они действительно были с обеих сторон.

Лео лёг на мокрый кафель, лицом вниз, руки на затылок. Дальше он видел всё сбоку, с уровня пола, сквозь спицы собственного велосипеда.

Дариус стоял посреди трубы в перекрёстном свете двух прожекторов и не ложился. Он медленно повернул голову к востоку, потом к западу. Он весь дрожал, мелко и часто, как дрожит собака на морозе.

— Не надо, Дар, — сказал Лео в кафель. — Ляг. Пожалуйста. Ляг.

Дариус посмотрел на него. Сверху вниз, через плечо. Глаза у него уже были белые, целиком, без зрачков, как два фонаря, повёрнутые внутрь.

— Я не могу, — сказал он, и это было последнее, что он сказал человеческим голосом.

Превращение заняло четыре секунды. Лео потом много раз прокручивал их в памяти и каждый раз считал: четыре.

На первой секунде с волос Дариуса посыпались искры. Серые, как пепел от костра, когда в него ткнёшь палкой. Они не гасли, а медленно падали и кружились в свете прожекторов, и толстовка у него на плечах лопнула по швам с сухим треском.

На второй спина пошла дугой, вверх, позвонки проступили через кожу и через ткань, как костяшки пальцев в кулаке. Руки упали на кафель. Пальцы вытянулись, ногти выдвинулись на всю длину, загнутые, чёрные, с тихим щелчком, который Лео услышал даже сквозь крик в мегафон.

На третьей лицо. Лео не хотел смотреть и смотрел. Челюсть Дариуса потянулась вперёд, как будто кто-то тянул её за подбородок. Звук был такой, будто ломали ветки, обёрнутые мокрой тряпкой. Кожа на лице потемнела и покрылась шерстью, короткой и серой, цвета пепла, и шерсть эта будто тлела: от неё шёл еле видный дымок, и запах палёного ударил так, что заслезились глаза.

На четвёртой он встал.

Он был не похож на волка. Лео потом не раз пытался объяснить это себе и не мог. На картинках в новостях, на плакатах Tal Security бешеных рисовали волками, огромными и косматыми, с красными глазами. Существо в тоннеле было худым, слишком худым, вытянутым, с проступающими рёбрами и позвоночником. Оно стояло на четырёх длинных лапах, и в холке было с человека. Шерсть у него была короткая, пепельная, местами вылезшая клочьями, и сквозь неё просвечивала тёмная кожа. Голова узкая, длинная, с ушами, прижатыми к черепу. И глаза. Белые, без зрачков, светящиеся, ровные. Они ничего не освещали.

Оно не рычало. Оно открыло пасть, и из пасти вышел звук, низкий, долгий, на одной ноте, и звук этот был не в ушах, а в груди. Лео почувствовал его рёбрами, сердцем, всем телом. Это была ярость, такая, что у него самого сжались кулаки и свело челюсть. Чистая, горячая, бесконечная ярость, и в ней было всё: Мехмет и его урна, тётя Гюль в коридоре, письмо с закрытым кругом, отцовская карта, сорок миллилитров в пробирках Эберта, фрау ван Ален, которая втягивает воздух, как в кондитерской. Ярость была такая, что Лео на секунду захотелось встать и тоже побежать, куда угодно, на свет, и рвать.

Она ушла. Существо развернулось и прыгнуло на восток, прямо в прожектора.

Выстрелы были глухие, с хлопками, как будто лопались бумажные пакеты. Транквилизаторы. Лео видел, как два дротика с медными хвостами впились в пепельную шерсть, на плече и на боку, и как существо даже не замедлилось. Оно врезалось в людей, в свет. Прожектор упал и покатился, луч заметался по своду. Кто-то закричал. Кто-то стрелял ещё. Звук был в груди, ярость была в груди, Лео лежал на кафеле и бил кулаком по плитке, сам не зная зачем.

Он не видел, что было дальше. Только слышал. Потом, через какое-то время, раздался громкий металлический лязг где-то в стене, будто сорвали решётку, и сразу запахло водой, сильнее, чем рекой. Технический колодец. В тоннеле были вентиляционные шахты к реке, Лео знал это ещё с детства, их показывал отец.

Ярость в груди оборвалась, как будто перерезали провод.

* * *

Его подняли через пять минут. Двое в медной форме, грубо, но не больно, поставили на ноги и обыскали. Он смотрел на свою правую руку и не понимал, почему она мокрая и тёмная. Потом понял: он разбил кулак о край отколотой плитки, когда бил по полу. Ладонь была рассечена от основания большого пальца до запястья, и кровь текла по пальцам и капала на кафель.

Маттиссен подошёл, когда Лео уже сидел у стены под фонарём, и санитар Tal Security перевязывал ему руку. Капитан был в бронежилете поверх той же тёмной куртки. Под глазом у него наливалась ссадина. Он присел перед Лео на корточки.

— Двое моих в госпиталь, — сказал он. — Один, может быть, не выйдет. Ушёл в шахту, в реку. Мы его не нашли.

Лео ничего не сказал.

— Ты стипендиат, — сказал Маттиссен. — До Сезона я не могу тебя задержать. Хартия, статья тридцать один, ты под защитой Конклава. Иначе ты бы уже сидел. — Он помолчал. — Что он тебе сказал?

— Что он меня схватил, — сказал Лео. — Чтобы я говорил, что он меня схватил.

Маттиссен смотрел на него долгую секунду. Коротко, невесело хмыкнул.

— Хороший друг, — сказал он. — Даже сейчас.

Он встал. Колени у него хрустнули.

— Три дня, Лео. В субботу ты улетаешь. Если за эти три дня он к тебе ещё раз подойдёт, я узнаю. И ты больше не стипендиат, а соучастник. Хартия защищает тебя от меня, но не защищает от тебя самого.

Он ушёл к своим людям. Санитар закончил с рукой и тоже ушёл. Лео сидел у стены под фонарём, смотрел на мокрые бинты и думал, что так и не спросил у Дариуса, как тот его нашёл на мосту в Шпайхерштадте. И почему на перилах был пепел, а потом в «Меридиане» фрау ван Ален сказала «вы очень громкий». И как всё это было связано.

Потом он вспомнил последнее, что случилось перед светом. То, что он сначала не заметил, а теперь видел ясно, как на перемотанной записи.

Когда он разбил руку о плитку, ещё до превращения, Дариус, уже весь дрожащий, с белыми глазами, вдруг нагнулся к нему. Быстро, как собака к упавшему куску. Схватил его запястье. Поднёс к лицу. Лизнул кровь с ладони, один раз.

И отшатнулся, так резко, будто обжёгся. Белые глаза расширились. Он смотрел на Лео сверху, с ужасом, которого Лео никогда у него не видел, даже в ту ночь на Фельделе.

— Ты пахнешь, — прохрипел Дариус, уже почти не своим горлом. — Ты пахнешь, как солнце. Брат. Ты пахнешь так, как они хотят.

Ударил свет, и Дариуса не стало.

Лео поднял забинтованную руку и посмотрел на неё. Бинт уже не промокал. Под ним ныло, но ныло как-то странно, слабо, как ноет порез двухдневной давности. Он отогнул край бинта.

Порез, который санитар десять минут назад зашивал двумя швами, уже затянулся розовой полосой. Швы торчали из почти зажившей кожи, как нитки из старой одежды.

Лео смотрел на них, пока к нему не подошли сказать, что можно идти.

Глава 6. Чёрный паром

Швы Лео вытащил сам, в четверг утром, маникюрными ножницами Мии, сидя на краю ванны. Под ними была розовая полоска новой кожи, тонкая, как нитка. К вечеру пропала и она.

Он никому не сказал. Ни матери, ни Мие. Он стоял перед зеркалом в ванной, поворачивал ладонь под лампой и думал о словах Дариуса. Ты пахнешь, как солнце. Потом думал о прочерке. О Маркусе Эберте, который улыбался одними губами. Потом перестал думать, потому что это никуда не вело, и пошёл собирать вещи.

Вещей оказалось мало. Академия присылала форму и всё необходимое, об этом было написано в письме. С собой разрешалось взять «личные предметы в объёме одного места багажа до двадцати килограммов». Лео сложил свитера, джинсы, кеды, зарядку, ноутбук с треснувшим углом, отцовские часы, которые не ходили с февраля двадцать третьего года. Всё поместилось в старый спортивный рюкзак, и места осталось ещё на половину.

В пятницу вечером позвонила диспетчер Pulse, Катрин, та самая, что писала «Береги себя, Капитан».

— Слушай, — сказала она, — «Холодок» твой. Мы его списали. Официально он сломан. Забирай.

— Зачем он мне на Карфаксе?

— Не знаю. На память. Мия сказала, ты без него не уедешь.

Мия, как выяснилось, звонила в Pulse лично. Говорила с Катрин двадцать минут и объяснила, что «Холодок» член семьи. В итоге Лео поехал на Карфакс с жёлтым сорокалитровым термокофром Pulse вместо чемодана. Внутрь, в ячейки для контейнеров, отлично помещались кеды и свитера.

* * *

В субботу утром Мия подкараулила его в прихожей. Она стояла с руками за спиной и с таким лицом, какое бывает у неё перед тем, как она скажет что-нибудь важное и сделает вид, что это ерунда.

— Закрой глаза.

— Мия.

— Закрой.

Он закрыл. Услышал, как она возится у «Холодка», как шуршит бумага, как она старательно прихлопывает что-то ладонью, раз, другой, третий.

— Открывай.

На жёлтой крышке, прямо посередине, над логотипом Pulse, был наклеен стикер. Большой, круглый, нарисованный от руки и заламинированный скотчем в несколько слоёв: парень в плаще на велосипеде, с жёлтым ящиком на багажнике, и надпись по кругу: КАПИТАН КРОВНИК. ВЫПУСК 2: КАРФАКС.

— Ты в нём летишь, — сказала Мия. — Это обложка. Комикс я нарисую, пока тебя нет. Ты мне будешь рассказывать, что там, и я буду рисовать. Каждую неделю. Договорились?

— Договорились.

— Это не всё.

Она вытащила руку из-за спины. В руке у неё была отцовская донорская карта. Та самая, с холодильника, с тремястами двенадцатью пробитыми клетками. Пожелтевший картон с загнутым уголком.

— Мама разрешила, — сказала Мия быстро, пока он не начал возражать. — Я спросила. Она сказала: пусть возьмёт. Он всё равно всё считает. Пусть считает папины.

Лео взял карту. Картон был тёплый от её пальцев.

— Мия…

— Только не плачь, пожалуйста, — сказала Мия, и голос у неё сорвался на «пожалуйста». — Потому что если ты заплачешь, то я тоже, а у меня потом астма.

Он не заплакал. Он сел на корточки и обнял её, и она уткнулась ему в плечо, в куртку, и долго так стояла, и он чувствовал, как она дышит, мелко, со свистом. Она отстранилась, утёрла нос рукавом отцовской толстовки и сказала деловым тоном:

— Возьми ингалятор. На всякий случай. Вдруг там тоже бывает.

— У меня нет астмы.

— Вдруг будет. Там холодно.

Он взял ингалятор. Положил в «Холодок», в боковую ячейку, рядом с отцовскими часами.

Мать проводила его до аэропорта. Мия осталась у фрау Оконкво: ей не разрешили ехать, потому что в Фульсбюттеле в этот день ждали журналистов. Журналистов действительно было человек двадцать, они стояли у входа в терминал с камерами Lumen и выкрикивали его имя, и мать прошла мимо них, держа Лео под руку и глядя прямо перед собой, как ходят медсёстры по коридору реанимации. У стойки регистрации она остановилась.

— Дальше мне нельзя, — сказала она.

— Я знаю.

Она смотрела на него снизу вверх. Она была ниже его на голову, и он вдруг впервые заметил, какая она маленькая.

— Звони, — сказала она. — Каждое воскресенье. Даже если нечего сказать. Скажи, что погода плохая.

— Хорошо.

— И не сдавай кровь. Ни капли. Там тебе за неё ничего не заплатят такого, что стоило бы…

— Мам.

— Обещай.

— Я не могу ничего обещать. Я не знаю, что там.

Она закрыла глаза. Потом открыла.

— Тогда обещай, что вернёшься.

Он хотел сказать, что и этого обещать не может. Но она смотрела на него, и он увидел в её лице то, что видел в тоннеле в лице Дариуса, когда тот говорил «ляг на пол»: человек просит, зная, что просьба бесполезная, и просит всё равно, потому что больше ничего не может.

— Я вернусь, — сказал Лео.

Она кивнула, будто подписала документ. Поцеловала его в щёку, быстро, сухо, развернулась и пошла к выходу, мимо камер, не оборачиваясь. Он смотрел ей в спину, пока она не исчезла за стеклянными дверями.

На паспортном контроле пограничник долго смотрел в его паспорт, потом на экран, потом снова в паспорт.

— Карфакс, — сказал пограничник. — Стипендиат?

— Да.

— У меня сестра в лотерею три года подаёт. — Пограничник поставил штамп. — Удачи, парень. Ты там… В общем, удачи.

Лео так и не понял, что тот хотел сказать.

* * *

В Будё он прилетел через Осло, к вечеру. Аэропорт был маленький, ветреный, у самой воды, и с трапа Лео увидел горы: тёмные, острые, с белыми прожилками снега на вершинах, хотя на дворе стоял сентябрь. Воздух пах солью и керосином. Было холодно, по-настоящему холодно, не по-гамбургски сыро, а сухо и ясно. Он застегнул куртку до подбородка.

У выхода его ждал человек с табличкой. Табличка была чёрная, на ней серебром стояло: АКАДЕМИЯ ПРОДЛЕНИЯ. СТИПЕНДИАТЫ. Человек был смертный, молодой, вежливый, в чёрном пальто с пятью маленькими значками на лацкане: закрытый круг, ворон, капля, раковина, щит.

— Херр Фальк. Добро пожаловать в Норвегию. Две ночи в отеле, в понедельник в полночь паром. Остальные уже здесь, почти все. — Он посмотрел на «Холодок». — Это ваш багаж?

— Да.

— Понятно, — сказал человек и ничего больше не сказал. Это Лео в нём понравилось.

Отель «Нурлюс» стоял на набережной, восемь этажей стекла и светлого дерева. Академия выкупила его целиком на три дня. В лобби висел экран Lumen с трансляцией: кадры с прибытия стипендиатов, которые Lumen крутил по кругу. Лео увидел себя у входа в Фульсбюттель, с матерью под руку. Внизу бежала строка: Лео Фальк, Гамбург, 18. Донор с шестнадцати лет. Курьер Pulse. Его отец сдал кровь 312 раз. Он остановился и прочитал строку дважды. Откуда они знали про триста двенадцать? Вспомнил датчик дыма, кухню, холодильник с картой, и ему стало нехорошо.

— Ты Фальк? — спросил голос сзади. — Гамбургский курьер?

Он обернулся. Перед ним стоял светловолосый мальчик с круглым лицом, в свитере с оленями, с широкой улыбкой, которую Лео уже видел в трансляции. Оскар Линд из Мальмё.

— Я знаю, это странно, — сказал Оскар по-английски, быстро, глотая слова от волнения. — Я просто знаю всех. Всех стипендиатов всех Сезонов. Я веду таблицу с двенадцати лет. Тысяча триста кандидатов, двести шестьдесят стипендиатов, двести шестьдесят победителей, я знаю всех по именам. Ты пятнадцатый в этом году. Твой отец сдал триста двенадцать раз, это показывали. Это рекорд, ты знаешь? Среди семей стипендиатов. Предыдущий рекорд у отца Сельмы Ос, двести сорок.

— Сельмы, — повторил Лео.

— Сельмы Ос! Тромсё. Тринадцатый Сезон. Четвёртое место в финальном рейтинге, Продлена в Дом Корвин. — Глаза у Оскара загорелись. — Ты видел её видео? «Привет из Вечности»? Я его смотрел, наверное, сто раз. Она такая… Она настоящая. Понимаешь? Она чистила рыбу, а теперь живёт вечно. Это лучшая история Академии вообще. Ну, после Лизы Бреннер, может быть. Лиза тоже была донором, из Альтоны, это же у вас, в Гамбурге?

Лео посмотрел на Оскара. На его открытое, счастливое лицо. На свитер с оленями, который, наверное, связала бабушка.

— Да, — сказал он. — У нас.

— Её посты лучшие. Каждое воскресенье. Я ни одного не пропустил.

— Я тоже, — сказал Лео, хотя не видел ни одного.

За спиной у Оскара кто-то громко и сухо фыркнул.

— Он тебя заговорит до смерти, — сказала девушка, сидевшая в кресле у окна. Она сидела, подобрав ноги, с ноутбуком на коленях, в огромной чёрной толстовке с капюшоном, и смотрела на них поверх очков в тонкой оправе. Чёрные волосы до плеч, острое лицо, тени под глазами. — Он и меня заговорил. Два часа. Я теперь знаю, какой любимый цвет у каждого победителя девятого Сезона.

— Это важно! — сказал Оскар.

— Это не важно, — сказала девушка. — Нин. Шэньчжэнь. Ты пятнадцатый, я одиннадцатая. Добро пожаловать в цирк.

— Лео.

— Я знаю. Нас всех знают. — Нин повернула ноутбук экраном к нему. На экране была трансляция Lumen, их лобби, с камеры в углу под потолком: Лео и Оскар крупным планом, Нин сбоку в кресле. Картинка опаздывала на две секунды. Лео посмотрел вверх, в угол. Под потолком висел маленький белый шар. — Камеры тут везде. В номерах тоже. Я уже нашла три. Одну в датчике дыма.

— У меня дома тоже, — сказал Лео.

Нин посмотрела на него внимательно, будто впервые увидела.

— Да, — сказала она. — Я видела. Когда тебя тянули. Ты посмотрел прямо в неё. Единственный из двадцати. Остальные смотрели в телевизор.

Она закрыла ноутбук, легко, одной рукой.

— Пошли есть. Тут шведский стол, а я из принципа ем за всех, кто не доедет.

* * *

Два дня в Будё прошли так, будто их показывали в ускоренной перемотке. Ужины в длинном зале с видом на фьорд, где стипендиаты сидели за одним столом, а журналисты Lumen снимали их через стекло. Медосмотр в субботу: смертная медсестра с пятью значками на халате взяла у каждого анализы. У Лео три пробирки, у Оскара одну. Лео это заметил. Нин тоже заметила, он видел по её лицу. Интервью для Lumen, одно на каждого, по пятнадцать минут. Лео отвечал коротко, и девушка-интервьюер в конце сказала: «Ты не очень разговорчивый. Зрителям это нравится, загадочность». Он хотел сказать, что это не загадочность, а привычка не давать бесплатно того, за что можно получить деньги, но не сказал.

Двадцать человек. Прия из Мумбаи, тонкая и тихая, держалась рядом с Лео, потому что, как она сказала, «ты тоже не улыбаешься всё время». Матео из Сан-Паулу, огромный, весёлый, бывший грузчик, который пообещал всех научить играть в футбол «на снегу, если там бывает снег». Девушка из Лагоса, Адаэзе, которая плакала каждый вечер по телефону с матерью и каждое утро была самой собранной из всех. Парень из Ванкувера, Коннор, с бородой, единственный, кто старше двадцати. Девушка из Глазго, рыжая, очень шумная. Остальных Лео запомнил хуже, но запомнил. Это было похоже на первую смену на новом маршруте: сначала все адреса одинаковые, потом начинаешь различать подъезды.

О лотерее никто не говорил вслух. Только Нин, в воскресенье вечером, когда они вдвоём курили на балконе седьмого этажа, хотя Лео не курил, а у Нин сигареты были ментоловые и пахли зубной пастой.

— Я хотела посмотреть пул, — сказала она, глядя на фьорд. Над водой стоял тонкий месяц, и горы на том берегу были чёрными вырезками на тёмно-синем. — Перед лотереей. Ну, ты понимаешь. Из профессионального интереса.

— Посмотрела?

— Нет. — Она затянулась и выпустила дым в сторону моря. — Первый раз в жизни. «Мнемозина» меня не пустила. Вообще не пустила, я даже до ворот не дошла. Я в пятнадцать лет её щупала, и там были дыры, большие, как этот фьорд. А тут… как будто кто-то знал, что я приду. И ждал. — Она посмотрела на него. — Ты ведь тоже знаешь, что это не случайно? Ты считаешь. Я видела, как ты считал секунды на каждом имени. Ты шевелил губами.

Лео подумал о том, сколько ей можно сказать. Человек, который в пятнадцать лет взломал «Мнемозину». Человек, которого внесли в чёрный список, а потом вытащили в лотерею.

— У меня прочерк в рейтинге, — сказал он. — До сих пор. Сказали, калибровка.

Нин медленно повернулась к нему.

— Прочерк, — сказала она.

— Да.

— Покажи.

Он показал ей приложение. Кровный рейтинг: —. Статус: результат обрабатывается.Она смотрела на экран долго, приблизив его к самым очкам. Потом вернула ему телефон и молча докурила сигарету. Затушила о перила. Только после этого сказала:

— А у меня шестьсот девяносто четыре. Обычный. Меня взяли, чтобы я была на виду. Меня это даже успокаивает. Я понимаю, зачем я им. — Она посмотрела на его правую руку, на ладонь, которую он держал на перилах. — А зачем им ты, Гамбург, я не понимаю. И меня это совсем не успокаивает.

Она смотрела на его ладонь. Там, где пять дней назад был порез до запястья, не было ничего. Она этого знать не могла. Но она смотрела так, будто знала.

— Что? — сказал он.

— Ничего, — сказала Нин. — У тебя хорошие руки. Для курьера. Ни одной мозоли. Пошли, холодно.

* * *

Чёрный паром отходил в полночь с понедельника на вторник.

Он стоял у дальнего причала, в стороне от рыбацких лодок и туристических катеров, длинный, низкий и совершенно чёрный: чёрный корпус, чёрные надстройки, тонированные окна. На борту не было ни названия, ни номера. Только на трубе пять маленьких серебряных значков в ряд. Лео подумал, что паром похож на похоронную ладью, и тут же разозлился на себя за эту мысль, потому что она была слишком очевидной. Увидел, что Оскар, который стоял рядом, с восторгом снимает паром на телефон, и разозлился ещё больше, сам не зная на кого.

Внутри было тепло и тихо. Мягкие кресла, тёмное дерево, длинные окна. Стюарды с пятью значками разносили горячий шоколад. Шоколад был очень хороший, Лео выпил две чашки и ни разу в жизни такого не пил.

Паром отошёл без гудка. Огни Будё медленно уехали назад и стали маленькими.

Через час Оскар уснул в кресле, обняв рюкзак. Прия читала. Матео играл в карты с Коннором и девушкой из Глазго и проигрывал. Нин сидела в углу с ноутбуком, который не ловил сеть, и что-то быстро печатала, без интернета. Лео не мог сидеть. Он вышел на палубу.

Ветер ударил в лицо холодом и солью. Палуба была мокрая, под ногами гудели двигатели. Вокруг была только темнота, и вода, чёрная, тяжёлая, с белыми гребнями, которые вспыхивали в свете кормовых огней и пропадали. Небо было чистое, в звёздах, каких он никогда не видел в Гамбурге, где ночью светит весь город.

Потом небо начало светиться.

Сначала Лео подумал, что это облако, подсвеченное снизу. Облако стало зелёным, бледным, как фосфор на часах, и поползло по небу, вытягиваясь в ленту. Лента колыхнулась, как занавеска на сквозняке, и по её нижнему краю пробежала розовая кромка. Потом рядом зажглась вторая, ярче, и третья, и через минуту над всем морем, от горизонта до горизонта, шевелилось светящееся полотно, медленное, бесшумное и такое огромное, что Лео пришлось ухватиться за поручень, потому что от него закружилась голова.

Он видел это в трансляциях. В рекламе Сезона на Реепербане, на экране над кинотеатром, под надписью Вечность доступна каждому. Он думал, что это компьютерная графика. Он стоял на мокрой палубе, задрав голову, и забыл всё: Эберта, прочерк, «Меридиан», тоннель, пепел на перилах. Он просто смотрел. Это было первое за много лет, что ему не хотелось посчитать.

— Красиво, правда? — сказал Оскар рядом. Лео не слышал, как тот вышел. Оскар стоял в куртке поверх свитера с оленями, с покрасневшим от ветра носом, и смотрел вверх с таким лицом, как будто молился. — Сельма в своём видео стояла под таким же. Я теперь понимаю, почему она так улыбалась. Тут невозможно не улыбаться.

— Да, — сказал Лео.

— Ты знаешь, что я хочу больше всего? — Оскар не ждал ответа. — Не вечности даже. Ну, вечности тоже. Но больше всего я хочу её увидеть. Сельму. Сказать ей, что я смотрел её сто раз. Что из-за неё я подал в лотерею. Как ты думаешь, Продлённым разрешают встречаться с кандидатами?

Лео смотрел на него. На его открытое, счастливое, обветренное лицо под зелёным небом.

Ни один победитель из стипендиатов за восемь лет никому не позвонил. Только посты.

— Не знаю, — сказал он. — Может быть.

— Я спрошу, — сказал Оскар решительно. — Обязательно. В первую же неделю.

* * *

Карфакс показался в половине пятого утра.

Сначала это были огни. Россыпь огней низко над водой, впереди, как будто кто-то бросил на горизонт горсть углей. Огни поднялись, вытянулись, и стало видно, что это башни. Чёрные, стеклянные, тонкие, они стояли на тёмной массе острова, а от одной к другой высоко над землёй тянулись светящиеся нити. Галереи, понял Лео. Крытые стеклянные мосты, о которых писали в путеводителях Сезона. Они светились тёплым янтарём, как окна «Меридиана», только их было много, десятки, и весь остров был затянут этой янтарной паутиной.