Бездна

– Я… умереть за тебя готов, лишь бы!.. – задохнулся Егор.

– А я за тебя – нет! Между нами всё кончено!

Соснин услышал сдерживаемые рыдания, Марина плакала – где-то совсем рядом, за относительно тонкой полоской жести, но он не мог обнять ее, не мог прижать к себе и рассказать всё-всё-всё!..

– Тебя полиция ищет. Говорят, ты Квасцова ограбил и избил почти до смерти, – тревожно и приглушенно зазвенел отчаянием голос любимой девушки. – Что ты наделал, Егор?.. Зачем?!

– Я… Я… Я… – Егор стал хватать губами воздух. – Квас докажет, что это не я!

– К нему в больницу сегодня полицейские приходили. Он сказал им, что это ты избил…

В груди больно сжалось сердце. Егор впервые в жизни почувствовал его: вот оно – дрожит и неистово колотится, будто хочет выскочить и броситься наутек, навсегда оставив тело своего ненадежного хозяина.

– Маришка, я могу всё объяснить!

– Прощай…

Егор бросился вниз, он буквально падал, перемахивая через две-три ступени: сейчас следовало самому разыскать участкового. Пускай снова допрашивают Кваса! Только при Егоре! И Маргазова! Историка тоже нужно притащить! Он нормальный мужик, он докажет, что Квас гнал, как ололо! А Егор этому дебилу только помочь хотел!

Внизу что-то зашумело, будто прорвало речную дамбу. Егор свесился с перил, вглядываясь в проем между лестничными маршами. Виднелась блестящая, колышущаяся рябью поверхность. Она приближалась, вода наполняла подъезд с неимоверной скоростью. Нифига себе! Авария?! Трубы, что ли, прорвало?

Егор спустился еще на этаж и остановился. Снова свис, всматриваясь. Пугал вид поднимавшейся воды – бордовый, тягуче густой, непрозрачный.

Кровь, – догадался Егор. – Снова глюки. Снова, мать их, глюки!

А что, если?.. – Егор отчаянно ощерился и стал ждать.

Кровь хлынула на ступени, накрыв кроссы. Егор не шевельнулся – сейчас всё исчезнет! Вынырнет какой-нибудь хмырь и попросит замочить Маринку, а потом исчезнет!.. – Егор победоносно сплюнул в кровавую муть, вихрившуюся мелкими бурунчиками на неспокойной замусоренной окурками поверхности.

Кровью захлестнуло уже по грудь. Егор поднял руки и почувствовал, как тело неприятно покачивается под тугими и мощными струями подводного течения, будто желавшими утащить его в свой темный омут. Сейчас Егор между пятым и четвертым этажами, это ж какая там глубина до дна?..

Кровавый напор усилился, забурлил то здесь, то там, вздыбливаясь фонтанчиками, игриво поглаживавшими колени оцепеневшего Соснина.

Первый удар волны, добравшейся уже до задранного носа, отрезвил Егора, заставил его закашляться.

Захлебнулся! Натурально! По-настоящему! Если он продолжит торчать так и дальше, то просто утонет!

Ужас и бурный поток погнали Егора обратно, наверх. Замелькали коробки дверей чужих квартир. Егор на ходу обернулся, поймав взглядом то, как под кровавой толщей скрываются блеснувшие медью цифры. «27». Это же квартира Маринки! Всё кончено! Утонула!!!

Егор заорал страшным нечеловеческим криком.

Мокрые кроссовки предательски скользили. Егор срывался и падал на очередном повороте лестничной площадки, с головой бултыхался в кровавый бассейн, выныривал и, кое-как нащупав перила, тянул изнеможденное тело наверх; силы стремительно покидали его.

Вертикальная металлическая лестница и открытый люк на крышу возникли вдруг, как чудесное спасение! Единственное спасение!..

Участковый Крыгин торчал перед накрытым телом Соснина.

Из-под окровавленной простыни виднелись ноги Егора; в стоптанных ноунейм кроссах они покоились на сером щербатом асфальте тротуара как-то обыденно и совсем нестрашно. А покрытое с головой тело разбившегося парня находилось прямиком в центре громадной лужи, которая сейчас, по стечению обстоятельств, превратилась в жуткий кровосборник. Но перемещать труп Крыгин до окончания формальных процедур права не имел.

Рядом крутился высокий и худой, как смерть, пес с седым топорщившимся загривком. Он то и дело прикладывался языком к луже, но Крыгин шикал на него, отгоняя оборзевшую скотину, совершенно бессердечную и глухую к свершившемуся человеческому горю.

– Ну, пшёл! – замахивался Крыгин, и пес на время отступал, но уходить насовсем не собирался.

Стоявший рядом старший по дому – мелкий старикашка в майке-алкоголичке и больших очках, спущенных на нос, вздохнул. Крыгин вспомнил, что прервал опрос, когда отвлекся на псину.

– Так говорите, видели всё «от и до»?

– От и до, – с готовностью закивал старший, обрадовавшись, что про него наконец вспомнили. Он задрал голову и ткнул на крышу девятиэтажки. – Во-о-н оттуда он выскочил… И руками так… – старший по дому как смог изобразил гребки, – поплыл-поплыл будто. Как по воде! А сам – вниз пикирует, значится… А я обмер весь и гляжу! А он падает и грести все равно продолжает. Махает-махает! До самой земли грёб… И всё потом… Приземлился…

– И больше не шевелился? На асфальте?

– Парнишка-то? Не, не двинулся даже, – замотал головой старший и вздохнул, будто извиняясь за Егора. – Молча всё. Как шмякнулся – головой в лужу, ногами туда вот – так и замер. Мамки с колясками завизжали на детской площадке, я им крикнул, чтобы не подходили сюда. Они по домам разбежались.

Участковый невесело вздохнул. Старший кивнул и тоже за компанию вздохнул. Выдержав паузу вежливой скорби, он откашлялся:

– Паренек не из этого дома. Он сюда к девчушке приходил. К Мариночке. Григ ее фамилия. Из очень приличной семьи девочка. Двадцать седьмая квартира. А он – не наш.

– Да знаю, что не ваш, – вздохнул участковый. – С Сосниным мы хорошо знакомы… Были… На исправление шел парень. Жаль. Очень жаль.

Звенящий в ушах визг заставил Крыгина пригнуться. Старик-собеседник и вовсе козлом подскочил на месте, взбрыкнул тощими ногами в трико. Крыгин резво обернулся.

– Нельзя! – завопил он и бросился к воющей Марине, ничком лежащей на Егоре, спрятанном от этого, уже чужого для него мира, окрасившейся алым простыней. – Не положено!

Крыгин подхватил Марину под руки, бесцеремонно рванул на себя; она тут же обмякла тряпичной куклой.

– Губы побелели! Без сознания! – сообщил он растерявшемуся старшему. – Тащи быстро нашатырь!

– Не держу…

– Хоть что-нибудь тащи! – гаркнул Крыгин. – Мать твою! Сейчас еще одна загнется!

Испуганный старик убежал. Дрожащей рукой Крыгин снял фуражку, оттер пот; ухо словило хлюпанье.

Снова этот пес у лужи – вернулся и лакает кровь, да так жадно! Будто несчастный паренек только и ждал, чтобы принести себя в жертву! Будто жил лишь для того, чтобы утолить жажду какой-то безродной шавки! Которая даже не представляет, насколько всё сейчас плохо и неправильно! Насколько извращено и отторгаемо живой душой!

Они… эти птенцы… – У Крыгина выступили крупные слезы. – Они ж… по всем законам этого мира… должны были опериться и быть счастливы… Должны… просто обязаны были прожить долгую, непростую, но прекрасную жизнь! Вдвоем! Прожить! Обязательно! А не вот так!.. На прокорм псам!!!

Крыгин вскочил:

– А, ну, сука, фу, сказал! Или пристрелю! – он метнул в дворнягу здоровый камень. – Не приближайся к пацану, он и так намучился!

Пес дернул бежать. Крыгин торопливо оттер блестевшие глаза краем рукава и обернулся к бесчувственной Марине. Девушки на месте не оказалось.

– Господи!.. – всем телом вздрогнул полицейский, прикоснулся к кобуре зачем-то проверяя табельный пистолет.

Крыгин перекрестился, хотя всегда считал себя атеистом.

Глава 2. Голоса. Страдания не должны прекращаться

Нет страшней того чёрта, которого видишь только ты

Кочанов боялся. Но Егор был спокоен и светел: даже смерть не слишком жадно пожирала его, теперь уже вечную, молодость. Казалось, что друг просто ради хохмы забрался в корыто простенького гроба и вот сейчас подпрыгнет, усядется, свесив ноги, и засмеется, хитро поглядывая на Сашку.

Одет-то как по-дурацки… Пиджачок, рубашечка. Галстук еще этот у него идиотский! Директор овощебазы на минималках. Егорыч!.. Ты чё это? Совсем охренел умирать?..

У Кочанова по щеке скатилась щекочущая слеза. Хорошо, что тут многие плачут. Ну, кроме дебилов из Егорычевской школы. Для них тусовка в прощальном зале – это такой аттракцион “Похорони одноклассника”. Хотя, как лучший друг, Сашка знал, что у Соснина в классе ни с кем не было особого коннекта. Зато с Сашкой он был…

Они как сцепились с Егором за домом из-за рогатки, так после вместе и держались. Саня на три года старше, и тогда он здорово напихал нахальному шестилетке по пузу и “фанере”. Хотя драку закончили, потому что проигрывавший Егор вдруг заорал, пошел вперед “мельницей” и, удачно попав кулачком, тут же расквасил Сашке нос. Бились до первой крови, поэтому тут же прекратили. А на следующий день уже на крови (да, снова на крови) поклялись друг другу в вечной дружбе. И больше никогда не дрались. Никогда.

– Ой, Егорушка! – завопила мать покойника, и Сашка тут же опустил глаза.

Невыносимо видеть почерневшее лицо тёть Нади. К ней подошел сожитель. Ему будто стыдно за нее. Егор говорил, что Женёк – чморь. Оно и видно: кажется, даже не расстроился, что пасынок умер. Может, даже рад…

У Сашки до хрустнувшей боли сжались челюсти. Зачем вообще в прощальные залы впускать тех, кому всё равно? Это нужно запретить! Запретить здесь любое безразличие!

Орущая тёть Надя пауком вцепилась в край гроба, и Сашка боялся, что она сейчас вывалит Егора на кафель. Как безголовую куриную тушку.

Кочанов решил, что на кладбище он не поедет. Закапывать друга? – Ну, уж нет! Егор для него навсегда останется здесь, на земле, а не под ней.

Сашка подождал, пока полусумасшедшую от горя мать оттащат на кресла для “провожавших”, чтобы ваткой с удушающим нашатырем попытаться на время заткнуть ее фонтанировавшее горе.

Кочанов робко приблизился к мертвецу. Нужно было прощаться и валить. Начальник в СТОшке отпустил на час, не больше. Ему похер кто там сдох, когда коробка у “Патрика” до сих пор в разборе, а недовольный клиент их контору уже неделю фаллосами обкладывает, так и сказал.

Сердце предательски зашлось, и ком, тягучий и болезненно-громадный, подступил к самому горлу – вот и всё, Егорыч. Кочанов несмело прикоснулся к покоящейся восковой ладони друга, прикрывавшей другую, будто Соснин всем своим видом показывал, что хранил там какую-то большую тайну.

– Прощай…

Егор открыл мутные отсутствующие глаза. Они смотрели сквозь Кочанова: безразлично, неузнавающе, холодно; прожигая нестерпимой пустотой и противоестественностью. Сашка дернулся, сильно подавшись назад, да так, что случайно двинул локтем по ребрам какого-то охнувшего Соснинского одноклассника.

Школота, что потупее, не удержалась, загыгыкала. Кочанов молча развернулся, оттолкнул сморщившегося от боли пацана и почти выбежал из-под давящего пресса торжества монументальности мертвого над эфирной зыбкостью живого.

На крыльце зала прощаний дымил Костя-Смартфон. Сашка хотел прошмыгнуть мимо, но Смарт его уже заметил.

– Вот так вот, брат, – тускло констатировал дядька Егора, вместо приветствия.

– Да уж, – согласился Сашка.

Смарт приглашающе махнул рукой с сигаретой – потрындим о том о сем, но Кочанов мотнул головой:

– Отпросился. Вместо обеда. Не могу. Штрафанут.

Смарт понимающе кивнул:

– Скотины буржуйские… Ничего человеческого.

Костя затушил бычок, сплюнул под ноги и ушел в зал.

Сашка в последний раз коротко взглянул на видневшийся отсюда кусочек гроба на мраморном основании с кляксами пошлых умирающих гвоздик: лежит, Егорыч? Лежит… А куда он теперь денется?..

Костя отыскал глазами сестру: Надя, с красными, будто надорванными, белками глаз, не мигая полулежала в кресле. Ее взгляд был прикован к матовому лицу Егора.

Снова истерила, – догадался Костя. – Снова откачивали.

Вот, может, поэтому у него нет и не будет семьи. Не нужно умирать вместе со своим мертвецом. Родители их с Надькой ушли рано, как-то кучно получилось, успело отболеть, поэтому Костя не боялся будущего, каким бы оно хреновым ни грезилось. Вместе с крышкой гроба Смарта просто схлопнется его крохотная вселенная. Как крышка чехла. Хлоп! И всё…

Надька всегда говорила, что он равнодушный. Да и поебать… Будто сеструха не равнодушная! Притащила Женька́ на хату, положила в кровать под бочок: слушай сыночек, как мамашка по загнувшемуся на зоне папашке скорбит! Может, племяш именно из-за этого на учет мусорской загремел? Ведь нормально же двигался пацан! Костя ему даже мозги пару раз вправлял, на правах дядьки, когда тот повадился левые мобилы к нему в каморку таскать. Прислушался пацан: с девчонкой задружил. Красиво задружил: розы-мимозы, селфи-шмелфи, по кафешкам целовались, он жениться даже собрался сразу после армии…

– Вот так вот, брат, – снова невольно вырвалось у Смарта. – Не фартануло.

Подошел Женёк. Своей этой шаркающей походочкой, будто в штаны наложил. Видел себя жиганом, хотя по природе своей таксист обыкновенный, из тех, которые “я за баранкой чисто для души”.

– Щас малого закопаем, пойду – наведу шуму, – вальяжно процедил он, не переставая лапать глазами сгрудившийся у колонны табунчик кобылок из класса Егора. Типичная мразь. – Разборки у меня тут с одними нарисовались…

Смарт безучастно кивнул: балаболу балаболово.

– Я считаю, что из-за девахи этой своей Егор того… тапки скинул… Точнее, по ее прихоти, или как там правильней выразиться… Короче, Маринка его на слабо взяла, чтобы он с крыши дернул… Ну, типа, доведение до этого… ну, самоубийства… намеренного.

– Не нашлась девочка?

– Нет, конечно. Родичи ее где-нибудь на съемной хате затарили, чтобы я не выловил. Но ты же меня знаешь! Я ж бультерьер! Если схватил – отпущу только с мясом. Так что, прячь – не прячь.

Женёк вальяжно приземлился на кресло, совершенно позабыв о том, где и зачем он находится; потянул за руку и Смарта:

– Падай.

Костя не стал сопротивляться, присел, не выпуская из вида окаменевшее лицо сестры; пускай побудет одна, если что, он рядом.

– Я уже пересёкся с папанькой. Такой пухлый дядя. Бородатый, как козёл. Вроде как ученый какой-то. Бездарь, в общем. Только книжки свои читает.

– О чем базарили?

– О бизнесе, – надменно процедил Женёк и осклабился. – Я ему сразу предложил деловое предложение: он мне бабосики, а я делаю так, что Надька шум не поднимает. И пускай они свою дочку на хату обратно тащат. А чё? Все равно Егора не воскресишь уже.

– А ты уверен, что Марина эта вообще при делах?

– Конечно, – таинственно хмыкнул Женёк. – На записи с домофона все доказательства! Хоть жопой жуй!

– Какие? – заинтересовался Костя.

– Егор на видео есть, а девки нет. Будто ее специально стерли!

– В смысле? – недопонял Смарт.

– В коромысле! – передразнил ликующий хахаль. – Девчонка эта на камере домофонной засветилась только когда из школы пришла! И на внутриподъездной камере она есть – там, где в лифт заходит! А дальше – типа, мистика! – скривил харю Женёк, всем своим видом показывая презрение к дешевым уловкам. – Нет ее ни на одном кадре больше! Тогда как же она из хаты выбралась, чтобы пропасть? Тоже следом спрыгнула? – Женёк кивнул на гроб. – Не вариант. Вон, один уже лежит.

Костя чуть не заехал мудаку по челюсти, но сдержался.

– Может переоделась?

– Думаешь, менты тупее тебя?

– А Егор? Светанулся на внутриподъездной камере ?

– Лично не видел, но Надька опознала его, когда в полицию вызвали: бегал, сказала, как шибзданутый по ступенькам. Вниз, вверх. Орал что-то, падал, кувыркался, все ноги расхерачил до крови…

– Совсем один бегал?

– Говорит, совсем.

Костя вздохнул, Женёк остановился, чтобы переждать, и снова затарахтел:

– А я Надьке сразу сказал, что сынок её сторчался. Ну, в каком угаре нужно быть, чтобы бабуське в труселя полезть, Костян? Еще и на меня бросался, обезьяныш. Я его притушил маленько, на хату отвез, чтобы Надька своими глазами посмотрела в каком он виде на районе шараебится. А она обиделась сначала даже. Прикинь? Думала, что его отравили, а я на него гоню! Ага, печенькой отравился, конечно!

– Да, уж… – пробурчал Костя. Было тошно слушать, как этот по сути посторонний хмырь сливает его племяша, его родную кровь… Как там говорят? – О покойниках или хорошо, или ничего, кроме правды. А правдой в Женьковском пиздеже и не пахло. – Значит, думаешь, прячут родичи подружку Егорки нашего? – съехал с неприятной темы Смарт.

– Да сто баллов! Профессор бабла тележку завёз куда следует! Чтобы улики потерли! Вот и вся фентази.

– Странно как-то. Ну, а ты-то что своему учёному хочешь предъявить?

– Имеется идея одна. Я чую! Там что-то такое было… компроматное на хате у подруги, что дочка эта профессорская на “малолетку”, как пить дать, у меня заедет! Жека-бультерьер всё разнюхает, а потом компромат – в Следственный комитет, Бастрыкину. Если, конечно, папанька не выкупит. По ночному праздничному тарифу. А может на тачку его махну. Я еще думаю.

“Ну, давай, разнюхивай, ушлепок. Только отвали уже, бультерьер, мля. Инвалид мозга”.

– Слушай, а ведь Егор в тот день и к тебе заходил? – встрепенулся Женёк.

– Было дело, – смутился Костя. – Забегал после школы, баблишко на “Колу” просил.

– Так он в тот день в школе не был, – впился испытующим взглядом Женёк.

– А я чё знал что ли? Он сказал “в школе”, мне пох, – отсек нахмурившийся Смарт. – В школе, значит, в школе. Это вообще-то твоя обязанность была – проверять, где пацан. Или ты решил только Надьку драть, да домашние пельмени жрать?

– Чё ты, – сразу отстал хмырь.

– Ничё, – поднялся Костя. – Я тебе не профессорская дочка, чтобы мне на хвост падать. Я ментам всё сказал, что знал. У них ко мне вопросов – ноль! Ты единственный доебался!

– Да я чисто для общей картины, – стал оправдываться смутившийся Женёк.

– Да пошел ты со своей картиной в щель!..

В воздухе зашипело. Это голос – переломанный, в каждой интонации, в каждом звуке, будто жертва аварии на высокогорном серпантине – прорывался сквозь мембрану динамика под сводом просторного гулкого зала.

“Уважаемые скорбящие, – глухо и монотонно заскрипел голос. – Если вы желаете присоединиться к покойному, то следуйте за…”, – фраза оборвалась внезапно, оставив после себя звенящую тишину смолкшего, как один, собрания.

Костя перевел ошарашенный взгляд на сестру, та уже впившись в него ненормальным взглядом помешанной, как рыба – пусто и беззвучно – одними губами кричала: “ЭТО ЖЕ ОН!”. Да, Смарт и сам услышал.

Голос, только что смолкший над головами собравшихся, без сомнения принадлежал Егору…

Чья это была дебильная шутка, так и не узнали. На поднявшийся шум в зал выскочила администратор, и стала орать в ответ, что морг тут ни при чем, у них в фонотеке только утвержденные руководством записи траурных мелодий, и проверяйте лучше вашу оскотинившуюся молодежь со своими пранками, и всё в таком духе.

Наде совсем сделалось плохо, и вместо кладбища, ее экстренно увезли на “Скорой”.

После похорон Костя хотел нажраться, но помянул племяша “на сухую” и быстро свалил из кафешки: что-то злое и недоброе сидело на плече и не хотело стряхиваться, как бы Смарт ни пытался затерять свое поджарое тело в толчее вечерней суеты.

Голова раскалывалась от бессмысленного неоправданного ничем отчаяния: неужели тебе так жалко Егора?! Да, несомненно, жалко. Но терзало совсем не то…

Костя отчетливо понимал, что ядром его чувства являлась не горечь утраты, а, напротив, страдание от того, что случившаяся трагедия с племянником, приоткрыла незаметную доселе дверь, за которой стоял гость. Пугающий и непрошеный, наглый и неотвратимый, как сама Смерть. Но он не был Смертью. Тогда кем или чем?! Что могло пугать больше Смерти?!

Боже, что я такое думаю?! Наверное, так и сходят с ума?!

Смарт резко остановился, тут же получил толчок от врезавшегося курьера с громадным синим коробом за спиной, промолчал в ответ на брошенное извинение и стал пристально вглядываться в лица спешащих пешеходов – таких разных, и одинаковых одновременно.

Неужели они ЭТОГО совсем не чувствовали?!

Неужели им не хотелось, как ему, прямо сейчас утонуть и дохлому залечь в самом глубоком омуте под замшелой корягой, чтобы потом покрыться илом и тиной, безвестием, что сможет растворить в вечности, спрятав от так напугавшего его гостя?

Расталкивая пешеходов, Костя, как шальной, рванул по тротуару.

Пускай думают всё, что им влезет. Сейчас, главное, добраться до кухни – все-таки придется нажраться до потери пульса. А утром отпустит. Обязательно отпустит! Потому что после того, как Костя форматнётся, будет тошнить и трясти. Еще башня отвалится, и это хорошо. Такая башня, какая сейчас сидит на плечах, Косте нахрен не нужна. В ней что-то завелось…

…В руках Кости оказался мобильник; он пьяно скорчил мордочку, пытаясь сфокусироваться на айфоне: уже звал всех своих баб на потрахушки?.. Стоп! Бляха-муха! Это же Егоркин девайс! Который он притащил на разблокировку. Сука-а…

Костя заплакал. Не стесняясь, не пытаясь вытирать капавшие на клеенку крохотного кухонного столика слезы. Железяка осталась, а человек уже на минусовом уровне в горизонтальном положении.

Смарт замахнулся, чтобы швырнуть мобильник в открытое, почерневшее от ночного часа, окно. Экран вспыхнул ярким, магнитным, алым.

– Нихэ себе, – удивился Костя, вытер глаза и вгляделся в появившееся изображение.

На экране мельтешили двое – грязная замшелая девка и бородатый урод с культей. Они морщились и смешно уэкали, с трудом сдерживая рвоту.

“Не… ну, правда, щегол, ты свою кильку в говне что ли замочил на месяцок?” – мычал дедок.

– Это что еще за поеботина? – пьяненько хмыкнул Костя и пристроил айфон к пустой бутылке на столе…

… Прятаться лучше всего оказалось под пледом. Он плотно накрывал по всему периметру, поэтому присутствие незваного гостя хоть и просачивалось сквозь ткань, но зато его главные – самые чувствительные и пугающие – вибрации не касались липкой, потной кожи.

Смарт задержал сбивавшееся дыхание, чтобы прислушаться.

Проклятье! Так и есть, стоит! Стоит прямо перед его носом, в кромешном мраке!

Их разделяла лишь ткань пледа. Костя слышал тяжелое, злое сопение. Егор? Почему-то представлялся оживший труп племянника. Тогда зачем он дышал? Чтобы притвориться живым? Выманивает!.. – промелькнула судорожная мысль.

– Егор, если это ты… пожалуйста, уходи к себе… – дрожа шепотом попросил Костя и зажмурился.

Тишина продолжала вибрировать острыми волнами угнетающего сиплого клекота, но ответа не последовало. Зато под шагами неизвестного защелкал пол, скрипнул передвигаемый стул, тонко звякнули ложки, зашелестела сталь поварского ножа.

Смарт завизжал, как жертвенный козел и вынырнув из-под пледа, бросился бежать, намереваясь выскочить во входную дверь. Ударился лицом, обожгло нестерпимой болью. Плевать! Однако на ходу в мыслях вспыхнуло чудовищное: это же не моя квартира! Боже, где я?! Где?!

В очертаниях чужого, резко раздавшегося в стороны, коридора скрывалось что-то узнаваемое, но высокие стены, потолок и пол, пульсировавшие вывернутой наизнанку плотью, скорее походили на громадную кишку или то, что Костя вдруг увидел на экране украденного племянником смартфона – взрыв, превративший живого секунду назад человека в однородную мясную массу…

Коридор показался бесконечным. Костю никто не преследовал, но от того спокойнее не становилось. Ноги то и дело скользили по густой красной субстанции. В легких заканчивался горячий режущий воздух. Наконец Смарт застонал и бессильно плюхнулся на грудь, тяжело поводя боками, как загнанная лошадь.

В воздухе нестерпимо воняло болью.

Он отчетливо это отметил в своей всё еще хмельной, кружившейся голове, хотя оцепеневший от паники мозг был до макушки забит мусором лихорадочных оборванных мыслей. К панике примешалось еще одно пугавшее, неожиданное чувство – хотелось страдать. Непременно страдать так, как это случилось тогда – в спрятанном и запрещенном самому себе же прошлом. Когда ножом по ране – до сладостного исступления; когда кулаком о камень в надежде, что сломан еще один палец; когда жизнь – вакуум, в котором тут же задыхаешься, лишь стоит погрузиться в глубины намеренно стертой памяти… Смарта преследовал не Егор…

– Юлька!!!

…Костя залюбовался: какая же Юлька все-таки у него конфетка. Бирюзовые плавочки любимой съелись упругими, оголившимися булочками, и она это чувствовала. Но ей нравилось знать, что Смарт не сводит с них завороженных, пьяных от страстного вожделения глаз.

– Прекрати пялиться, – кокетливо попросила она, но продолжила красоваться, даже не прикоснувшись к попке.

Она сделала уверенный шаг, в глубину, и плавки вместе с булочками, к досаде Смарта, скрылись под юрким течением протоки.