Бездна

– Я… умереть за тебя готов, лишь бы!.. – задохнулся Егор.

– А я за тебя – нет! Между нами всё кончено!

Соснин услышал сдерживаемые рыдания, Марина плакала – где-то совсем рядом, за относительно тонкой полоской жести, но он не мог обнять ее, не мог прижать к себе и рассказать всё-всё-всё!..

– Тебя полиция ищет. Говорят, ты Квасцова ограбил и избил почти до смерти, – тревожно и приглушенно зазвенел отчаянием голос любимой девушки. – Что ты наделал, Егор?.. Зачем?!

– Я… Я… Я… – Егор стал хватать губами воздух. – Квас докажет, что это не я!

– К нему в больницу сегодня полицейские приходили. Он сказал им, что это ты избил…

В груди больно сжалось сердце. Егор впервые в жизни почувствовал его: вот оно – дрожит и неистово колотится, будто хочет выскочить и броситься наутек, навсегда оставив тело своего ненадежного хозяина.

– Маришка, я могу всё объяснить!

– Прощай…

Егор бросился вниз, он буквально падал, перемахивая через две-три ступени: сейчас следовало самому разыскать участкового. Пускай снова допрашивают Кваса! Только при Егоре! И Маргазова! Историка тоже нужно притащить! Он нормальный мужик, он докажет, что Квас гнал, как ололо! А Егор этому дебилу только помочь хотел!

Внизу что-то зашумело, будто прорвало речную дамбу. Егор свесился с перил, вглядываясь в проем между лестничными маршами. Виднелась блестящая, колышущаяся рябью поверхность. Она приближалась, вода наполняла подъезд с неимоверной скоростью. Нифига себе! Авария?! Трубы, что ли, прорвало?

Егор спустился еще на этаж и остановился. Снова свис, всматриваясь. Пугал вид поднимавшейся воды – бордовый, тягуче густой, непрозрачный.

Кровь, – догадался Егор. – Снова глюки. Снова, мать их, глюки!

А что, если?.. – Егор отчаянно ощерился и стал ждать.

Кровь хлынула на ступени, накрыв кроссы. Егор не шевельнулся – сейчас всё исчезнет! Вынырнет какой-нибудь хмырь и попросит замочить Маринку, а потом исчезнет!.. – Егор победоносно сплюнул в кровавую муть, вихрившуюся мелкими бурунчиками на неспокойной замусоренной окурками поверхности.

Кровью захлестнуло уже по грудь. Егор поднял руки и почувствовал, как тело неприятно покачивается под тугими и мощными струями подводного течения, будто желавшими утащить его в свой темный омут. Сейчас Егор между пятым и четвертым этажами, это ж какая там глубина до дна?..

Кровавый напор усилился, забурлил то здесь, то там, вздыбливаясь фонтанчиками, игриво поглаживавшими колени оцепеневшего Соснина.

Первый удар волны, добравшейся уже до задранного носа, отрезвил Егора, заставил его закашляться.

Захлебнулся! Натурально! По-настоящему! Если он продолжит торчать так и дальше, то просто утонет!

Ужас и бурный поток погнали Егора обратно, наверх. Замелькали коробки дверей чужих квартир. Егор на ходу обернулся, поймав взглядом то, как под кровавой толщей скрываются блеснувшие медью цифры. «27». Это же квартира Маринки! Всё кончено! Утонула!!!

Егор заорал страшным нечеловеческим криком.

Мокрые кроссовки предательски скользили. Егор срывался и падал на очередном повороте лестничной площадки, с головой бултыхался в кровавый бассейн, выныривал и, кое-как нащупав перила, тянул изнеможденное тело наверх; силы стремительно покидали его.

Вертикальная металлическая лестница и открытый люк на крышу возникли вдруг, как чудесное спасение! Единственное спасение!..

Участковый Крыгин торчал перед накрытым телом Соснина.

Из-под окровавленной простыни виднелись ноги Егора; в стоптанных ноунейм кроссах они покоились на сером щербатом асфальте тротуара как-то обыденно и совсем нестрашно. А покрытое с головой тело разбившегося парня находилось прямиком в центре громадной лужи, которая сейчас, по стечению обстоятельств, превратилась в жуткий кровосборник. Но перемещать труп Крыгин до окончания формальных процедур права не имел.

Рядом крутился высокий и худой, как смерть, пес с седым топорщившимся загривком. Он то и дело прикладывался языком к луже, но Крыгин шикал на него, отгоняя оборзевшую скотину, совершенно бессердечную и глухую к свершившемуся человеческому горю.

– Ну, пшёл! – замахивался Крыгин, и пес на время отступал, но уходить насовсем не собирался.

Стоявший рядом старший по дому – мелкий старикашка в майке-алкоголичке и больших очках, спущенных на нос, вздохнул. Крыгин вспомнил, что прервал опрос, когда отвлекся на псину.

– Так говорите, видели всё «от и до»?

– От и до, – с готовностью закивал старший, обрадовавшись, что про него наконец вспомнили. Он задрал голову и ткнул на крышу девятиэтажки. – Во-о-н оттуда он выскочил… И руками так… – старший по дому как смог изобразил гребки, – поплыл-поплыл будто. Как по воде! А сам – вниз пикирует, значится… А я обмер весь и гляжу! А он падает и грести все равно продолжает. Махает-махает! До самой земли грёб… И всё потом… Приземлился…

– И больше не шевелился? На асфальте?

– Парнишка-то? Не, не двинулся даже, – замотал головой старший и вздохнул, будто извиняясь за Егора. – Молча всё. Как шмякнулся – головой в лужу, ногами туда вот – так и замер. Мамки с колясками завизжали на детской площадке, я им крикнул, чтобы не подходили сюда. Они по домам разбежались.

Участковый невесело вздохнул. Старший кивнул и тоже за компанию вздохнул. Выдержав паузу вежливой скорби, он откашлялся:

– Паренек не из этого дома. Он сюда к девчушке приходил. К Мариночке. Григ ее фамилия. Из очень приличной семьи девочка. Двадцать седьмая квартира. А он – не наш.

– Да знаю, что не ваш, – вздохнул участковый. – С Сосниным мы хорошо знакомы… Были… На исправление шел парень. Жаль. Очень жаль.

Звенящий в ушах визг заставил Крыгина пригнуться. Старик-собеседник и вовсе козлом подскочил на месте, взбрыкнул тощими ногами в трико. Крыгин резво обернулся.

– Нельзя! – завопил он и бросился к воющей Марине, ничком лежащей на Егоре, спрятанном от этого, уже чужого для него мира, окрасившейся алым простыней. – Не положено!

Крыгин подхватил Марину под руки, бесцеремонно рванул на себя; она тут же обмякла тряпичной куклой.

– Губы побелели! Без сознания! – сообщил он растерявшемуся старшему. – Тащи быстро нашатырь!

– Не держу…

– Хоть что-нибудь тащи! – гаркнул Крыгин. – Мать твою! Сейчас еще одна загнется!

Испуганный старик убежал. Дрожащей рукой Крыгин снял фуражку, оттер пот; ухо словило хлюпанье.

Снова этот пес у лужи – вернулся и лакает кровь, да так жадно! Будто несчастный паренек только и ждал, чтобы принести себя в жертву! Будто жил лишь для того, чтобы утолить жажду какой-то безродной шавки! Которая даже не представляет, насколько всё сейчас плохо и неправильно! Насколько извращено и отторгаемо живой душой!

Они… эти птенцы… – У Крыгина выступили крупные слезы. – Они ж… по всем законам этого мира… должны были опериться и быть счастливы… Должны… просто обязаны были прожить долгую, непростую, но прекрасную жизнь! Вдвоем! Прожить! Обязательно! А не вот так!.. На прокорм псам!!!

Крыгин вскочил:

– А, ну, сука, фу, сказал! Или пристрелю! – он метнул в дворнягу здоровый камень. – Не приближайся к пацану, он и так намучился!

Пес дернул бежать. Крыгин торопливо оттер блестевшие глаза краем рукава и обернулся к бесчувственной Марине. Девушки на месте не оказалось.

– Господи!.. – всем телом вздрогнул полицейский, прикоснулся к кобуре зачем-то проверяя табельный пистолет.

Крыгин перекрестился, хотя всегда считал себя атеистом.